Страшная сила Гарина Дия
– Конечно, могу!
Пятнышко голубоватого света перестало слепить меня, и переместилось на встроенный в стену железный рычаг, которого я в панике не заметила. Ухватившись за него, Крешин навалился сверху всем весом, и под терзающий уши скрип металлический прут с натугой двинулся вниз. А потом вдруг заупрямился, замер в секундной неподвижности, и под громкое ругательство напрягшегося олигарха обломился в пяти сантиметрах от основания.
– Мама дорогая… – прошептала я, прислоняясь к шершавой стене и покрываясь сакраментальным холодным потом. – Роди меня обратно…
Мы сидели у замуровавшей нас стены, тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть немного согреться в незаметно подкравшемся холоде. Сколько времени прошло с момента нашего пленения оставалось тайной не меньшей, чем тайна «золота партии». Сотовые давным-давно разрядились в тщетных попытках связать нас с внешним миром, ненадолго пережив фонарик-брелок. Чертовы китайские батарейки! И Крешин тоже хорош! Денег, что ли, на японские пожалел, миллионер хренов?..
– А нас точно не услышат? – наверно в сотый раз переспросила я, чтобы только избавится от тишины, давящей не хуже могильного камня.
– Точнее не бывает, – устало отозвался Крешин. – Здесь абсолютная звукоизоляция, можешь поверить…
– Верю. Как вождю всех времен и народов верю, Витенька. Но лучше бы ты ошибался…
– Конечно лучше, кто ж спорит.
Мы перешли «на ты» почти сразу. Как только поняли, что шансов выбраться отсюда, у нас нет никаких. Согласитесь, что перспектива совместного протягивания ног сближает куда сильнее, чем питье на брудершафт.
– Господи, и зачем только я…
Не успела я перечислить все то, что мне не следовало бы делать сегодня, и в течение последних нескольких лет, как почувствовала, что меня прерывают самым наглым образом. Ужом вывернувшись из крепких мужских объятий, я отбежала вглубь коридора, всего несколько раз стукнувшись о бетон, и с безопасного расстояния предупредила:
– Не доводи меня до греха, Витенька!
– В каком смысле? – Тихие шаги медленно, но верно приближались.
– В таком, что могу нечаянно шею тебе свернуть. Ненавижу, когда меня используют!
– Всех нас используют. Такова жизнь.
– В таком случае, предпочитаю, чтобы меня использовали по прямому назначению, – опрометчиво заявила я, все дальше углубляясь в недра невидимого коридора.
– Так я вроде и собирался, – чернота рассмеялась голосом Крешина.
– А по-моему, ты меня как лекарство от страха использовать собирался, – возразила я не сбавляя шага. Левая рука легко касалась стены, и только царапавшая пальцы шершавая поверхность убеждала, что это – не кошмарный сон.
– И куда ты собираешься убежать? Там тупик. Я же говорил…
– Говорил он… А на хрена тогда такой подземный ход, если он тупиком заканчивается?!
– Не знаю. Наверное, достроить не успели.. Думаю, здесь планировали сделать бункер на случай ядерной войны… Послушай, Ника. Кончай эти кошки-мышки. Я прекрасно знаю, что ты можешь меня морским узлом завязать. Так зачем эти гимназистские штучки? Врежь мне, если ты против. Только учти, что нам осталось от силы несколько дней. И совсем невеселых. А посему положительные эмоции ни тебе, ни мне не помешают.
Я уже открыла рот, чтобы высказать этому озабоченному типу все, что думаю, как мой лоб, издав металлический звук, врезался в возникшую впереди преграду. Надо же! Я-то думала что выражение «железный лоб» употребляется только в переносном смысле, а у самой… Однако быстрое ощупывание тупика убедило меня в том, что со лбом моим все в порядке. Просто я со всего маху врезалась в перекрывшую коридор от стены до стены металлическую дверь… Дверь?! Тогда какой же это тупик?
– Ничего не понимаю, – пробормотал Крешин после того, как все-таки довел меня до греха, и получил удар ниже пояса, сопровождаемый рассказом о моей находке. – Ничего не понимаю. Я прекрасно помню – тут была глухая стена. А теперь…
– А теперь не глухая. Значит, будем надеяться, что за ней люди тоже не глухие, – заявила я, и что есть сил забарабанила в дверь, наполняя коридор жутким грохотом.
Мы стучали. Стучали долго. А в ответ, как и положено, – тишина. Ни вопроса «Кто там», ни лязга открываемых замков, ни недовольного ворчания «ходят тут всякие»… Потом на мгновенье мне показалось, что тишина за дверью из равнодушной стала задумчивой, как будто решала впустить незваных гостей на эту сторону, или оставить умирать по ту. А в следующий миг дверь поддалась, и резко распахнулась. Яркий, ударивший по привыкшим к темноте глазам, свет ослепил, заставляя прикрыться отбитой о железо рукой.
– Виктор Николаевич? Вот так сюрприз! – Сухой старческий смешок заставил меня опустить руку.
Передо мной стоял невысокий, почти совсем седой человек; на первый взгляд – безобидный дедушка из тех, что с упоением забивают козла в городских парках. На первый взгляд. А второй я бросить не успела, потому что Крешин подался веред, как будто собирался закрыть меня от распахнувшего дверь пожилого мужчины. Наверное, он сам не осознавал что делает, но со стороны это выглядело именно так.
– Точно сюрприз, дядюшка. – В голосе олигарха удивление мешалось с настороженностью. – А я-то думал, что про этот ход только мне известно… Вот, Нику Валерьевну на экскурсию повел, да не сумел обратно вывести. Механизм сломался, и…
– Ясно, – отрезал странный дед.
