Страшная сила Гарина Дия

Глава шестая

«Великого гуру» я, вопреки ожиданиям, увидела сразу. Не понадобилось даже входить в дом. Иннокентий Бекетов находился тут же, во дворе, и плавными движениями проглаживал очередную ледяную богиню горячим утюгом. Под этими страстными ласками голубовато-серая муть льда терялась, и фигура представала в истинном блеске божественной красоты. Лицо Великого гуру, находившегося, похоже, в состоянии близком к пресловутой нирване, являло собой крайнюю степень просветления. Да что там лицо! Даже его мощная боксерская спина излучала благость каждым сантиметром телогрейки. Единственной деталью, напоминающей о превратностях земной жизни, были черные синяки, заливавшие оба глаза любителя ледяных фигур – последствие удара в переносицу, полученного от бомбеевского секьюрити.

Я потеряно затопталась на месте, не решаясь прервать священнодействие главного белозерского брата, но тут Бекетов, с видимым сожалением отложив утюг, подошел ко мне сам.

– Приветствую пишущую братию на самом счастливом пятачке этой многострадальной земли, – очень серьезно поздоровался он. – Неужели Р***ская желтая пресса в поисках сенсаций засылает своих агентов даже в нашу глухомань?

– Что вы, Иннокентий Семенович! – совершенно искренне запротестовала я. – Никакой желтой прессы! «Веритас» – самое уважаемое в Р****ске издание. Ничего жареного и соленого мы не публикуем, и за сенсациями не гоняемся. Просто, приехав сюда в отпуск, я услышала о вашем братстве столько интересного, что, как настоящий журналист, не смогла пройти мимо такого материала, и…

– Интересного, говорите? – улыбнулся Бекетов, и под его буравящим взглядом я сочла нужным опустить глаза. – Местные СМИ так дружно поливали меня грязью, что, будь она не словесная, а настоящая, здесь давным-давно плескалось бы грязевое озеро.

«А разве грязевые озера плещутся?» – чуть не слетело у меня с языка. Пришлось взять себя в руки и, призвав на помощь самый честный из моих взглядов, пояснить:

– Именно поэтому я к вам и приехала. Принцип нашей газеты – дать возможность высказаться каждой стороне. Читатель должен сам решать, чья точка зрения ближе к истине, и к нему самому. Именно этого плюралистического подхода и не хватает местной четвертой власти. И если вы некоторым образом хотите восстановить справедливость…

– Справедливость? – Бекетов опять усмехнулся, и ноздри его, когда-то свернутого, носа хищно раздулись. – Неужели вы верите, что на этой грешной земле можно восстановить справедливость?

Я ничего не ответила, да он и не ждал моего ответа. Просто, еще раз отсканировал меня с ног до головы и обратно, а потом предложил:

– Ну что ж, заходите… Давненько я интервью не давал. Можете считать, что вам повезло. У нас на сегодняшний вечер запланирована одна небольшая церемония… Вам будет, что продать своей газетке. Ведь вы, насколько я понял, внештатник?

«А ты, оказывается, внимательный сукин сын. С одного взгляда на удостоверение все, что надо, разобрал», – подумала я, энергично кивая в ответ.

– Правда, до вечера еще далеко, – продолжал тем временем Бекетов, – но у вас будет, чем заняться. Посмотрите, как мы тут живем-можем. Дегустацию святой пищи проведете. А проще говоря, пообедаете с братьями и сестрами. На экскурсию по Нирване сходите. Когда еще вам выпадет шанс попасть в рай на земле?

– Спасибо, – как можно искренней поблагодарила я. – Это будет замечательный материал. Я даже название статьи придумала: «Полдня в раю».

– Звучит неплохо, – усмехнулся «Великий гуру». – Пойдемте. Покажу вам свою вотчину.

И, легко взбежав по ступенькам, постучал в дверь «Нирваны». Дверь тут же распахнулась, пропуская основателя «Белозерского братства» в темное, пропахшее благовониями нутро коридора. И отважной журналистке Евсеевой пришлось, с примерзшей к губам вежливой улыбкой, последовать за чересчур радушным хозяином. Что-то больно просто мне удалось достичь «Нирваны»…

Душная после морозного воздуха темнота коридора настраивала на подозрительный лад. Масленые лампадки по стенам, дающие больше чада, чем света. Но даже при таком отвратительном освещении я успела заметить, что открывший нам дверь «брат», дважды повернул ключ в замке и, оставив серебристую головку торчать из скважины, двинулся за мной.

Приторный запах сандала едва различимым дымком поднимался из массивных бронзовых курильниц. Молчаливый «брат» в белой, до самого пола рубахе с длинными рукавами, бесшумно плыл позади меня, как самое настоящее привидение. Все это вроде бы вполне соответствовало моим представлениям о религиозной секте. Не соответствовал им только сам Бекетов. Ни в поведении «великого гуру», ни в словах, ни, тем более, в цивильной одежде не было заметно даже малого признака «просветленности». Нормальный мужик, хоть и с подбитыми глазами. Ни юродивости, ни пафоса, ни призывов вступать в братство, ничего, кроме обычных оценивающих взглядов. И все-таки было что-то вокруг, заставлявшее стягивать у горла воротник куртки, несмотря на духоту и явные двадцать семь градусов тепла.

На что я рассчитывала, когда ехала сюда? Ведь в «Нирване» приобщается к райской жизни как минимум тридцать человек. Смешно даже думать, что мне одной удастся выкрасть Элю и Хуана. Смешно думать даже, что мне позволят их найти в пропахшем сандалом лабиринте коридоров, с чадящими лампадками по углам!

– Скажите, а у вас электричество Кораном запрещено? – не выдержала я. – То есть, я хотела сказать, какой-нибудь вашей священной книгой?

– Никак нет, Ника Валерьевна. – По голосу шедшего впереди Бекетова было понятно, что он покровительственно улыбается. – И электричество есть, и газ, и горячая вода, а также счета, которые за все это регулярно приходят. И, представьте себе, оплачиваются. Как и многое другое… Никого натуральным хозяйством жить не заставляю. У нас половина братьев и сестер работают. Хотя, работать их тоже никто не заставляет. Это – их личный выбор.

– Получается, на их зарплату вы содержите все эти хоромы? – мой ядовитый язык не успел посоветоваться с мозгом, но Бекетов ничуть не обиделся.

– А как вы думали? И на их зарплату тоже. И на пожертвования послушников – тех, кто еще не может оторваться от грешной земли, но уже осознает необходимость этого. Они готовятся вступить в братство, и первый их шаг на тернистом пути к Нирване на земле – пожертвования на нужды общины, которые каждый месяц возрастают. Получается этакий постепенный переход к торжеству духовного над материальным. Сегодня на церемонии инициации вы их тоже увидите. А возможно, некоторые согласятся дать вам интервью. Разумеется, анонимно. Послушники все еще живут в миру, а мир нас не слишком жалует. Так что, любое упоминание их имени рядом с «Нирваной» может сильно повредить этим людям, возжаждавшим просветления. А ведь у многих из них есть семьи, хорошая работа, положение в обществе…

На этот раз я благоразумно промолчала; и мысль о том, что, потеряй послушники выгодную работу и положение, некому будет спонсировать «райскую жизнь», осталась не озвученной.

Экскурсия по «Нирване» заняла гораздо больше времени, чем я предполагала, прикинув размеры коттеджа. И всему виной были совершенно грандиозные подвальные помещения, – настоящие катакомбы, в которых запросто мог разместиться полк гусар вместе с конями. Причем, назначение некоторых комнат мне было совершенно непонятно. Абсолютно пустые, без окон и дверей прямоугольные помещения, с низкими потолками, навевали не слишком оптимистичные мысли о подвалах средневековых замков, со встроенными в ниши скелетами заживо замурованных. Б-р-р. На вопрос: к чему эти лишние площади, Бекетов равнодушно пожал плечами и коротко объяснил, что коттедж строил не сам, а приобрел уже готовый. И какую картошку бывший хозяин собирался хранить в этаком подполе, – совершенно не представляет. В общем, в подвале (если не считать самих размеров) меня заинтересовала только одна дверь – массивная и железная.

– А что у вас там? – Я капризно постучала пальчиком по выкрашенному в белое металлу. И внутренне вздрогнула, когда на самом пределе слышимости из-за двери донесся ответный стук.

– Это – дверь в нашу святая святых, – усмехнулся «великий гуру», стоявший поодаль, и не расслышавший ответного стука. – Обряд инициации будет проводиться именно здесь, и вы все увидите сами. А пока – я приглашаю вас на обед. Сначала в моем кабинете. Потом, если хотите, поднимемся в общую столовую, и вы посмотрите, какое меню бывает в райских кущах.

При слове «обед» желудок мой настоятельно затребовал причитающийся ему порции белков, жиров и углеводов. Поэтому я с любезной улыбкой приняла приглашение «Великого Кеши». И не пожалела. Основатель «Белозерского братства» довольствовался не только духовной пищей. Сразу вспомнился ресторан «Бомбей», где я впервые имела счастье лицезреть «великого гуру». Потому что все блюда, поданные нам немой белой тенью, которую Бекетов изредка величал «брат Сергей», имели явно ресторанное происхождение.

Пока зубы мои расправлялись с превосходным антрекотом, мозг тоже не бездействовал. Сюда я пришла, надеясь на счастливый случай, и случай меня не подвел. Чуть слышный стук, донесшийся из-за белой двери, давал обильную пищу для размышлений. Итак, первое: предположим, что Эля и Хуан заперты именно в «святая святых». Второе: одной мне их вытащить не удастся, разве что взять в заложники «великого гуру» и… Но внутренний голос вовсю бубнил о бесперспективность этого варианта. Бывший боксер не производил впечатления человека, который легко согласиться на роль заложника. И кто знает, как отнесутся здешние «братья и сестры» к моим угрозам? Может по их вере смерть есть великое благо? А тем более – смерть Великого гуру? Я ведь здесь уже почти два часа, а до сих пор ничего не знаю о том, чему учит свою паству сидящий напротив человек. А также не знаю – действительно ли Хуан с Элей заперты в том подвале.

– Простите, Иннокентий Семенович, а где здесь у вас э-э-э… удобства? – конфузливо вопросила я, водя ножом по белой, без намека на грязь или рисунок, скатерти. – Надеюсь, не во дворе?

– А если бы я сказал «во дворе», разве ваши физические потребности от этого изменились бы? – Многозначительно поднял бровь Бекетов. – Брат Сергей проводит вас. А потом мы с вами присоединимся к общей трапезе. Хочу, что бы вы обязательно на ней присутствовали. Это поможет вам лучше понять мое учение.

– А я как раз хотела попенять вам, Иннокентий Семенович! – пробормотала я, поднимаясь из-за стола. –

До сих пор вы ни словом не обмолвились о вашем учении. В чем оно заключается?

– Потом, Ника Валерьевна. – Бекетов тоже поднялся, и подошел к зарешеченному окну. – После трапезы. Мои разъяснения могут в какой-то степени запрограммировать вас. А мне хочется, чтобы вы взглянули на все как бы со стороны. Незамутненным наивным взглядом погрязшего в материи человека.

Следуя за братом Сергеем, не проронившим за все время ни слова, я вертела головой налево и направо в поисках удобств. А заодно обдумывала дальнейший план действий. Сейчас я позвоню Павлу, и все ему расскажу. Пусть ставит на уши всех знакомых подполковника Челнокова, но к вечеру в райские пенаты «Нирваны» должны ворваться демоны в черных масках, и с демократизаторами наперевес.

Когда очередной темный коридор закончился дверью, ни в чем не уступающей дверям современных чиновников городского масштаба, брат Сергей в полном молчании двинулся в обратную сторону. Догадавшись, что от удобств меня отделяет только деревянная преграда двери, я машинально крутанула ручку и вошла. А потом, тщательно закрывшись изнутри, провела археологические раскопки в своей сумочке в поисках мобильного. Холодная испарина не выступил на лбу только из-за отлично работающей вытяжки. Мобильного в сумочке не было. Сначала я готова была обвинить «великого гуру» в присвоении чужого имущества, но затем смутно припомнила, что телефон свой отдала химическому магнату еще в японском ресторане. Потом он пытался дозвониться с него в подземном ходу и, наверное, автоматически снова положил к себе в карман. Блин горелый! Придется теперь воспользоваться телефоном великого Кеши. Правда, не уверена, что с него можно дозвониться на обычный номер. Скорее уж, прямо в небесную канцелярию. Тьфу-тьфу-тьфу.

* * *

– Телефон? Пожалуйста. – Бекетов радушно протянул мне свой сотовый, когда я вернулась в кабинет. – Можете говорить сколько угодно. Хоть сразу материал в газету диктовать. Берите, не стесняйтесь. А я не буду вам мешать.

Дверь за основателем братства закрылась с тихим, почти приятным скрипом. И я, мысленно возблагодарив неизвестно кого, начала нервно жать на попискивающие в ответ кнопки. Я уже набрала последнюю цифру, когда по спине пробежали знакомые мурашки. За мной следили. Не из-за неплотно прикрытой двери. Нет. Скорее, откуда-то сбоку. А если следили, то значит – и подслушивали. Приложив молчащий телефон к уху, я досадливо дернула плечом, изобразила на лице мировую скорбь и, глубоко напоказ вздохнув, положила мобильник на стол, с которого уже исчезли и приборы, и скатерть.

Ждать пришлось недолго. Бекетов появился на пороге кабинета буквально через три минуты. За это время я уже исходила комнату вдоль и поперек, пытаясь обнаружить в обстановке хоть что-нибудь имеющее отношение к религии, кроме огромной библиотеки, в которой Библия мирно соседствовала с Кораном, «Источником вечного наслаждения», трудами Судзуки по дзен-буддизму и так далее. Среди книжонок и фолиантов, пестревших разноцветными корешками, не сразу бросалась в глаза фотографии самого Великого гуру, запечатленного со свечой в руке на фоне темных драпировок. В остальном же обиталище Великого Кеши ничем не отличалась от стандартного кабинета средней руки начальника. Офисный стол с разбросанными бумагами и ноутбуком, стулья на колесиках, два кресла, разделенные журнальным столиком, который крест-накрест перечеркивала тень от оконной решетки. Ничего интересного ни на первый, ни на последний взгляд. Но вот фотография… Было в ней что-то неправильное. Вернувшись к стеллажу, прогибавшемуся от груза накопленных человечеством религиозных заблуждений, я еще раз внимательно взглянула на фото. И только на третьем взгляде поняла, что именно привлекло мое внимание. Свеча в руке Великого Кеши, вопреки всем писаным и неписаным правилам, не горела. Как будто он только собирался ее зажечь, или уже затушил. Странно. Обычно «учителя» всех мастей стараются изобразить себя с горящей свечой, факелом, фонарем, прожектором перестройки, наконец! Но не успела я родить какую-нибудь правдоподобную гипотезу, как снова скрипнула дверь, и Бекетов, заставший меня за разглядыванием его портрета, счел нужным пояснить:

– Это когда я понял, что должен нести свое учение людям.

– А почему свеча не горит? – возник у меня закономерный вопрос.

– Потому, что ни один образ не в силах передать божественный свет этого учения… Истина, высказанная вслух, перестает быть истиной. Вам может показаться странным, но многие из братьев и сестер до сих пор знают о моем учение едва чуть больше, чем вы. Я стараюсь, чтобы человек сам пришел к нему, как пришел когда-то я. Мне остается только провести их путем, который я сам когда-то прошел. Вам еще не рассказывали мою биографию? Нет? Как-нибудь загляните в архив местной прессы. Об этом писалось не раз, и не два. Вкратце сажу, что многое повидал в жизни. Разве что не сидел, как лживо утверждают некоторые мои оппоненты. Но жизнь узнал не понаслышке. И в старателях побывал, и в боксерах, и бизнес свой пытался открыть и… В общем, богатая биография. И именно моя биография стала основой моего учения.

– Это как? – искренне удивилась я.

– Идемте, покажу.

Мы вышли из кабинета, и поднялись на третий этаж. В отличие от подвала, дверей здесь было великое множество. А в остальном – знакомая картина: темный, без единого окна коридор, освещенный неверным пламенем лампадок.

– Сюда. – Бекетов распахнул одну из дверей. – Это наша, можно сказать, рабочая столовая. Проходите, Ника Валерьевна. Не стесняйтесь. Откушайте, что Бог послал.

Я уже собиралась возразить, что даже при всем уважении к Создателю не сумею впихнуть в себя ни единого кусочка, но замерла в дверях, пораженная открывшейся картиной. За длинным и низким, во всю комнату, столом переминались на коленях человек пятнадцать белозерских братьев и сестер в одинаковых белых рубахах и, украдкой сглатывая слюну, смотрели на стоящую перед каждым небольшую тарелку. На тарелке горкой лежал рассыпчатый черный рис. Одна горсть. При этом никто даже не пытался ухватить с тарелки отвалившиеся от горки рисинки. Похоже, Великий гуру должен был дать свое особое разрешение на вкушение. Но Бекетов не торопился. Он вразвалочку прошел вдоль стола, любуясь напряженными спинами своей паствы и, усевшись по-турецки на одно из свободных мест, поманил меня рукой.

– Присаживайтесь, Ника Валерьевна. Сейчас мы начнем.

Я осторожно опустилась на покрытый плетеными циновками пол, ежась в ожидании перекрестного огня любопытных взглядов. Но никто из сидящих за столом даже не поднял головы. Казалось, они просто медитируют над своими тарелками. Благоговейную тишину, повисшую в столовой, нарушил приход трех крепких молодых братьев. Я ожидала униженных извинений и поклонов в сторону Великого гуру, но опоздавшие, как ни в чем не бывало, принялись расхаживать по комнате, засунув руки в широкие рукава рубах. Не успела я поинтересоваться, что бы это значило, как Великий Кеша запел. Точнее загудел, словно самый большой церковный колокол:

– А-а-а-а-у-у-у-у-у-м-м-м-м…

Проголодавшиеся братья дружно подхватили, и вскоре комната наполнилась слитным монотонным гулом. «Вот теперь им можно есть», – подумала я, когда мычание прекратилось, и непривычная тишина заложила уши ватой. И на этот раз не ошиблась. Дождавшись, когда Великий Гуру своей святой рукой отправит в рот первую щепоть риса, несколько человек потянулись к еде, боязливо втянув голову в плечи. Но едва они начали жадно жевать, как расхаживающие за их спинами крепкие братья, которым больше пристало звание «братки», выхватили спрятанные в рукавах плети и, богатырски размахнувшись, полоснули по спинам давящихся сухим рисом людей.