Дед… А ведь Павла из ресторана тоже какой-то «дед» на разговор вызывал. Интересно…
– Пойдемте, я провожу вас, – сухо и равнодушно, как будто ничего необычного не произошло, приказал «дед». И, лишнего раза не обернувшись, пошел по залитому светом коридору. Быстро переглянувшись, мы с Крешиным поспешили за ним.
Ничего интересного, кроме немыслимого числа поворотов, изредка попадавшихся навстречу людей в белых халатах, а также массивных дверей (некоторые с круглыми как на подводных лодках вентилями), я не увидела. И кроме работающей вентиляции и приглушенных прорезиненным покрытием шагов ничего интересного не услышала. Пока наш невозмутимый проводник не нарушил молчание:
– Хотите знать, где находитесь, госпожа Евсеева?
– Не отказалась бы.
– Это лаборатория комбината. Как вы понимаете, секретная. Не так давно нам был сделан правительственный заказ, который в случае успеха повысит обороноспособность страны в десятки, если не в сотни раз. Верно, Виктор Николаевич?
– Верно, Анатолий Васильевич. – Крешин вымученно улыбнулся. – Я только не подозревал, что с другой стороны лаборатория примыкает к «моему» подземному ходу…
– О, мы совсем недавно поставили эту дверь. Площадей не хватало. Вот и пришлось у твоего коридорчика немного отхватить…
– Понятно.
– А вам, госпожа Евсеева, понятно… – Анатолий Васильевич резко остановился и уперся в меня тяжелым взглядом. – Что это – государственная тайна? И от вашего молчания зависит…
– А? Что? Где? – Я дико завращала глазами. – О чем это вы? Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не…
– Вот и отлично! – «Дед» снизошел до похлопывания моего плеча. – А теперь не пора ли вам на свежий воздух?
Возражений не последовало.
Глава пятая
На свежий воздух мы выбрались, поднявшись по железной лесенке, миновав пост бдительной охраны и проскользнув через несколько металлических дверей разной степени ржавости. Двери Анатолий Васильевич отпирал самыми обыкновенными «амбарными» ключами, болтающимися на общей связке. С последней дверью возни было куда больше. Электронный замок, встроенный в стену, дождался пока тонкие пальцы «деда» наберут десятизначный шифр, и с легким щелчком отворил нам путь к свободе. Очутившись в старом заброшенном цеху, я закашлялась, захлебнувшись морозным воздухом, и едва не подвернула ногу в кромешной темноте. Зимняя ночь глядела на меня сквозь дырявую крышу равнодушными звездами, рождая единственную членораздельную мысль: «Мама дорогая, я же опоздала на поезд! Теперь Павел меня точно убьет…»
С этой мыслью я тряслась на заднем сидении знакомого джипа, поглядывая на затылок угрюмого шофера, одной рукой вертевшего баранку. Ну, как я им все объясню?.. Особенно если поклялась молчать про секретную лабораторию…
Вот и почти родной подъезд. Одолев три последние ступеньки, я замерла перед нашей квартирой, и робко поскреблась в дверь.
– Кто?
По голосу Павла запросто можно было предположить, что он стоит перед дверью с АКМом и готов пристрелить любого, чей ответ ему не понравится.
– Это я, Павел. Ника…
«Точно убьет», – обреченно думала я, пока лязгали замки, и распахивалась дверь, являя напряженную фигуру Павла Челнокова. Оказывается, я была не так уж далека от истины, представляя себе его вооруженным и очень опасным. С той только разницей, что за неимением автомата Павел сжимал в руке неизвестно откуда взявшуюся монтировку.
Глядя на его перекошенное лицо, я ожидала чего угодно, только не этого. Ухватив воротник куртки, Павел втянул меня в прихожую, и с пушечным грохотом захлопнул дверь. А потом сгреб в охапку, прижал к себе, и долго-долго матерился.
– Ты чего? – пробормотала я, когда хватка омоновца немного ослабла.
– Элю и Хуана похитили. Мы думали, что тебя тоже.
Отлепившись от Павла, я увидела полные слез глаза мамы, осунувшееся лицо отца, и даже застывшую со стиснутыми на груди руками Наташку.
– Как похитили? – Все происходящее вдруг показалось продолжением кошмарного сна начавшегося в гулком бетонном коридоре.
– Хуан за сигаретами в киоск пошел, – дрожащим голосом поведала Наташка. – И Эля за ним увязалась. Мы ждали-ждали, а их нет и нет… А потом твой папа пошел к киоску, и ему сказали, будто кто-то видел, как их в машину запихивали… Мы тебе на сотовый звонить, а ты не отвечаешь…
– Это я виноват… – Голос у отца был абсолютно безжизненным. – Я… Это из-за меня… Хорошо хоть ты…
Он отвернулся и на прямых, как циркуль, ногах пошел на кухню.
Того, что произошло через несколько секунд, не ожидал никто. Что-то сместилось в моем сознании; прямые углы стен и потолка потеряли четкость, смазались очертания прихожей и черты человека, которого я, кажется, любила. Еще бы им не смазаться, если я прыгнула на отошедшего в сторону Павла и, вцепившись в плечи, затрясла его как грушу.
– Это ты, сволочь, виноват! Ты! Думаешь, я не поняла, что тебе предложили сделку? Не такая уж я дура, как тебе кажется. И дедок, который тебя из ресторана вызвал, администраторше не привиделся. Это ему ты сегодня ночью из ванной звонил. Я слышала!
– Что ты слышала? – Павел не сопротивлялся, а только внимательно смотрел поверх моей головы в никуда. – Все слышала?..