Хорошо, что я еще не успела взять со стоящей передо мной тарелки ни единой крошки. Вот уж точно – поперхнулась бы от неожиданности. Недоуменно распахнув глаза, я повернулась к Бекетову и, насладившись его безмятежным видом, поняла, что все идет согласно генеральной линии партии. Еще несколько человек получили удары за отправленные в рот комочки риса. Тяжелые плети с шариками на концах кое-кому даже распороли рубахи. Открывшиеся костлявые плечи несчастных являли собой один сплошной кровоподтек. От свистящего прикосновения братья (и сестры!) вздрагивали, но не издавали ни звука. Лишь тяжелое дыхание было ответом на обжигающую боль и искры в глазах. При этом на лицах экзекуторов не отразилось ни тени сострадания или сомнения; правда, и садистского удовольствия я на них не заметила. Скучная ежедневная рутина – бить брата своего.

Закусив губу, я из последних сил боролась с мучительной тошнотой, трясясь от жалости и ненависти. Попытки успокоить совесть тем, что эти люди сами выбрали такой тернистый путь в рай, и в любой момент могут уйти отсюда, помогали слабо. Меня спасло то, что истязание довольно быстро закончилось. Порция риса съедалась за три-пять приемов. Как только опустела последняя тарелка, братья-братки, не прощаясь, покинули столовую, коротко поклонившись Великому Кеше. Следом потянулись полуголодные и избитые обитатели «Нирваны», оставляя меня один на один с человеком, чьей извращенной фантазии позавидовал бы любой нацист.

– Как вы… – начала я, обретая голос, но была остановлена властным жестом Великого Кеши.

– Успокойтесь, Ника Валерьевна. Вы всего лишь увидели в действии один из постулатов о рае на земле. Собственно, он почти ничем не отличается от канонических представлений. Ведь с самого возникновения христианства муссируется идея о том, что в рай можно попасть, если искупить совершенные грехи страданием. А еще в народе есть поговорка: «как потопаешь, так и полопаешь»; в смысле, что любое благо, в том числе и хлеб насущный, надо заслужить. Я всего лишь свел воедино оба этих постулата. Кстати, в отличие от рая, обещанного страдальцам после смерти, я честно предоставляю за физические страдания рай на земле.

– И в чем заключается ваш рай? – прошипела я сквозь плохо разжимавшиеся зубы. – В горстке черного риса? В ударах плетью? Может быть, мазохистам и подошел бы такой рай, но члены вашего братства – самые обычные люди… Не понимаю, что заставляет их терпеть подобное…

– Я же сказал, – удивился моей непонятливости Бекетов. – Они рады принимать страдания в обмен на возможность вкусить райское блаженство. Настоящее. Земное. Причем – ежедневно. Каждый вечер паства собирается на совместную медитацию, где благодаря пению мантр, чтению священных текстов и некоторых простейших поз хатха-йоги все они, примерно на четверть часа, впадают в нирвану. И поверьте, ощущение блаженства, которое они испытывают, не сравнится ни с чем. Сегодня вы все увидите своими глазами. А пока давайте вернемся в мой кабинет, и я вам подробно расскажу о моем учении. И о том, как я к этому пришел.

Не находя в своем интеллектуальном багаже слов, которые могли бы передать, что творилось у меня в душе, я молча кивнула, и последовала за спокойным, словно тридцать три китайских танка, Бекетовым. А в голове больным зубом пульсировала мысль: «Если Великий Кеша так обращается со своими, то что же он приготовил для Хуана и Эли? И как же мне все-таки их вытащить?..»

Ответ нашелся сам собой. Если сегодня, во время медитации вся община впадет в нирвану, то у меня появится шанс вырваться отсюда вместе с двумя близким людьми. А для этого нужен…

– Блин горелый! – возопила я, от глубокой задумчивости не рассчитав высоту, и зацепившись макушкой за одну из лампадок. Солидная порция лампадного масла пролилась на мои волосы скользким душем. Огонек на лампаде дернулся из стороны в сторону, и остатки масла вспыхнули, взметнувшись под потолок. Хорошо, что большая часть масла была уже не в лампадке, а на моей бедовой голове. Но и оставшегося с лихвой хватило для того, чтобы едкий дым тут же наполнил коридор.

Бекетов не растерялся и, сорвав с себя джинсовую жилетку, в которой донельзя напоминал слесаря-сантехника, пришедшего восстановить проходимость сточной трубы, накинул ее на распоясавшийся Красный Цветок.

– Не жалко? – поинтересовалась я, наблюдая за его тщетными попытками счистить с жилетки копоть после того, как возгорание было ликвидировано.

– Мне вообще в этой жизни ничего не жалко, – усмехнулся в ответ Великий Гуру. – Даже саму жизнь. Не говоря уж о презренном материальном…

Он уже собрался продолжить философствования, стараясь наверстать упущенное время, но у меня были совершенно другие планы; и потому пришлось несколько невежливо перебить гостеприимного хозяина:

– А вот меня материальное очень даже интересует! Во-первых, где я могу вымыть голову, а во-вторых – где я могу отстирать свои вещи? Или у вас не только не едят, как следует, но и не моются?!

Кажется, масляное обливание слегка выбило меня из колеи, иначе слова я выбирала бы тщательней. Как из простой осторожности, так и по причине патологической любви к истине. А истина заключалась в том, что идеально белые рубахи членов общины можно было бы с успехом снимать в рекламе «Тайда». Да и вообще, вся «Нирвана» производила чисто-аккуратное впечатление.

– Не переживайте, госпожа журналист, все будет в лучшем виде, – улыбнулся Бекетов. И, удостоив меня покровительственного похлопывания, угодил в масляное пятно на моей блузке. Попытался вытереть жирную ладонь жилеткой, измазался в копоти, и безнадежно махнул рукой. – Идемте!

Райская ванная комната мне понравилась. Никаких евро-турецких наворотов, джакузи, и прочих излишеств. Но все, что нужно, нашлось. И хороший шампунь, и стиральный порошок, и даже стиральная машинка-автомат, в которую Бекетов тут же спровадил свою жилетку.

– Мойтесь, отстирывайтесь, – распорядился он, борясь с жирной копотью на ладонях при помощи стирального порошка. – Пока сохнуть будет, походите в нашей униформе. Вам принесут. Потом проводят в мой кабинет. Отдыхайте. Смотрите телевизор. А мне нужно подготовится к обряду.

– Послушайте! – крикнула я уже в спину Бекетову, подстегнутая внезапным порывом. – Я еще когда шла, спросить хотела: вы пожара не боитесь? Здесь ведь все деревом обшито, и лампадки горят на каждом шагу…

– Не боюсь. – Бекетов остановился, и снова повернулся ко мне. – Все дерево обработано специальной пропиткой.

– Поня-а-атно, – протянула я. – Ну, а вдруг? Вам ведь даже через окна не выпрыгнуть – все в решетках. Представляете: толпа братьев и сестер, спасаясь от огня, давится в тесных коридорах, проталкиваясь к входной двери? Кошмар! Или у вас есть запасной выход?

– Есть, – хмыкнул Бекетов. – Точнее, был. Его заставили таким количеством хлама, что пока разгребать будешь, «Нирвана» уже дотла сгорит. С чердаком та же история… А ведь вы, пожалуй, правы. На пропитку надейся, а сам не плошай. Надо будет занять братьев общественно полезным трудом по разбиранию завалов.

С этим словами он величественно покинул ванную комнату, оставляя меня наедине со своими невеселыми мыслями. Значит, из подвала Хуану, Эле и мне придется с боем прорываться через весь коттедж, ко входной двери. С другой стороны, если ее чем-нибудь снаружи подпереть, то погоню можно задержать ой как надолго. Я мысленно перенеслась во двор, окидывая его пристальным взглядом. Нет, ничего подходящего. Вот будь хрупкие ледяные статуи хотя бы из дерева…

Сломав голову над проблемой вызволения Хуана и Эли из цепких лап тоталитарной секты, а точнее – из рук Великого Кеши, я как-то плавно перешла к проблеме мытья. И потратила на это, должно быть, не меньше часа. Лампадное масло не поддавалось ни «Хед-энд-шолдерсу», ни «Пантину». Оставалось утешать себя тем, что оно, по слухам, чрезвычайно полезно для всех типов волос. В конце концов, доведенная до отчаяния безуспешными попытками избавиться от жирного блеска, я решилась на применение радикальных средств. Нет, не ножниц. В ход пошло обыкновенное хозяйственное мыло, судя по цвету и запаху выпущенное в конце семидесятых годов. Продукт эпохи развитого социализма не подкачал – смыв едкую пену я с облегчением обнаружила, что от масла не осталось и следа.

Выбравшись из ванной, я тщательно вытерлась висящим рядом полотенцем (опять снежно-белым), а второе (такое же белое) намотала на голову огромным тюрбаном. И, натянув на чуть влажное тело колготки, склонилась над блузкой, основательно пропитавшейся маслом, – джинсам тоже досталось, но не так. Борьба с жирными пятном продолжалась еще полчаса. Победа осталась за мной, а отстиранная блузка заняла свое место на протянутой через всю немаленькую ванную комнату веревке. Утерев трудовой пот, я содрогнулась всем разгоряченным телом – вытяжка здесь работала превосходно. Б-р-р. Когда же мне принесут обещанную одежду? Я не собираюсь полуголая слоняться по коридорам. Может быть здесь и рай, да только я – не Ева.

Я уже собиралась натянуть на себя мокрую блузку, когда взгляд мой уперся в тщательно разложенное на стуле длиннополое одеяние. Могу поклясться, что десять минут назад его там не было. Ну, предположим, что из-за шума воды я могла не расслышать шагов за спиной, но каким образом принесший сюда эту хламиду миновал закрытую на шпингалет дверь – оставалось загадкой. Пока голова была занята построением различных теорий на этот счет, руки сами по себе гладили шелковистую ткань, а глаза любовались багровыми переливами хламиды. Честно говоря, я ожидала, что меня упакуют в привычную для общины белую униформу, и потому была приятно удивлена.

Облачившись в этот необычный наряд, я повернулась к огромному зеркалу. Мама дорогая, кто это? Привыкшая к джинсам и свитерам, я отказывалась узнавать себя в огненных всполохах, свободно струившихся до самого пола. Все еще под впечатлением от смены имиджа, я сделала шаг к двери, которая тут же открылась без малейшего моего участия. На пороге стоял Бекетов. Мне так и не удалось разобрать, в чем тут фокус: шпингалет на двери все еще был задвинут до упора. Зато очень хорошо удалось различить во взгляде Великого Кеши откровенное желание, наспех прикрытое вежливостью. А потому пришлось быстренько переключать его внимание на более безопасные вещи.

– Почему не белое? – Более бестолкового вопроса я была не в состоянии выдать.

– Потому, что вы не входите в «Белозерское братство», – с трудом отрываясь от созерцания моей персоны, ответил Бекетов. – Такую одежду наши послушники получают для участия в церемониях. Она символизирует страсти и грехи, от которых им трудно избавиться, живя в миру.

– А вы что же, избавились?

– Мне и не нужно. Я только показываю путь в Нирвану, но сам не вхожу. Потому что оттуда очень трудно выйти. В том смысле, что самому не захочется… А моя миссия еще не завершена.

– Миссия – строить рай на земле? – не сдержалась я. – Этим нас не удивишь. Семьдесят лет строили…

– Я не строю, – покачал головой Бекетов, поражаясь моей непонятливости. – Я просто даю им этот рай. Пускай всего лишь на пятнадцать минут. И сейчас вы это увидите. Вот, наденьте.

Вытащив руку из-за спины, он протянул мне устрашающего вида маску, изображавшую одного из демонов индийской мифологии. Ярко раскрашенная, с выкаченными глазами, раздутыми ноздрями и торчащими из пасти клыками, – при специальном освещении она могла напугать кого угодно.

– Зачем? – поинтересовалась я, принимая маску и с любопытством разглядывая ее со всех сторон.

– Затем, что среди послушников есть люди, хорошо известные в нашем городе. Приезжая сюда они очень рискуют, и поэтому мы придумали эти своеобразные меры безопасности. Никто кроме меня не знает, кто скрывается за маской – известный телеведущий, или высокопоставленный чиновник. Все они на одно лицо. Не слишком привлекательное, но это тоже символ. Символ темной стороны человеческой души, которая есть у каждого. Кроме членов нашего братства, разумеется. Между прочим, вам повезло. Вы попадете не на простое ежевечернее бдение, а на расширенное. Раз в две недели послушникам разрешается присутствовать на этом мероприятии и, наравне с братьями вкушать пятнадцатиминутное блаженство. Чтобы не забывали, ради чего они встали на путь страдания и постижения. Да и плюс еще обряд инициации…

– Инициация в смысле – посвящение? – Припомнился мне примерный перевод этого слова. – Вы собираетесь повысить кого-то из послушников до звания полноценного брата?

– Не совсем, – усмехнулся Бекетов, и метнул в меня косой взгляд. – Да вы сами сейчас все увидите. Я решил начать церемонию чуть раньше. Тем более что все послушники уже прибыли. Следуйте за мной.

Я тащилась позади Великого гуру, на чем свет стоит проклиная демоническую маску. Как и все маски, она была жутко неудобной, и постоянно норовила съехать с моего мигом вспотевшего лица. Хорошо, что макияж я уже смыла. Причем с неделю назад. Идти на пресловутую церемонию мне совершенно не хотелось. Зачем я здесь? Ведь это бесполезно. Все бесполезно. Мне не только не вытащить отсюда Хуана и Элю, мне даже увидеть их не удастся. Смешно было бы ждать, что меня проведут мимо зарешеченной комнаты, в которой из угла в угол слоняются похищенные. Вся моя поездка сюда была авантюрой с самого начала, конвульсией больной совести. На счастливый случай понадеялась! Ха! Опомнись, Ника, тебе везет как утопленнику. Он конечно всплывет. Но только после того как…

– Вот мы и на месте. – Голос Великого гуру выдернул меня из рефлексии.

Мы стояли перед выкрашенной белой краской железной дверью. На этот раз – гостеприимно распахнутой. Откуда-то из глубины доносилось стройное пение многих голосов. Мы миновали еще один коридор, двигаясь по которому я, вопреки рассудку, крутила головой в поисках возможной тюрьмы Хуана и Эли. Но так ничего и не выкрутила. Ни одной двери нам на пути не попалось. Еще несколько метров, и мы вошли в освещенный все теми же лампадами зал. Нет, вру. То есть не вру – размеры помещения были более чем внушительны, и могли поспорить с любым школьным спортзалом. В футбол здесь, что ли, собирались играть? Но назвать это залом язык не поворачивался, и все из-за непривычно низкого потолка. Точнее потолок был нормальный. Обычные два с половиной метра. Но, по сравнению с большой площадью, он казался непропорционально низким, и почти физически давил на меня.

Остальным присутствующим на это было глубоко наплевать. «Белозерское братство» сидело на коленях и, монотонно покачиваясь, пело какой-то гимн. Но даже при полном отсутствии эха (виноват низкий потолок и деревянная обшивка) разобрать не удавалось ни единого слова. Великий гуру прошествовал по оставленному для него проходу в дальний конец зала, и воссел на единственное кресло, водруженное на невысокий подиум. И поманил меня за собой. Взобравшись на ступеньку, я встала по правую руку от Великого гуру, гадая, чем вызвана подобная честь.

Бекетов три раза хлопнул в ладоши, и следом за нами, по оставленному проходу, мимо ничего не замечающих белорубашечных братьев и сестер, заскользили багровые тени. Двенадцать послушников в демонических масках выстроились по обе стороны от подиума. Зрелище, надо сказать, впечатляло. Раскачивающиеся волны братьев, застывшие в молчании темно-красные фигуры послушников, и совершенно «цивильный» Великий гуру – все казалось мне каким-то вымученным сном. Не кошмаром, а бесконечно тянущимся, надоевшим сном. Таким, когда хочется скорей проснуться. В общем, спектакль под названием «Заседание тоталитарной секты» мне предлагали высококачественный. Актеры и режиссер подобрались на славу. Но чего-то не доставало. Вернее, кого-то. И я решилась шепотом спросить у Великого гуру:

– Простите, а где ваши лакшми? Они не допускаются на церемонии?

– Откуда вы знаете про лакшми? – Немедленно повернулся ко мне Бекетов, и я прокляла свой длинный язык.

– Мне сказали, что по городу вы всегда ходите в окружении четверки телохранительниц, которых называете своими «лакшми», – затараторила я, кляня себя за промах. Еще бы чуть-чуть, и Великий гуру засомневался бы в моей журналистской принадлежности.

– Все верно, – важно кивнул Бекетов. – Мои дорогие лакшми. Вы увидите их совсем скоро. Без них обряд инициации невозможен. Потому что инициироваться сегодня будут не просто послушники. Мои лакшми не железные, и нуждаются в смене. Или, хотя бы, в отпуске.

По мановению руки Великого гуру пение прекратилось, и в зале воцарилась благоговейная тишина. Такая, что я запросто смогла расслышать шаги, доносящиеся из коридора. Легкая на помине четверка телохранительниц Великого гуру устремилась к своему повелителю, выделяясь из бело-красного окружения траурными черными балахонами. И каждая «лакшми» вела за руку послушника. Верней, послушницу. Убедиться в этом мне не помешали ни просторные хламиды, ни скрывающие лица маски.

Подведя послушниц к креслу Великого Кеши, «лакшми» помогли им опуститься на колени, а сами застыли без единого движения, прямые и напряженные, как опоры ЛЭП. Судя по поджатым губам, происходящее не слишком нравилось им, и от необходимости сдавать смену четверке новых фавориток они были явно не в восторге. Стоило только послушницам опуститься на колени, как грянул торжественный гимн, и откуда-то сбоку вывернулся брат Сергей, держа на вытянутых руках небольшой серебристый (а может даже серебряный!) поднос. На подносе, как и полагается, стояла большая чаша (похоже, тоже серебряная), до краев наполненная вином. И, судя по разлившемуся по залу аромату, совсем неплохим.

Великий гуру поднялся с кресла, и разразился такой возвышенной и проникновенной речью, что мой дар речи безвозвратно пропал. Я даже не подозревала в нем такого ораторского искусства, и такой мощной, почти физически ощутимой привлекательности. Казалось, что рядом со мной стоит совершенно другой человек, способный убедить кого угодно, и в чем угодно. В том числе – совершить затяжной прыжок с Останкинской телебашни. Естественно, без парашюта.