– Что ты уже дал ответ, и чтобы тебя больше не беспокоили! – Я продолжала трясти Павла, пытаясь движением выгнать страх, поселившийся в каждом сантиметре моего существа. Страх за пятнадцатилетнее беззащитное создание, виновное только в том, что родилось в этой ненормальной семейке. – Ты им гордо отказал! А о других ты подумал?! Все вы мужики такие. Идеи! Великая цель! Победа любой ценой! А счастьем, здоровьем, даже жизнью близких можно и пожертвовать! Неужели тебе в голову не приходило, что в случае отказа в заложники возьмут самого близкого тебе человека? Что молчишь?
– Ника, я…
– Заткнись! Тоже мне, борец за добро и справедливость! Эгоист хренов! Тебе ведь плевать на отцовскую борьбу. Ты просто выпендриться хотел. Передо мной! Вот и довыпендривался. Ненавижу!!
Я так сильно дернула Павла, что замок на вороте его свитера разошелся. Какое-то время мне понадобилось, чтобы переварить поступившую от глаз информацию. Я смотрела на свежий порез обхватывающий горло, который он, как мог, прятал за высоким воротником, и безмолвно открывала и закрывала рот. Мама дорогая, да ему чуть голову не отрезали! И чтобы я без него делала, если бы… Душившие меня слезы хлынули на изрядно потрепанный мною свитер, к которому была бережно прижата моя помраченная голова.
– Следователь ты мой… – Павел гладил меня по волосам, не обращая внимание на застывших родителей. – Сыщик… Двойка тебе с минусом за расследование. Неужели ты думаешь, что я хоть на миг оставил бы Элю или тебя одну, если бы не был уверен в вашей полной безопасности? Эх, Ника-Никита. Вся хреновость ситуации в том, что я согласился. Понимаешь, согласился провалить дело «Евсеев против химкобината». Да, да, Валерий Павлович. Согласился. И сообщил им свой ответ по телефону сегодня ночью. Теперь можете обвинить меня в трусости, равнодушии к здоровью нации, и других смертных грехах. Не важно, почему я это сделал. У меня были причины. Важно, что им взбрело в голову, будто я решил сыграть двойную игру, и припрятали в рукаве козырного туза. А теперь я очень хочу перекинуться с ними парой ласковых и послушать, что они мне скажут в ответ.
Окажись я на месте таинственных похитителей, то, услышав последнюю фразу бывшего омоновца, не только отпустила бы Элю и Хуана целыми и невредимыми, но еще и сделала все возможное, чтобы успеть добежать до канадской границы.
* * *
– Ну, что. – Анатолий Васильевич Меранский прикурил «беломорину» от протянутой племянником зажигалки. – Не ожидал здесь такого?
– Да уж, дядюшка! – Виктор Крешин восхищенно крутил головой, так и не погасив зажатой в аристократической руке зажигалки. – Умеешь ты, мягко говоря, огорошить. А я-то думал, что в своей вотчине каждый уголок знаю. Но это!.. Даже представить себе не мог. Когда ты успел такое отгрохать? И так, чтобы я не узнал?
– Я? Боже меня от такого сохрани, Витюша. Я чист перед тобой, аки младенец. – Довольный дядюшка жестом гостеприимного людоеда распахнул перед Крешиным очередные двери. – Это даже не «застойное» наследство. На здешнем объекте еще во время оттепели зэки вкалывали. И все подрасстрельные. Построили, и тут и остались. Точнее, их оставили. На некоторое время. Точнее, кто сколько выдержал. Я всего лишь организовал здесь небольшую перепланировочку. И представляешь, когда одну стену ломали – гильзу от снаряда нашли. А в ней записка: ЗК номера такие-то строили этот долбаный бункер…
– Надеюсь, мои рабочие, делавшие перепланировочку, здесь не замурованы? – криво улыбнулся слегка побледневший олигарх. – Я, знаете ли, квалифицированными кадрами разбрасываться не привык… Хоть и капиталист проклятый.
– Пустое беспокойство! – Отмахнулся Анатолий Васильевич и, глядя как краска возвращается на лицо племянника, добавил: – Твоих рабочих я не привлекал. А какое тебе дело до остальных?.. Шучу-шучу, не вздрагивай.
– Теперь я понимаю, какой у тебя в моем комбинате личный интерес, – пробормотал Крешин.
– Нет, племянничек, ничегошеньки ты еще не понимаешь, но – обязательно поймешь. Объект, как говорится, полностью готов к эксплуатации, и кое-какие проекты мы уже начали проворачивать. Но для дальнейшего развития нам необходима твоя помощь.
– Так вы хотели объяснить, какая роль во всем этом отводится мне? И что я буду иметь с этой головной боли? – пробормотал Крешин, основательно подавленный увиденным.
– Вот она – гримаса капитализма, – глубоко вздохнул Анатолий Васильевич. – Все на деньги переводишь, Витюша? А как насчет продвижения прогресса и бескорыстного служения человечеству? Ладно, не оправдывайся. Будет тебе барыш за твою головную боль – лекарство от этой самой головной боли. И не только. Согласен?
– Согласен, только с условием… Не трогайте ее. Она не будет болтать. Я знаю.
– Ба, племянничек, с чего ты взял, что я собрался трогать твою новую… – Анатолий Васильевич Меранский скривился, будто только что спровадил в рот горсть клюквы.
– Не трогайте. Я очень прошу. Очень. – В голосе племянника зазвенела непривычная дядюшке сталь.
– Ну-ну. Не надо дуться. Я уже и забыл о ней. – Меранский шутовски замахал руками.
– Но я не забуду, – глядя прямо ему в переносицу, отчеканил олигарх. – И о вашем обещании – тоже.