Хотя, в сущности, вся речь его сводилась двум пунктам. Во-первых: его бесценным лакшми срочно нужна смена. А во-вторых: девушки, которые со временем станут его новыми телохранительницами, должны очиститься от греховных помыслов, и принадлежать Великому гуру душой и телом. С телом все было более-менее понятно. Бекетов пояснил, что всю сегодняшнюю ночь он посвятит наставлению юных сменщиц на путь истинный. Вот это да! Силен мужик. Прям как в поговорке: восемь девок – один я.

Нет. Все-таки не восемь, – четыре. Верные «лакшми» так горько поджимали губы, что сразу было понятно: сегодняшняя ночь принадлежит не им. Что-то шевельнулось в моей душе. Когда четыре справные телки, или, вернее, тигрицы так убиваются из-за отлучения от тела Великого Кеши, то что-то в нем, безусловно, есть. Если, конечно, Бекетов не обработал их гипнозом и не напоил приворотным зельем.

Как относятся послушницы к заманчивой перспективе стать следующими «лакшми» Великого гуру, оставалось неясным. Много ли можно понять, разглядывая неподвижные маски, вместо симпатичных девичьих лиц. В том, что послушницы как минимум хорошенькие, я не сомневалась. Судя по нынешним телохранительницам, вкус у Иннокентия Семеновича очень даже не плохой. Неожиданно мне захотелось взглянуть ему в глаза. Что я собиралась там увидеть? Еле сдерживаемую похоть? Холодный презрительный блеск? Упоение властью? Не знаю. Я просто хотела заглянуть в его чуть прищуренные зеркала души и, словно повинуясь моему желанию, Бекетов резко развернулся в мою сторону. Я вздрогнула. В неярком свете развешенных по залу лампад глаза его утонули в угольной черноте кровоподтеков и на мгновенье, – мне почудилось, будто я смотрю в глазницы ухмыляющегося черепа.

– Сейчас вы увидите, как человек попадает в нирвану, – Бекетов заговорил, и наваждение исчезло. – В обычных случаях это происходит немного иначе. Но сегодня приобщаются к райскому блаженству не просто послушники, а мои будущие лакшми, которые вскоре станут самыми близкими мне людьми, поэтому обряд будет носить несколько интимный характер. Так что не удивляйтесь.

А я и не собиралась удивляться. Любвеобильность Великого Кеши сомнений не вызывала. Братство опять затянуло гимн, и по знаку Бекетова первая «лакшми» двумя точными движениями сорвала со стоящей рядом послушницы и маску, и хламиду. Я снова вздрогнула. На бледном девичьем лице (действительно очень симпатичном) остались практически одни глаза, обведенные синими кругами многодневной бессонницы. А на полностью обнаженном теле отчетливо виднелись застарелые и свежие следы, оставленные плетью. Великий Кеша кивнул «лакшми», и та подтолкнула несчастную вплотную к подиуму. Девушка все также на коленях преодолела небольшое расстояние и, повинуясь приказаниям Великого гуру, встала в полный рост. А рост ее был ничуть не ниже ста девяноста сантиметров, так что стоящий на подиуме невысокий Бекетов, мог, не задирая головы, смотреть ей прямо в глаза. Но глаза его как раз интересовали мало.

Под монотонное гудение паствы он повернулся к брату Сергею и, обеими руками подняв с подноса до краев наполненную чашу, сделал большой глоток. Точнее мне показалось, что он его сделал. Неспешно и торжественно он повернулся к послушнице, на лице которой я не могла прочесть ровным счетом ничего и, с силой обхватив ее голову, притянул к себе. Поцелуй длился долго. И столь же долго я боролась с приступом подкатившей тошноты, наблюдая, как стекает по девичьей шее вино, передаваемое из уст основателя «Белозерского братства» в уста безропотной послушницы. Едва сдерживаясь, чтобы не наподдать Бекетову ногой в висок, я закрыла глаза. Что я здесь делаю? Зачем торчу на этом дурацком подиуме и, вместо того, чтобы… А чтобы – что? Что я могу сделать для Хуана и Эли в «Нирване», до отказа забитой фанатически преданными последователями Великого Кеши?

Пока я терзалась своей беспомощностью, Бекетов, прервав поцелуй, отстранился, и мне наконец-то открылось лицо послушницы. От безразличия на нем уже не осталось и следа: счастье. Не передаваемое ни на одном из человеческих языков счастье, проступало сквозь заострившиеся от недоедания черты. Блаженство, кайф, райское наслаждение… Даже в великом и могучем языке не нашлось ни одного слова, чтобы описать состояние послушницы, на моих глазах инициированной поцелуем Великого Кеши. И пусть белый хор грянул что-то невообразимо тожественное, но надо быть полной дурой, чтобы не понять – сила Великого гуру имела к происходящему с послушницей весьма спорное отношение. Вино – вот первопричина лучащихся непередаваемым счастьем девичьих глаз. Что туда было подмешано, оставалось только гадать. Как и о том, какие грезы наяву видит будущая лакшми, от одного глотка впавшая в нирвану.

Пока Бекетов отирал губы поспешно поданной братом Сергеем салфеткой, пока набирал в рот новую порцию райского напитка, старшая «лакшми» обхватила младшую за плечи, и повлекла за подиум, в самый темный угол зала. Но даже мрак, привыкший ревниво скрывать райские тайны, не стал помехой моему обострившемуся от возбуждения и отвращения взгляду. Небольшая дверь, из которой, надо полагать, и вынес брат Сергей дурманящее зелье, бесшумно открылась, пропуская обнявшихся, словно дражайшие подруги, соперниц. И так же бесшумно вернулась на место.

Обряд инициации повторился еще дважды, прежде чем мне удалось немного причесать свои растрепанные нервы. «Ну и что тут такого? – твердила я себе каждый раз, когда смоченные вином губы Бекетова впечатывались в полураскрытый рот очередной послушницы. – Они сами этого хотели. И, судя по всему, действительно получили обещанную порцию неземного блаженства. Многие за такие мгновенья готовы и жизнь отдать. А им всего-то придется ублажать своего «Великого гуру», пока новые игрушки не наскучат, и он не вышвырнет их из своего постельного рая». Хорошо, что на лице у меня была маска, иначе эти крамольные мысли поступили бы на обозрение всего «Белозерского братства».

Пока я, задумавшись о высоких материях, блуждала глазами по залу, натыкаясь на ничего кроме восторга не выражающие лица белых братьев, дошел черед и до последней послушницы. Пока девушка на коленях преодолевала расстояние до Великого гуру, я мысленно скрежетала зубами от жалости. Не потому, что она выглядела более измученной, чем другие неофитки. Напротив. Кроме природной худобы и бледности ее тело не уродовал не один рубец. Но зато сразу было заметно, что она пару годков не дотянула до совершеннолетия. Токая шея и беззащитный детский затылок, склоненный перед донельзя довольным Великим Кешей, заставили мою кровь взыграть еле сдерживаемой ненавистью. Еще немного, и я…

Старшая «лакшми» подняла девушку с колен, и я сразу заметила, что ростом она не подходила под строгий канон телохранительницы – чуть выше метра шестидесяти. Еще заметила, что прищуренные глаза у нее зеленые, а в презрительно искривленных губах не осталось ни кровинки. А еще заметила, что голос у нее дрожит совсем не от страха.

– Так я с тобой и стану целоваться! – заявила Эля Челнокова, вздергивая подбородок. – Разбежался, козел старый!

Она сделала быстрый шаг к Бекетову, а я поняла, что не могу даже пошевелиться. Сначала я подумала, что от неожиданности и страха за Эльку у меня случился столбняк. Но вскоре догадалась, что виной всему три пары крепких рук вцепившихся в меня сумасшедших бультерьеров. Телохранительницы, неслышно подкравшиеся сзади, не собирались выпускать свою добычу. Пока я лихорадочно обдумывала, каким образом Бекетов заподозрил, что я пришла сюда за Элей, моя подопечная коротко, без замаха саданула маленьким кулачком прямо по мужскому достоинству Великого Кеши.

Дальше последовала небольшая пауза, во время которой «Белозерское братство» приходило в себя после шока, вызванного столь кощунственным поступком, а я приходила в состояние полной боевой готовности. Мне и раньше случалось прибегать к помощи «разгонки», но так четко и быстро ввести себя в боевой транс у меня еще не получалось никогда. Несколько ударов сердца, и мне уже было по колено любое глубокое синее море. Правда, за эти короткие секунды план спасения, замаячивший в моей голове, расползся по всем швам. Потому, что Бекетов, которым я собиралась прикрываться во время побега, после Элиного удара согнулся в три погибели и, потеряв равновесие, сверзился с подиума, чтобы тут же попасть в кольцо горестно завопивших братьев. Их жалость к своему гуру была так велика, что на время позабылась причина, доведшая Великого Кешу до такого плачевного состояния. Только брат Сергей одним прыжком оказался около зашипевшей как кошка Эли, и попытался схватить ее за руки. Не знаю, кто показал ей этот прием: отец или старший брат, но Эля Челнокова оказалась способной ученицей. Худенькой девушке удалось заломить ему руку так, что, не проронивший до сей поры ни единого слова, сектант разразился отборным трехэтажным матом. Растерянная Эля ошалело завертела головой, совершенно не понимая, что делать дальше? Ведь выбраться из набитого людьми зала ей все равно не удастся.

– За мной! – сорвав маску, крикнула я ей в самое ухо, и понеслась вперед, раскидывая братьев в разные стороны, как будто они были надувными куклами. – Не отставай, Элька!

Произнесенное имя, как магическое заклинание разорвало путы растерянности и страха, сковавшие мою подопечную. Прорываясь к спасительному коридору, я спиной чувствовала ее учащенное дыхание. Конечно, нас выручала неожиданность. Догадавшись, что я пришла за Элей, Бекетов даже понятия не имел о том, с кем имеет дело. Иначе хватать меня поручил бы не трем телохранительницам (все еще находящимся в отключке после моих ударов), а пятерке дюжих мужиков. Спасибо «разгонке», не подвела и на этот раз. Ненависть, обращенная в силу, помогла мне пробиться через людское море, и протащить за собой Элю, но на этом везение мое кончится. Бекетов придет в себя очень быстро. И возглавит погоню, от которой нам не уйти, если только…

– Беги! – Я рывком сорвала с себя хламиду, и набросила ее на дрожащую, как в лихорадке Элю.

Мы стояли перед входной дверью, и пальцы мои опять не могли справиться с замком. И это как оказалось к лучшему. Пока уши ловили отзвуки приближающейся погони, а руки дергали проворачивающийся ключ, на глаза мне попались притаившиеся в углу валенки.

– Надевай! – крикнула я Эле, распахивая все-таки поддавшуюся дверь. – И жми на всю железку. Будешь быстро-быстро бежать – не замерзнешь.

– А ты?! Я без тебя не…

Расслышав в ломающемся девичьем голосе семейные упрямые нотки, я решительно пресекла бессмысленную дискуссию, молча выставив Элю за дверь. Почувствовав мое вздернутое настроение, ключ даже не подумал сопротивляться и за все три оборота ни разу не провернулся. И как всегда поплатился за доброе дело. Резкий удар ребром ладони – и половинка сломанного ключа отлетает в темный угол. Вторая же намертво заклинивается в замке, надолго лишая любого желающего (в том числе и меня) возможности вернуться из «рая» на грешную землю.

Повернувшись к налетающей из-за угла толпе белых братьев, я рассмеялась совершенно безумным смехом, и сама прыгнула им навстречу, намереваясь показать все, на что способна ненависть, помноженная на любовь. И показала. Пока меткий удар по затылку не отправил меня на прогулку по настоящей нирване.

* * *

Прийти в себя мне довелось от банального похлопывания по щекам. Хлесткие удары мотали из стороны в сторону мою гудящую, словно пчелиный рой, голову. При этом пчелы-мысли не только гудели, но и жалили. Сколько прошло времени? Где Эля? Ее поймали? Что ее ждет теперь? И что ждет теперь меня? И вообще, – какой козел так со мной обращается?!

Чтобы получить ответ на последний вопрос мне волей-неволей пришлось открыть глаза. Ну конечно!

Кто кроме Великого гуру может с таким наслаждением и оттяжкой лупить связанную женщину по щекам? Связанную? Скорее, склеенную! Таким количеством скотча, которое накрутили на меня бдительные «белозерцы», можно было бы на год обеспечить бесперебойную работу трех университетских канцелярий.

– Ну и чего ты добилась? – тяжело вздохнул Бекетов, напоследок залепив мне настоящую злую пощечину. – Тебе что, не жаль это юное, невинное существо?

Великий гуру резко поднялся с огромной кровати, оставив меня лежать поверх роскошного золотистого покрывала и раздумывать над тем, каким образом он узнал о невинности моей подопечной.

– Ты что не понимаешь, на что обрекла ее? – продолжал он, расхаживая вдоль кровати. – Пускай сегодняшняя ночь по сравнению с прошедшей сущая Африка, но не стоит забывать, что даже минус двадцать для раздетой догола девчонки – это смертный приговор. Если ее сейчас не найдут, то найдут только весной, в виде «подснежника». Знаешь, что такое «подснежник»?

Я знала, и потому молча отвернулась от его, вплотную приблизившегося, лица. Пусть говорит, что хочет. Я свое дело сделала… «Сделала? – тут же вмешался внутренний голос с интонациями моей двоюродной тетки – дипломированного врача-гинеколога. – Даже если Эля доберется до трассы, то еще неизвестно – чем аукнется ей эта «теплая» зимняя ночь. Может быть, после этой прогулки у нее уже никогда не будет детей?»

– Не нашли, Иннокентий Семенович. – В комнату без стука вошел брат Сергей, бросая на меня испуганно-ненавидящие взгляды, и нянча вывернутую Элей руку. – Дважды туда-сюда проехали. Она, наверное, услышала, и в лес с дороги сошла. А следов не найти – поземка…

– Слышала? – зло спросил Бекетов, поворачиваясь ко мне. – А ведь если бы не ты, то она бы осталась жива. И не просто жива, а по-настоящему счастлива.

– В постели с тобой? – выплюнула я вместе с ядом, скопившимся на языке за несколько минут лицезрения Великого гуру. – Да лучше пусть…

– Полное отсутствие сострадания, – констатировал Бекетов, скользя мрачным взглядом по моему связанному и почти раздетому телу. – Но если тебя не волнует судьба ближнего, то хотя бы о своей судьбе ты задумывалась?

Увы. За последнее время о своей судьбе я задумывалась неоднократно. Причем, безо всякого оптимизма. Что приготовит для меня сексуально озабоченный Великий гуру с садистскими наклонностями, было ясно, как звездная ночь. Сначала он захочет разобраться со мной сам. Хотя нет. Судя по тому, с какой ненавистью Эля нанесла свой удар, Великий Кеша теперь не скоро сможет разбираться сам с представителями противоположного пола. Значит, сразу перепоручит меня всей мужской половине своей паствы. А потом еще двенадцати послушникам. Или наоборот. Но, как бы там ни было, из этого рая мне уже не выйти. Никогда.

Я должна была испугаться. По всем правилам и канонам я просто обязана была это сделать. В отличие от неустрашимых героев американских боевиков, презиравших любые опасности, у меня разве что поджилки не тряслись при попадании во внештатные ситуации. Но сегодня… Пока меня тащили в зал заседаний секты дюжие братки, хлеставшие плетью свои собратьев за комок риса, я до глубины души поражалась собственному равнодушию. Как будто все это происходило не со мной. Как будто не меня усаживали в стоящее на подиуме кресло и, истратив еще с десяток метров липкого скотча, накрепко приматывали к нему.

– Я знаю, что ты не боишься, – услышала я вкрадчивый шепот Великого гуру. – Смерти не боишься, боли не боишься. Пока… С одной стороны мне это нравиться, а с другой… А с другой стороны так и тянет придумать что-то такое, от чего ты начнешь червяком извиваться, и мычать как полоумная корова. Впрочем, нет. Ты даже тогда на корову походить не будешь… Очень жаль, что твоя Эля… Кстати, кто она тебе? Сестра? Племянница? Может быть, дочь? Шутка… В общем, она очень надолго вывела меня из строя настоящих мужиков. Уж я бы сумел устроить тебе жизнь, которую ты с радостью бы закончила, при первой же возможности. Но такой возможности я бы тебе не дал. Ты ведь такая гордая… Вольнолюбивая… Свобода или смерть, ведь так?

– Да пошел ты..! – Я указала Бекетову такой точный маршрут, что при всем желании ошибиться он бы не смог.

– Значит, так мы и сделаем, – улыбнулся Бекетов, собираясь погладить меня по щеке, но вовремя отдернул руку. Мои зубы клацнули в каком-нибудь миллиметре от его пальцев.

– Возлюбленные братья мои, – обратился он к сектантам и переместившимся в общую толпу послушникам. Их жутковатые маски, покачивающиеся над головами бледных белозерцев, выглядели весьма впечатляюще. – Сегодня случилось то, чего я давно и с нетерпением ждал. Заблудшая душа, изнывающая от плотских страстей, пришла к нам, чтобы избавиться от этого тягостного гнета. И мы просто обязаны ей помочь. Но мирские желания в этой душе настолько сильны, что она по своей воле ни за что не откажется от привычного образа жизни. И даже будет сопротивляться своему счастью. Однако властью, данною мне высшим соизволением, я могу даровать этой заблудшей душе испытание, пройдя которое она сможет очиститься от греховных помыслов, и стать одной из нас.

Паства, доселе молча внимавшая Великому гуру, зашепталась. Видимо, таких прецедентов еще не случалось в однообразной общинной жизни, поэтому Бекетов счел нужным дать некоторые пояснения:

– Испытание будет дано, чтобы помочь этой женщине победить гордыню. Я долго думал, каким страданием можно искупить этот грех, – один из семи смертных грехов, и только просветление, дарованное свыше, помогло мне найти ответ. Полное и беспрекословное подчинение – вот лекарство для этой заблудшей души. Но поскольку вы, братья и сестры, уже достигли столь высокой степени духовности, что сами не можете никого и ни к чему принуждать, то помочь заблудшей душе выйти на единственно верную дорогу сможет только один из наших послушников. Эта женщина будет отдана мною в рабство человеку, в чьей преданности нашему братству я не сомневался никогда. Любая его прихоть станет для нее законом. И выполнять этот закон она будет с радостью в сердце, ибо блаженство будет ей за это наградой. Подойди ближе, будущий брат, и проведи эту грешную душу в нирвану, в знак своего владения.