* * *
Утро застало нас бодрствующими. Никто не ложился. Все упорно ломали головы, кроме всего прочего, пытаясь понять, почему Крешин отпустил меня – еще один козырь в своей жестокой игре? Голова у меня шла кругом. Я никак не могла логически объяснить его действия. Но все это могло подождать. Сейчас важнее всего было найти ответ на другой вопрос: что делать? В обсуждении вечного вопроса российской интеллигенции приняли участие все присутствующие, и даже спешно вызванный на подмогу дядя Леня, которого мы полчаса продержали под дверью, задавая каверзные вопросы, дабы убедиться, что это действительно он.
В результате ночных препирательств мы так и не пришли к единому мнению. Выходить на Крешина не имело ровно никакого смысла. Он сам выйдет на нас. Или не выйдет. Все ведь и так ясно, как божий день: жизнь своих детей в обмен на здоровье детей чужих. Судя по маминому осунувшемуся лицу, Эля однозначно была причислена к «своим детям». В отличие от Хуана, который никогда не станет для нее своим.
На отца я старалась не смотреть. Это была почти непосильная задача для сидящих вокруг круглого кухонного стола, за которым мы устроили военный совет. И все-таки мне удавалось почти до самого конца отводить глаза. Так что, поймав, наконец, отцовский взгляд, я была неприятно поражена его жестким, скорее, даже жестоким прищуром. На секунду показалось, что он стоит у рубильника электрического стула, к которому накрепко привязан Виктор Крешин, и рука, сжимающая деревянную рукоять, уже начала неизбежное движение вниз.
Помотав головой чтобы отогнать возникшее видение, мне пришлось наступить на ногу Наташке, по сотому разу запричитавшей над «несчастными детьми».
– Значит, поступим так, – подвел черту под разговором Михеев. – Я, Валера и Павел идем в милицию, и заявляем о пропаже гражданина Кубы, – Хуана Евсеева, и Эльвиры Челноковой. Причем говорим, что с момента исчезновения прошло уже трое суток. Иначе их даже искать не станут. А потом…
– Что толку обращаться в милицию? – Отец крутил в руке пластиковый стакан с чаем. – Там же все давным-давно куплены. Нас даже слушать не станут.
– И все-таки заявить нужно, – не сдавался дядя Леня. – Хотя бы потому, что когда Хуана отпустят…
– Ты хотел сказать «если его отпустят», – перебил отец.
– Когда Хуана отпустят, – с нажимом повторил дядя Леня, глядя на своего поседевшего однокурсника, – ему придется отвечать за нарушение паспортно-визового режима. А так ты заявишь, что наследующий день после приезда он пошел регистрироваться и пропал.
– Ну, хорошо, убедил. – Отец отодвинул стакан в сторону, и попавший под солнечный луч «Спрайт» засветился призрачным зеленоватым светом. – В милицию, так в милицию…
– Я не пойду, – покачал головой Павел. – Эля никакого режима не нарушала, так что заяву писать дело дохлое. Есть у меня координаты одного хорошего человека, а точнее, даже двух… Так что, я лучше к ним завалюсь – привет от бати передам. Может, помогут чем…
– Разве у вашего отца есть друзья в нашем городе? – удивилась мама.
– Раньше были, – пробормотал Павел, отворачиваясь для того, чтобы долить «Спрайта» в свой почти полный стакан. – Иногда мне кажется, что у него друзья в каждом населенном пункте. – И еле слышно добавил: – И не только друзья…
Я стояла в прихожей, на чем свет стоит ругая упрямые немецкие замки, не желавшие закрываться по-хорошему. Разумеется, я прекрасно понимала, что страна производитель здесь не причем, что виноваты мои плохо гнущиеся от напряжения пальцы, и все равно продолжала призывать на голову дойчен зольдатен все кары небесные. Полагаю, наши мужчины, вкупе с увязавшейся за ними Наташкой, одолели половину пути до ГУВД прежде, чем мне удалось справиться с таким обычным делом, как запирание трех замков.
Закрыла, вздохнула, и поплелась на кухню, где в косых лучах света плавают задумчивые пылинки. Пусто. В большой квартире сразу стало очень пусто. Совсем как в моей душе. Первый страх отступил, оставляя после себя сосущее чувство вины. Это я. Я должна была быть с ней рядом. Так ведь нет. На свиданку, видите ли, побежала к похитителю, только пятки засверкали! Не прощу. И Павла тоже не прощу. И отца. И Хуана не прощу! Не мог, что ли, без сигарет своих обойтись? Не зря Минздрав предупреждает, что курение опасно! Господи, что же делать-то?
Я схватила со стола первый попавшийся стакан, и высыпала в него неизвестно как очутившийся в кармане пакетик растворимого кофе, плеснув следом нагревшийся на солнце «Спрайт». Растворится, никуда не денется. На то он и растворимый, чтобы растворяться. Наблюдая, как прозрачная шипучка окрашивается кофейной грязью, я поймала себя на том, что по-отцовски верчу стакан в руке. И грустно усмехнулась. Хоть какое-то действие.
Тихие шаги за спиной, и теплые мамины руки, как в детстве обнявшие меня – слабое утешение, маленькая тихая бухта, вокруг которой вздымаются огромные девятые валы.
– А Наташка с отцом не спит, – не найдя ничего лучшего, ляпаю я. – Она сама сказала…
– Ну и хорошо. – Голос у мамы усталый, и пустой, как кувшин без дна. – Слишком много всего. Слишком.
– Ты устала, мам. Пойди, поспи. Вторую ночь ведь не спишь. А тебе просто необходимо отдохнуть – твоей дочери нужна здоровая мама.
– Я не засну. Лучше сама приляг. – Мама машинально начинает гладить меня по голове. – Хочешь, я тебе колыбельную спою?
– Хочу. Только я все равно после кофе не засну.
– А ты попробуй.
– Давай вместе попробуем, – предлагаю я. – Разложим диван, ляжем с тобой, укроемся одним одеялом… Как когда-то, помнишь?
– Ох, Нини. Где ты одеяло тут видела?
– Ну давай, мам! Я только с тобой засну, – честно пообещала я. И, к своему удивлению, обещание сдержала. Когда гули прилетели качать Нику, Ника уже провалилась в дрему, из которой серебристая дорожка увела ее в страну позабытых детских снов.
Задремала ли мама хоть на миг, допев колыбельную своей непутевой дочери, не знаю. Но ее голос, ответивший «Алло» на ударивший по нервам телефонный звонок, никто не назвал бы заспанным.
Без единого слова выслушав собеседника, мама положила трубку и сказала:
– Отцу в милиции с сердцем плохо стало. На «скорой» увезли. Ничего серьезного, но Леня говорит, что ему нужно недельку полежать. Он в своем центре лежит, из которого его пинком… Какая ирония…
– Поехали! – Меня подбросило над диваном, словно на пружинах.
– Нет, останься. Павел может прийти. Что ему, на пороге без ключей сидеть? Я и сама справлюсь. Леня же сказал – ничего серьезного. Нужно только кое-что в магазине купить. А восновном ему там дадут все. Леня говорит, что к Евсееву очередь из докторов выстроилась. Боится, что от большого старания они его до смерти залечат.
Все-таки, мне никогда не удастся переупрямить маму. Я это поняла еще в далеком розовом детстве, а сейчас убедилась окончательно. И, колдуя над замучившими меня дверными замками, пообещала себе, что уж в следующий раз я обязательно настою на своем. Три пустые комнаты и кухня смотрели на меня недобрыми глазами, как собиравшиеся ко сну хозяева на позднюю гостью. Б-р-р. Вот уж примерещится, так примерещится. Я вернулась в спальню, чтобы повесить на место куртку, которой накрывалась, но вместо того, чтобы подойти к дивану, направилась прямиком в дальний угол комнаты. Пестрый цыганский платок на журнальном столике показался мне совершенно не к месту.
Только нависнув над причудливо изогнутой столешницей, я поняла, что ошиблась. Похоже, это уже вошло у меня в привычку. То, что я издали приняла за платок, оказалось колодой обыкновенных карт, брошенных в причудливом раскладе. Короли, дамы и валеты усмехались мне в лицо, приглашая поддаться голосу крови, и прочесть начертанное судьбой послание.
Ты все-таки решилась, мама… И где только карты прятала? В сумочке, наверное, все время носила… Не сложно догадаться, что заставило тебя пренебречь запретом. Неужели ты и вправду думала, что с помощью разрисованных картонок сумеешь отыскать следы Хуана и Эли? Да и зачем их искать? Все ведь и так яс…
Я помимо воли опустилась на стоящую у стола банкетку. Хм, какой странный расклад. Незнакомый. Тетя Роза мне такого не показывала. Карты разбросаны группами по всему столу. Где здесь прошлое? Будущее? На кого вообще гадали? А-а-а. Вот он, Хуан – благородный пиковый король, балдеющий в окружении всех четырех дам. Ну, это понятно. Крестовая дама – это я. Пиковая – мама. Червонная – Наташка. И бестолковая бубновая – Эля. Вот крестовый король хлопочет из-за бубнового интереса. Вот еще парочка королей – червонный с бубновым. Как сиамские близнецы срослись. А рядом с ними расклад из трех карт: Болезнь, смерть, слезы. Кому? Червонному? Бубновому? Обоим вместе?
Я смотрела на карты, и все больше погружалась в странное и не слишком приятное состояние. Казалось, они громко кричат мне, пытаясь о чем-то рассказать, предупредить… Но крик их вязнет в пушистой вате, которой наглухо забиты мои уши. Б-р-р. Такого со мной еще ни разу не бывало. И все-таки, бестолковый какой-то расклад.. Ну, выпал пиковый Хуан с нами, дамами, ну и что… Подумаешь, благородный кубинец! Ой, а ведь опять ошибочка вышла. Не может Хуан быть пиковым королем. Он же блондин. Не казенный человек, значит и не крестовый… Слишком молод, не женат – значит не червонный. Бубновый. Который рядом со смертью. Так… А кто же тогда благородный пиковый король, окруженный четырьмя дамами, словно телохранителями? Телохранителями? Не может быть!
Я неслась по лестнице семимильными шагами, не слишком хорошо представляя, что скажу уткнувшемуся в запертую дверь Павлу? Как объясню почему выскакиваю на улицу словно ошпаренная, и, подпрыгивая от нетерпения, машу рукой проезжающим машинам? Да никак не объясню. Все равно не поверит. Я даже звонить ему не стала. Раньше чем через два часа он здесь не появится, а к этому времени я уже вернусь. Вот, только, с какими новостями? Прежде чем гнать волну, мне нужно все основательно проверить, и я надеялась, что знаю способ расставить все по местам. Не идти же в милицию с показаниями карточной колоды?
– Куда едэм, дэвушка? – Улыбнулся мне в зеркало пожилой армянин, резво трогая с места.
– За реку. В «Нирвану». Знаете, где это?
Вместо ответа водитель затормозил также резко, как и тронулся.
– Туда нэ повезу.
– Да я заплачу. У меня деньги есть.
– Нэ повезу, и все! – Помотал головой армянин; потом поцокал языком, и заявил: – Такая красывая дэвушка должна дэтэй рожат, с мужем жит, а не у этого…
Тут он добавил что-то по-армянски, но смысл я уловила сразу. Пришлось приклеить к губам самую обворожительную улыбку из моего арсенала, и успокоить не на шутку разошедшегося водителя:
– Да что вы! Меня в «Белозерское братство» калачом не заманишь. Даже маковым. Просто, я журналистка.
Бережно хранящиеся как память удостоверение газеты «Веритас» перекочевало со дна сумочки в мою руку.