Великий гуру поманил ближайшего послушника, и тот в два прыжка оказался возле меня. Видимо, не на каждом заседании клуба происходили бесплатные раздачи рабов. Рабов… Ха! Еще посмотрим, кто из кого раба сделает. Мне бы только от скотча освободится, а там…

Ошарашенный выпавшим фартом, послушник уже поднимал поданную братом Сергеем чашу с дарующим блаженство напитком, когда я услышала возмущенный гул десятка голосов. И поняла, что моя догадка верна – в братстве ощущалась явная нехватка рабов, и потому обделенные послушники решили вынести основателю общины вотум недоверия. Каждый из двенадцати считал, что внес самый большой вклад в святое дело братства, и потому бесплатная рабочая сила должна достаться именно ему. В связи с длительным отсутствием положительных эмоций я даже обрадовалась такой популярности. Значит, что-то во мне до сих пор есть.

В реальность происходящего верилось слабо, и потому я даже пропустила мимо ушей начало очередной речи Великого Кеши. А когда сумела сосредоточиться, то поняла, что Бекетов предлагает решить спор о том, кто же из послушников является самым яростным приверженцем и продолжателем дела «Белозерской партии», общепринятым здесь способом: страданием.

– Кто хочет оспорить мое решение в выборе достойнейшего послушника, должен будет сам пройти через испытание, выдержать которое ему поможет только безграничная вера в наше учение. Делайте коридор, братья.

Взметнулись полы белых рубах, и братья с сестрами за считанные секунды образовали прямой, как стрела, коридор, растянувшийся от входа в зал до самого подиума. Семнадцать пар сектантов вынули из широких рукавов знакомые мне плети с шариками на концах, и решительно взмахнули ими, отрабатывая удар. При этом на многих лицах читалась застарелая антипатия, испытываемая членами общины к пришедшим из мира послушникам.

Надо ли говорить, что желающих пройти сквозь строй ради получения высокого звания рабовладельца заметно поубавилось. А точнее – совсем не нашлось. Бекетов ехидно подмигнул стоящему рядом послушнику, которому я по замыслу Великого Кеши предназначалась в безраздельное пользование, и торжественно произнес:

– Отдаю тебе, избранный, эту женщину, ибо…

– Стойте! – прервал Бекетова глухой голос, пробившийся сквозь одну из демонических масок. Неизвестно почему опоздавший послушник скорым шагом преодолевал последние метры ведущего в зал коридора, и замер перед следующим – живым. – Самый достойный здесь – я. И сейчас это докажу.

Он помешкал всего мгновение, и двинулся прямо ко мне сквозь мельтешащее взмахами плетей пространство. И что-то похожее на жалость пополам с уважением затрепыхалось внутри. Вот когда меня проняло по-настоящему. Прятавшийся в подсознании страх все-таки добрался до неожиданно ожившего сердца, составив компанию ненависти, презрению и абсурдной уверенности, что все будет хорошо. Если, конечно, считать за «хорошо» безмозглое существование в виде выполняющей любые хозяйские прихоти живой куклы. И чего я этого двигающегося сквозь строй мужика пожалела? Подумаешь, останется у него тридцать четыре зарубки на спине. Подумаешь, почудились мне брызги крови, слетевшие со стального шарика завершившей удар плети… Подумаешь, он молчит и даже почти не дергается, получая очередную порцию братской любви. Подумаешь… Но думать уже было поздно, потому что претендент на должность рабовладельца уже миновал последнюю пару сектантов и, пошатываясь, шагнул на подиум.

– Так я забираю ее? – Охрипший от боли голос был едва слышен из-за демонической маски.

– Да… – Немного растерялся Бекетов, как будто не верил собственным глазам. Видимо, такого подвига от этого послушника он ожидал меньше всего. Но Великий гуру не был бы Великим, если бы не сумел вовремя сориентироваться, и извлечь для себя пользу из неожиданного финала.

– Возлюбленные братья и сестры! Вы только что стали свидетелями того, как крепка вера в некоторых наших послушниках. Прошедший испытание безусловно заслужил высокое право быть наставником заблудшей души, и вести ее по пути просветления. А я со своей стороны помогу ему в этом нелегком деле.

Паства снова зашумела, на этот раз одобрительно. Послушники же молчали, протрясенные видом спины «избранного», на которой, – я знала, обрывки багровой ткани смешивались с кровавыми лоскутьями кожи.

– Так я забираю ее? – повторил послушник и, тяжело дыша, склонился надо мной. Смотреть в ничего не выражающие глаза маски оказалось небольшим удовольствием, поэтому я демонстративно отвернулась, чтобы наткнуться на внимательный взгляд Великого Кеши.

– Я же сказал, что забираешь! – Бекетов раздраженно тряхнул головой и продолжил. – Но сначала напои ее этим.

Брат Сергей взял чашу с вином из рук первого кандидата на хозяйскую должность, обиженного до глубины продвинутой души, и передал ее моему невезучему хозяину. Почему невезучему? Да потому, что никакая наркотическая гадость не заставит меня подчиниться! Мальчик мучился зря. Дня не пройдет, как я с ним за все поквитаюсь. Как только действие отравы кончится, я…

– Пары глотков хватит на сутки, – продолжил негромкий инструктаж Бекетов. – А потом будешь давать ей по одной таблетке в день. Хочешь, в воду добавляй, хочешь – так. – Темно-оранжевый пузырек, в котором лет тридцать назад лежали желтые витаминки, перекочевал из рук Великого Гуру в заметно подрагивающие руки послушника. – Вторую порцию получишь на следующем сходе. Если, конечно, исправно перечислишь деньги на счет. В последнее время ты стал на диво забывчивым… Да, поедешь домой, не забудь по пути в травму заехать. Я даже не подозревал, что мои доходяги могут так энергично плетками стучать.

– Не забуду, – пробормотал послушник, поднося к моим губам отражающий лампадные огоньки край чаши.

И только я собиралась отвернуться, как цепкие руки брата Сергея, обхватив мою голову, вдавили затылок в спинку кресла. А пальцы Великого гуру тут же зажали мне нос. Через две минуты, рот мой сам собой раскрылся, потянувшись за глотком живительного воздуха, и в него кровавой струей хлынуло накаченное дурманом вино. Правда, лилось оно все больше мимо, расплескиваемое дрожащими руками послушника, но я все-таки хлебнула полглотка, закашлялась и остолбенела.

Белозерское зелье действовало быстро. Вино еще только добралось до желудка, а по телу уже разливалась сладкая истома. Кайф, балдеж, райское наслаждение – все придуманные людьми слова не в силах были описать состояние, в омут которого я погружалась все глубже и глубже. Нет, сознание не затуманивалось. Я прекрасно понимала кто я, что со мной происходит, и что мне уготовано дальше. Но ничего на свете не имело значения, кроме ощущения неземного блаженства. Почему-то вспомнились распахнутые на весь экран глаза героини фильма «Марья-искусница». «Что воля, что неволя – все равно», – повторял во мне на все лады ее лишенный плоти шепот. И я с ним безмолвно согласилась. Как согласилась с приказаниями человека, который ради обладания мной едва не дал забить себя до полусмерти.

– Вставай. Иди за мной, – услышала я, и даже не удивившись тому, что проворный брат Сергей уже полностью освободил меня от скотча, двинулась следом за своим новым владельцем.

Мы вышли в коридор, и Бекетов шел за нами в сопровождении доверенного брата Сергея. Я автоматически делала шаг за шагом, не задумываясь ни о своей дальнейшей судьбе, ни о судьбах убежавшей в морозную ночь Эли и неизвестно где запертого Хуана. А также почти не обращая внимания на исполосованную спину послушника, тянущего меня за руку. «Что воля, что неволя – все равно», – шептал в голове тихий голос, но я его не слушала. Мне было не до него. Состояние абсолютного счастья поглотило меня без остатка. И омут этот был настолько глубок, что я даже не обратила внимания на открывающуюся с правой стороны дверь, которую мы почти миновали.

– Помогите! – слабый полувздох-полустон заставил шедшего за мной Бекетова резко затормозить, и, распахнув приоткрытую створку, застыть в безмолвном удивлении. Далекая, как Альфа Центавра, я отметила, что из двери пытается выползти человек, и эта попытка ему удается. Бледное молодое лицо поднялось, и горящие ненавистью глаза уперлись в спину моего рабовладельца.

– Чужой! – выдохнул вместе с кровью лежащий на полу парень, и склонившийся над ним Бекетов резко развернулся в нашу сторону. Его спасла именно резкость. Просвистевшая мимо меня тяжелая маска, недавно скрывавшая лицо человека, тащившего меня к выходу, врезалась в дверной косяк, лишь слегка чиркнув по шее Великого Кеши.

– Иди к выходу, – раздельно приказал мне Павел, подталкивая в спину. В глазах его разгорались, знакомые волчьи огоньки. – Откроешь дверь, спустишься с крыльца, и сядешь в машину. Давай, двигай.

Не испытав даже малой толики удивления, я двинулась вперед в точности выполняя команду и постепенно ситуация начинала проясняться. Он пришел за мной. Каким образом он узнал, где меня нужно искать, как проник в этот вывернутый наизнанку рай?.. Я даже не задала себе этих вопросов. Он просто пришел. И сейчас ввязывается безнадежную драку с выбегающими на крик Великого гуру белозерцами. Дежа вю. Совсем недавно на этом самом месте я фурией кидалась на сектантов, и многим таки показала небо в алмазах. Так почему же я послушно иду к двери, когда он остается за моей спиной, – один против тридцати?