– Вот! – Я помахала корочкой в зеркало. – Так что можете спокойно везти меня в «Нивану». Я там надолго не останусь. Честное журналистское!
– Эх, дэвушка… – С сомнением покачал головой водитель. – Всэ вы сначала так говорыте…
Но мотор завел, и машина, набирая скорость, повезла меня по знакомым с детства улицам.
То, что Великий гуру Иннокентий Бекетов после спарринга с Хуаном заимел на кубинца острый акулий зуб, в доказательствах не нуждалось. Как и то, что на Элю он запал окончательно и бесповоротно. С его гипертрофированным эго отомстить обидчику и получить в руки живую игрушку абсолютно в порядке вещей. А если добавить явно неуравновешенную психику, то все сразу становится на свои места.
Моя высосанная из пальца теория, а точнее, вычитанная в карточном раскладе, выглядела примерно так: нас опять подвел случай. Если бы я не расчувствовалась, и не сунулась в «Бомбей» возвращать проклятую ложку, да еще прихватив Элю в качестве главного исполнителя, ничего этого не случилось бы. Я отлично помнила, что Бекетов пригрозил охранникам нажаловаться дирекции. Возможно, когда мы с Элей подошли к ресторану, Великий гуру уже был там. Возможно, он увидел Элю и, воспылав своей продвинутой душой, решил во что бы то ни стало получить желаемое. Возможно, он слышал, как Эля трижды переспрашивала у меня наш адрес. Возможно, он уже поджидал ее возле дома. Возможно, на глаза Кеше попался Хуан, и был прихвачен вместе с Элей, чтобы Великий гуру смог сполна расплатиться за расквашенный нос.
Возможно. Одни сплошные «возможно». И чтобы избавиться от этих «возможно», я должна попасть в «Нирвану». И выяснить все, что возможно.
Журналистское удостоверение, которым я размахивала перед носом водителя, послужит мне пропуском в цитадель «Белозерского братства». Такие люди, как Бекетов, неравнодушны к вниманию прессы, даже если эта пресса находится на другом конце страны. Что будет потом? А черт его знает. Уж коли случай загнал нас в эту ловушку, то и вывести должен. Нужно ему только немного помочь. Вот я и помогу. Ведь хмурый армянин уже остановил своего стального коня напротив красного кирпичного забора, окружающего коттедж… Нет, замок… Нет… «Нирвана» Иннокентия Бекетова, состоявшая из одних архитектурных излишеств, не подходила ни под одно известное мне определение. Башенки и колонны. Закругленные окна, забранные ажурными решетками даже на верхнем третьем этаже, и позолоченный купол в центре. Высокое крыльцо, ведущее на уровень второго этажа, и непропорционально-маленькая входная дверь с высеченными божествами, опознать которые не представлялось возможным. Похоже, сам художник до конца так и не понял, кого же все-таки изображал.
– Вот возьмите. – Я протянула смятые сотки водителю.
– Много даешь красавыца. – Покачал головой армянин, мельком взглянув на купюры. – Сдачу возмы.
– Так ведь от города далеко… – удивилась я, не спеша принимать сдачу.
– Лучше подумай, как обратно выбиратца будэш. – Снова покачал головой мой честный джигит. – Тут только до трассы двадцать киломэтров…
– А сотовый на что? – усмехнулась я. – Такси вызову. Или здесь не берет?
– Берот-берот… – Почему-то вздохнул армянин, и сунул сотню мне в карман. – Ни пуха тэбе, ни пэра, дэвушка.
Оставшись одна, я еще немного постояла, глядя вслед поднимающей поземку машине, и протянулась к звонку, снабженному глубокомысленной надписью «Чтобы попасть в Нирвану не обязательно звонить». Несмотря на боевой настрой рука, до упора вжавшая кнопку, немного подрагивала. А-а, ладно. Где наша не пропадала? Надеюсь, и в этом раю не пропадет.
– Кого черт принес? – совсем не по райски прозвучал грубый голос из-за железной дверцы.
– Свободную прессу, – обреченно ответила я, теребя приготовленное заранее удостоверение. – Я бы хотела взять интервью у Великого Гуру и основателя «Белозерского братства» Иннокентия Бекетова.
– Погодь малость, пресса. Сейчас шефа спрошу, – донеслось из-за двери вместе со скрипом удаляющихся шагов.
Притоптывая на морозе, я приготовилась к изматывающему ожиданию; но не прошло и трех минут как дверца, ведущая в «Нирвану», гостеприимно распахнулась.
– Заходь, пресса, – хмыкнул здоровенный привратник в зэковской телогрейке, заросший до глаз рыжей всклокоченной бородой. – Иннокентий Семеныч тя примут.
Сделав шаг мимо скалящего зубы мужика, я с содроганием услышала скрип запираемой двери. И наконец-то осознала, что попала в рай. Не потому, что была поражена сверкающей красотой ледяных изваяний богов всех мировых религий, заполонивших тщательно расчищенный от снега двор. А потому, что из этого рая будет также трудно вернуться, как из настоящего. Или – еще труднее.
* * *
– Ну, как ты? – Леонид Михеев присел на кровать старого друга Валерия Евсеева, и озабоченно окинул взглядом его восковой бледности лицо.
– Нормально, – вымученно улыбнулся в ответ бывший главврач диагностического центра, помещенный в палату для VIP-персон этого элитного лечебного заведения стараниями бесконечно уважавших его сотрудников. – Но если ты меня сейчас же не заберешь отсюда, Леня, я за свою жизнь не ручаюсь. Слава богу, до инфаркта дело не дошло, но они меня чуть до него не довели своими консилиумами. Еще и сунули в палату для помирающих от скуки олигархов. Сестренки через каждые пять минут забегают, самочувствием интересуются. Обед уже два раза приносили… Я тебя, как друга прошу, Лень, достань мне одежду, и отвези домой!
– Даже не проси Валера! – Михеев отрицательно покачал головой. – Пока полное обследование не пройдешь, и я не услышу от каждого работающего здесь санитара что ты вне опасности, о побеге даже речи не заводи.
– Ну, тогда хоть Маришку мою забери. Ей выспаться надо. Не девочка уже, по три ночи не спать. Сама ведь не уйдет, точно говорю. Тебя только и послушает. Не меня. Никакого доверия собственному мужу!
– Она и меня не послушает, если не уверится, что тебе действительно стало лучше, – усмехнулся Михеев. – Повезло тебе, Валерка, с женой. Я бы такую на руках носил всю жизнь… И за что тебя только бабы любят, кобеля старого? Взять, к примеру, Наташку – твою медсестричку…
– А ты не бери, – нахмурился Евсеев. – К примеру не бери. Просто так забирай. Ей тоже отдохнуть не помешает…
– Думаешь, они просто так уйдут? – с сомнением проворчал Леонид Всеволодович. – Они, по-моему, тут ночевать собрались.
– Этого еще не хватало! – возмущенно фыркнул Валерий Евсеев. И, приподнявшись на кровати, попросил: – Помоги-ка мне встать, Леня. Сейчас я им покажу, кто в доме хозяин. А заодно продемонстрирую свое превосходное самочувствие.
– А не боишься, – поддел Михеев друга, подставляя ему плечо, – что твой зам тебя в коридоре увидит? И пропишет тебе клизмы, за нарушение постельного режима?
– Боюсь, – совершенно серьезно кивнул Евсеев. – Так что, придется тебе на стреме постоять, и вовремя свистнуть. Не разучился еще, старый соловей-разбойник?
– Да уж справлюсь как-нибудь, – фыркнул Михеев, открывая дверь. – Но на все переговоры даю тебе десять минут. А потом самолично затащу в палату, и к кровати привяжу.
– Согласен, – хмыкнул нарушитель постельного режима и, выйдя в коридор, сделал несколько бодрых шагов по направлению к своим добровольным сиделкам.
Михеев тактично отошел в сторону, и сосредоточил внимание на ординаторской, не теряя при этом из виду обтянутую больничным халатом спину Евсеева. Какие аргументы привел его друг в борьбе с женским упрямством, он не слышал. Но не прошло и трех минут, как верные «декабристки» под строгим конвоем бывшего главврача двинулись к выходу из отделения. В несколько прыжков догнав процессию, Михеев пристроился рядом с Валерием Павловичем, чтобы в случае чего успеть его подхватить.
Выйдя на лестничную клетку, Евсеев аккуратно прикрыл за собой двери в терапевтическое отделение, и порывисто чмокнул жену в висок.
– Только не беспокойся за меня. Два-три дня, и меня отсюда выгонят за слишком крепкое здоровье. Лучше постарайся выпроводить Нику из города. Я не знаю, какую игру затеял Крешин, почему отпустил ее, но рисковать не хочу. Хватит того, что он похитил Хуана и Элю…
– Вы ошибаетесь, Валерий Павлович! – Виктор Крешин, перешагивая через две ступеньки, стремительно поднимался по лестнице. Топавшие позади секьюрити едва поспевали за шефом, то и дело отирая пот с бритых висков.
– Какими судьбами, Виктор Николаевич? – предельно вежливо осведомился Евсеев, одной рукой крепко ухватившись за перила, а другой обняв за плечи подавшуюся вперед жену. – Что заставило такого большого и занятого человека совершить восхождение на пятый этаж, позабыв даже о лифте?
– У вас лифт не работает. – Не принял игры Крешин; и, затормозив на верхней ступеньке, повторил: – Вы ошибаетесь, Валерий Павлович. К похищению вашего сына я не имею никакого отношения.
– А как вы тогда узнали, что его похитили? – Выступила из-за спины Михеева дрожащая, но решительная Наталья. – Мы об этом объявление в СМИ не давали.
– У меня свои каналы, Наталья Петровна… – Крешин едва удостоил взглядом помощницу своего идеологического противника. – Поверьте, Валерий Павлович, я действительно здесь ни при чем.
– Я вам не верю, – четко произнес Евсеев. – Никому другому и в голову бы не пришло похищать Хуана. Не знаю, о чем вы думали, но вы сделали свой ход. Теперь очередь за мной.
Синие глаза Крешина расширились, на мгновенье приоткрыв гнездившийся глубоко внутри страх. Но – только на мгновение. По ровному голосу химического магната никто не заподозрил бы, что творится сейчас у него на душе.
– Если вы уже запустили механизм, советую переиграть все обратно, господин Евсеев. Если не ради себя, то хотя бы ради супруги и… дочери.
Правая рука Евсеева, лежащая на плече жены, сжалась в кулак, а левая стиснула перила так крепко, что белые лунки под ногтями посинели. Отстранив Марину, он сделал шаг к олигарху, и тут же был притиснут к стене, рванувшимися из-за спины Крешина охранниками. Их порыв был так стремителен, а желание показать, что они не напрасно едят свой хлеб так велико, что потерявшего равновесие Крешина развернуло на 90 градусов и унесло вниз, заставляя пересчитывать все девятнадцать высоких мраморных ступеней.
Последовавшую сцену можно было назвать немой всего несколько секунд. Тоненько вскрикнула Наташа, громко втянула воздух Марина, а опомнившийся раньше всех Михеев уже исчезал за распахнутой с грохотом дверью отделения. Растерянные секьюрити полными ужаса глазами обводили оставшихся на площадке людей, надеясь, что тело шефа, неподвижно лежащее на нижней ступеньке пролета, им только мерещится.