Из омута счастья выплывать оказалось куда труднее, чем из настоящего омута. Ничего. Я выплыву. Выплыла тогда, выплыву и сейчас. Мне бы только схватиться за соломинку. Но соломинка все не находилась. Используемая для «разгонки» ненависть не могла даже на йоту внедриться в мое блаженное состояние. Жажда жизни, стремление к свободе, все эти слова были пустыми оболочками, и не имели ко мне никакого отношения. И я все шла вперед, слыша позади себя гортанные вскрики, отлетающих от Павла братьев. Я должна вернуться… Нет, я никому ничего не должна. Мне сказали идти, и я иду. Мне все равно. «Но если все равно, то можешь и не идти? – попыталась я вступить в диалог с самой с собой. «Могу», – ответила я сама себе, и остановилась. Но на этом дело и кончилось: никакими уловками я не могла заставить себя повернуться помочь человеку, которого лю… Которого что? Соломинка нашлась. Любовь зла – она и в рай протиснется, чтобы как следует тебя помучить.

Один Бог знает, каких усилий мне стоило развернуться, и на прямых ходулях, в которые превратились мои ноги, двинуться к кипевшей вокруг Павла схватке. Именно вокруг – коридор был достаточно широк для того, чтобы его сумели взять в кольцо. Несколько человек уже неподвижно лежали в этом кольце, и, пожалуй, ляжет еще столько же, прежде чем бывший омоновец упадет сам, пропустив чей-то внезапный удар. Если я не успею к нему пробиться.

Я не успела. Успела только увидеть, как занесенная над головой Павла плеть пошла вниз, и удар металлического шарика пришелся как раз на пересекающий темя шрам. Павел рухнул на пол беззвучно. Зато братья радостно возопили, и набросились на упавшего, устроив настоящую кучу-малу.

– Вот и все. А ты боялась… – услышала я совсем рядом сухой смешок. И медленно, словно преодолевая сопротивление километровой толщи воды, выкинула вперед сжатую в кулак руку, целясь прямо в кадык Бекетова, вытирающего трудовой пот. Ему не составило большого труда увернуться, и ответить таранным ударом, превратившим мое солнечное сплетение в жидкий холодец. Напрасно я открывала и закрывала рот в безрезультатных попытках глотнуть живительного воздуха – мышцы отказывались подчиняться. И едва последние молекулы кислорода покинули легкие, как меня неудержимо потянуло вниз, под ноги человека, которому не следовало родиться на этой земле.

Глава седьмая

Удар был так силен, что воздуха мне не хватало, даже когда я очнулась. В отличие от прошлого возвращения на грешную землю на этот раз все было как-то не так. Я стояла. И не падала только потому, что прочные веревки до боли крепко притягивали меня к столбу. Преодолев сопротивление слипшихся ресниц, я буквально продрала глаза, и сразу увидела Павла. Он стоял в каких-то полутора метрах от меня, прикрученный к точно такому же столбу, а между нами умудрился втиснуться одетый в телогрейку Бекетов. И телогрейка эта была совсем не лишней на тридцатиградусном морозе, превратившем мое занемевшее тело в бесчувственную колоду.

– Очнулась? – участливо осведомился он, поворачиваясь в мою сторону, и в силу своего небольшого роста заглянул мне не в глаза, а в потрескавшиеся губы. – Интересно, сколько же спасателей на мою голову свалилось? Табунами, что ли, ходите? Предупреждаю, у меня на всех беседок не хватит.

Тут до меня дошло, что мы с Павлом привязаны к столбам, поддерживающим крышу выполненной в индийском стиле беседки. Обрамляем вход, так сказать. Тоже мне статуи нашел, любитель ледяных фигур! Стоило только подумать об этом, как Бекетов продолжил:

– Но вот вас двоих в моей коллекции точно не хватало. – Он махнул перчаткой в направлении сборища прозрачных богов и богинь, искрящихся под матовыми электрическими шарами. – Ты, Ника, будешь Кали – богиней смерти и разрушения. Никогда не забуду, как ты моих несчастных лакшми приложила. И они тоже не забудут, поверь. А ты, парень, за Шиву сойдешь. Был такой бог у мудрых индусов. Тоже танец смерти и разрушения танцевал, да так, что мало никому не казалось… Совсем как трем нашим братьям, которые после твоих ударов до сих пор в отключке валяются.

Улыбка выползла на разбитые губы Павла змеей подколодной. И это очень не понравилось Великому гуру. Чтобы стереть ее с лица бывшего омоновца, он с разворота ударил Павла под дых и, как ни в чем не бывало, повернулся ко мне.

– Твоя сопротивляемость препарату просто поразительная. Всего час прошел, а у тебя уже ни в одном глазу. Я, пожалуй, не отказался бы продолжить эксперимент, но не хочу рисковать. Потому что не знаю, сколько еще отважных спасателей может явиться за тобой. И за ним.

Бекетов дернул плечом в направлении коттеджа, и я увидела, как двое братьев-братков выводят из двери согнутого в три погибели Хуана, протискиваются мимо меняющих замок послушников, и прикручивают моего брата к ближайшему фонарному столбу. Увидеть-то увидела, но быстро отвела глаза. Смотреть на Хуана было еще страшнее, чем на Павла. Потому что попал он в руки Великого гуру на половину суток раньше, чем Павел Челноков.

Увидев меня, Хуан захлопал глазами, и выдал по-испански такое, что на русский лучше не переводить. Но он перевел, как только немного пришел в себя. Получилось не слишком разборчиво – губы Хуана больше напоминали кровавые лепешки. Похоже, Иннокентий Бекетов вспомнил былые увлечения, и использовал моего брата вместо боксерской груши.

– Где Эля? – Мне, наконец, удалось разобрать вопрос кубинца.

– Убежала. – Я попыталась улыбнуться ему, сверхусилием растягивая сведенные морозом губы.

– Но не добежит, – «успокоил» Хуана Бекетов. – По весне оттает где-нибудь. Вам повезло больше: вы прямо здесь оттаете. Девочки!

Четверка верных «лакшми», в одинаковых ярко-красных пуховиках, вывернула откуда-то слева, и я содрогнулась от холода, бросив беглый взгляд на то, что они притащили. Нет, вру. Холод тут был ни при чем – я содрогнулась от страха. Каждая «лакшми», пыхтя от натуги, поставила на гладко утоптанный снег два ведра, до краев наполненных речной водой, масляно поблескивающей в электрическом свете. Вот теперь мне стало все понятно. Великому Кеше показалось, что его ледяное творчество нуждается, так сказать, в правде жизни. Поэтому он решил опробовать на нас новую методику получения ледяных фигур.

Я думала, что Бекетов прикажет телохранительницам окатить нас водой, но ошиблась. Не доверяя создание шедевров даже ближайшим помощницам, он с кряхтением наклонился, и под наше гробовое молчание одним махом выплеснул ведро ледяной воды на стиснувшего зубы Павла. Глядя, как сбегают окрашенные кровью струйки по груди небезразличного мне человека (багровую хламиду с него давно сорвали), я с ног до головы покрылась частыми мурашками. И даже не сразу заметила, что Бекетов пристально смотрит на меня.

– Это тебе еще аукнется, – заявила я, не в силах оторвать взгляд от ползущего вверх двадцатилитрового ведра.

– Не думаю, – покачал головой Великий гуру, выплеснув часть воды себе на валенки. – К завтрашнему вечеру вы обрастете такими ледяными слоями, что никто никому и в голову не придет задуматься о начинке.

Иннокентий Семенович жизнерадостно улыбнулся, и медленно, тоненькой струйкой, начал лить воду мне на темя. Поглощенный актом творения, он даже не замечал тяжести воздетого над головой ведра, и внимательно наблюдал, как алмазные капли ползут по моей коже, тут же превратившейся в гусиную.

– Ее-то хоть отпусти, извращенец! – не выдержал Павел.

– Отпустить такое украшение? – усмехнулся Бекетов, продолжая поливать меня ровной тонкой струйкой. – Она будет лучшей моей фигурой. Так, по крайней мере, я смогу любоваться ею без опасения проснуться со свернутой шеей.

Когда ведро опустело, мне удалось немного перевести дух. Как выяснилось, все это время я почти не дышала.

– Да пошел ты, – совершенно безразлично заявила я Бекетову. Похоже, его отрава не до конца выпустила меня из райского равнодушия.

– Конечно, пойду, – согласился Великий Кеша. – Вот, только не привык я работу на середине бросать.

Ледяной душ из третьего ведра окатил Хуана с ног до головы. Затем пришел черед остальных пяти ведер. А так как восемь на три без остатка не делится, то мне досталось на одно ведро меньше, чем Павлу и Хуану.

– Ну, вот и все, а вы боялись, – повторил Бекетов любимую фразу. – Счастливо оставаться. Боюсь, что завтра мы уже с вами не увидимся. То есть я-то вас увижу, а вот вы… Зато девочки еще несколько раз заглянут к вам на огонек. И – немного польют его водичкой, чтоб пожара не было!

Весело рассмеявшись собственной шутке, Великий Кеша двинулся к крыльцу, но автомобильный сигнал, донесшийся из-за тяжелых железных ворот, вынудил его задержаться на ступенях.