– Наташа, у тебя есть шприц?! – крикнул Евсеев, неведомым образом очутившийся внизу, и уже щупавший биение пульса на шее своего врага.
Скатившись колобочком по лестнице, Наташа выдернула из своей сумочки одноразовый пятикубовый шприц, и без долгих раздумий передала Евсееву, уже вытащившему какую-то ампулу из кармана халата. А потом молча наблюдала за тем, как умело он вводит лекарство прямо в сонную артерию Крешина, и начинает делать искусственный массаж сердца.
– Дыши, – отрывисто бросил ей Евсеев, указывая глазами на бескровные губы Виктора Николаевича. Привычка к абсолютному подчинению, выработанная за годы работы в операционной, не позволила Наталье Фроловой задаться вопросом: а надо ли вообще спасать этого человека от того, что он, по ее мнению, бесспорно заслужил. Она просто обхватила похолодевшие мужские губы своими и, зажав Крешину нос, начала гнать воздух в его, позабывшие о своих обязанностях, легкие.
Когда прослышавшие о случившемся белые халаты заполонили всю лестницу от первого до пятого этажа, Крешин уже открыл глаза, и слабо отмахивался от пытавшихся уложить его на носилки санитаров, бормоча, чтобы его оставили в покое. Грозил всем скорым увольнением, если его посмеют запереть в «этом клоповнике», и ссылался на дела государственной важности.
– Несите в неврологию! – Начальственно махнул рукой Евсеев по неистребимой привычке бывшего главврача. – И чтобы через час у меня была полная картина повреждений.
– Конечно, Валерий Павлович, – закивал его бывший зам, а ныне руководитель центра Семен Игнатьевич Бруковский. – Только, сначала я вам пропишу особый курс лечения за нарушение постельного режима. Немедленно вернитесь в палату!
* * *
– Почему он спас тебя? – Анатолий Васильевич Меранский поигрывал стоящим на прикроватной тумбочке пузырьком из-под лекарств. – А, Витюша?
– Не знаю, – поморщившись, ответил Крешин. Любое движение, любая мысль вызывали у него мучительные приступы головной боли. – Но это все только запутывает. А сейчас я ничего распутывать не в состоянии. И если вам, дядюшка, дороги моя жизнь и здоровье, очень вас прошу – идите-ка вы к черту с вашими вопросами…
– А еще какие будут приказания? – Меранский, криво усмехнувшись, аккуратно поставил на место пузырек.
– А еще я вас прошу, – очень серьезно ответил Крешин, – найдите этого Хуана. Подключите всех, кого сможете, но найдите.
– Мог бы и не говорить мне об этом. – Анатолий Васильевич по-стариковски медленно поднялся, и уже у самой двери повторил: – Я помню, что он пообещал тебя убить, если с его близкими что-нибудь случится. Пообещал убить, а вместо этого спас. Интересно почему?
* * *
– Почему? – Михеев, придвинул стул поближе к кровати, почти не скрипящей под возмущенно ворочавшимся Евсеевым.
– Что почему? – пробурчал тот в ответ, возмущенный ультиматумом бывшего зама.
– Почему ты спас его, Валера? – На лице Михеева ясно читалось недоумение, пополам с затаенной болью.
– Потому что я не знал, что сделали бы с Хуаном в случае его смерти. Могли бы отпустить, а могли бы и… Не хотел я рисковать, понимаешь?
– Это ты сейчас придумал, в оправданье. – Леонид Всеволодович поднялся, и тремя шагами пересек палату. – Я знаю тебя тридцать пять лет. Скажи лучше, что у тебя просто рефлекс сработал.
– Наверное, ты прав… – Валерий Павлович глубоко вздохнул. – Знаешь, я когда ему массаж сердца делал, примерно то же самое подумал. А еще подумал, что убить человека, наверное, смогу, а вот отказать в помощи – нет. Да, он заслуживает такого конца, но… Черт! Ну, не смог я! Видать, вправду рефлекс сработал. И нечего на меня так смотреть.
– А я и не смотрю. – Михеев отвернулся к окну, за которым угасали уже дневные краски.
– Я все понимаю, Леня, – очень тихо проговорил Евсеев, отворачиваясь к стене. – Прости меня.
– Господи, да за что прощать-то, Валера? Это ведь ты остался в коридоре, а не я…
– Кстати, а Марина с Наташей все еще в коридоре сидят? – попытался сменить тему Евсеев.
– Сидят, – кивнул Михеев. – К тебе Бруковский только по одному заходить разрешил. А они никак уйти не могут не попрощавшись…
– Ты с ума сошел, Леня! Почему сразу не сказал?! Какой-то сопляк будет еще мне указывать, когда и сколько посетителей принимать? Ну-ка быстро зови их сюда. Попрощаются, и забирай их к чертовой матери. То есть, по домам развози…
– Смотри, потом со своим замом сам разбираться будешь, – усмехнулся Михеев, открывая дверь. И призывно махнул рукой.
Добровольные сиделки не заставили долго ждать себя, и в маленькой палате сразу стало тесно. Михеев аккуратно прикрыл дверь, чтобы бдительные медсестры не заметили столпотворения, но она тут же снова распахнулась. На пороге появился Павел Челноков, и обвел всех ищущим взглядом.
– Простите, а вы случайно не знаете, где Ника? – спросил он Марину Евсееву, убедившись, что предмет его постоянной тревоги в палате отсутствует. – Я целый час просидел у запертой квартиры. Думал, она с вами в больницу поехала… Так ее здесь нет?
– Нет. – Марина Евсеева растерянно оглянулась на мужа, как будто искала поддержки, и бессильно опустилась на кровать.
– Нет, – в один голос ответили Наташа и Леонид Всеволодович.
Читать бесплатно другие книги:
