Страшная сила Гарина Дия

Глава девятая

– Долбаная страна! Долбаные законы! Долбаный бардак! Долбаные менты! – заявил Павел, ворвавшись в мой утренний сон, напрочь позабыв о том, что не так давно сам принадлежал к этому славному воинству.

– Что случилось? – Бессонница, лишь под утро разрешившая забыться, вырвалась из меня вместе с душераздирающим зевком.

– Его нет.

– Кого нет?..

– Твоего отца нет. Нигде. Я нигде не мог получить вразумительных ответов, кроме: «знать ничего не знаем», «не поступал», «не привозили». Ни в управлении, ни в СИЗО, об аресте гражданина Евсеева ничего не известно. Судья не помнит, что он вообще вчера подписывал, потому что отмечал свой юбилей, а фамилию капитана производившего арест, вообще никто слыхом не слыхивал. Как будто он с Луны свалился. Нет, они все там как с Луны свалились!

– Паша, – непослушными губами прошептала я, опять погрузившись в пучину предчувствий. – А тебе не кажется это странным?

– Бардак? – Павел уселся на краешек кровати, и до дна осушил стакан, приготовлений для того, чтобы запить горсть положенных мне таблеток. – Нет, не кажется. Вот если бы его не было, тогда – да. Тогда я бы удивился.

– Я не о том. – Предчувствие поднялось к поверхности, и превратилось в вопрос: – Ты ведь в ОМОНе служил. Неужели для того, чтобы арестовать больного человека, не киллера, не рецидивиста, – нужно посылать шестерых вооруженных до зубов парней?

По лицу бывшего омоновца пробежала череда теней; он встал, отошел к окну, и прервал нависшее над нами молчание:

– Ты права, Ника. Ты чертовски права.

* * *

– Где я? – Жмурившийся под слепящим светом мощной лампы Валерий Павлович Евсеев даже не подозревал, что в точности повторил вопрос своего сына. Но сидящий за пределами светового конуса Меранский совпадению не удивился, – этот вопрос постоянно задавали те, кому не посчастливилось сюда попасть.

– Неужели вы думаете, что, если меня вырубили в машине, чтобы скрыть куда повезут, то я ни о чем не догадаюсь? – Евсеев пошевелил скованными за спиной руками, и резким движением головы попытался стряхнуть заливающий глаза пот. – Никакой это не арест.

– Почему вы так решили? – спросил из темноты Анатолий Васильевич, привычно разваливаясь в любимом кресле.

– Потому что я неоднократно хаживал и в УВД, и в наше доблестное ФСБ, но таких коридоров, как здесь, там и в помине не наблюдается. Не знаю, куда вы меня привезли…

– Знаете, Валерий Павлович. – Меранский потянулся за папиросой, но передумал. – Вы прекрасно знаете это место. Некая часть вашей жизни, о которой ваши родные даже не догадывались, прошла именно здесь.

– Ах, вот как? – нахмурился Евсеев. – Значит, я не ошибся, когда уловил в коридоре знакомые запахи. Конечно, вентиляция здесь не в пример той, что была раньше, да и выглядит все совершенно по другому, но… И все-таки я не понимаю, зачем я вам понадобился.

– Сейчас поймете.

Меранский приглушил свет и, подойдя к стене, нажал на невидимую Евсееву кнопку. Часть стены медленно сдвинулась, открывая довольно большое окно. Бывшему главврачу достаточно было четверти взгляда, чтобы опознать в открывшейся стерильно-белой комнате палату интенсивной терапии. И еще какой. Даже в своем центре Валерию Евсееву не доводилось видеть такой сверхсовременной технической начинки. Но не выстроившиеся вдоль стен аппараты и суетящиеся в палате врачи приковали к себе внимание подошедшего к окну Евсеева, а человек, лежащий на кровати под прицелом огромной многоглазой лампы.

– Теперь понимаешь, для чего ты здесь? – Меранский неожиданно сорвался с места, и с силой вжал Евсеева в явно бронированное стекло.

– Что с ним? – Евсеев не сводил взгляда с одутловатого, покрытого бисеринками пота лица Виктора Крешина, почти слившегося с белой наволочкой.

– Это я должен у тебя спросить, Валера! – Меранский рывком повернул Евсеева к себе лицом.

– А ты изменился, Толя, – негромко произнес Евсеев, всмотревшись в расплывающиеся в приглушенном свете черты.

– Чему удивляться? Треть века прошло, с тех пор как я тебя курировал.

– Больше. Но я не забыл молодого лейтенантика. А лейтенантик, как выяснилось, не забыл меня. И теперь объяснит мне, что все это значит.

– Кончай комедию ломать, Евсеев! – Меранский швырнул своего бывшего подопечного на стул, как будто не был на голову ниже и вдвое уже в плечах. – Виктор сказал мне, что ты угрожал ему расправой, если он причинит вред кому-нибудь из твоих близких. И когда твоего сына похитили, ты выполнил свои угрозы. Хотя мой племянник к похищению никакого отношения не имел.

– Крешин твой племянник?

– Вот именно! И если ты ему не поможешь… пеняй на себя.

– Как же я могу ему помочь, если даже не знаю, что с ним?! – заорал выведенный из себя Евсеев. – То, что я отравил его – бред сивой кобылы!

– Конечно, ты его не травил, – неожиданно согласился Меранский. И, сжав зубы так, что заиграли желваки, снова посмотрел в окно. – Это было бы слишком просто для тебя, и доказуемо в суде. Нет, ты его не травил, Валера. Ты его заразил. Вирусом РК-46, который вывел в этой самой лаборатории тридцать лет назад. Если бы мы не возобновили исследования, то никто ничего бы не заподозрил. Подумаешь, температура с кашлем! Обычная простуда. Только температура ничем не сбивается. И с каждым часом ему хуже и хуже. Тут какой-то умник из наших эскулапов додумался сделать проверку на РК-46. Просто так, ради тренировки. Ведь он этот вирус сам три дня назад в микроскоп увидел. Вот и у Вити в крови разглядел.

– Этого не может быть, – прошептал Евсеев. – Все образцы были уничтожены. Мною лично. Зараза оказалась слишком страшной. Сегодняшняя атипичная пневмония и птичий грипп по сравнению с ней – детский лепет на лужайке. Почти стопроцентная смертность…

Счастье еще, что вирус передавался только через кровь, и то нужна была приличная порция. Иначе…

– Иначе повторилось бы то, что случилось на Кубе?

– Так вот оно что! – Тяжелый взгляд Евсеева уперся в переносицу бывшего лейтенанта. – Как же я раньше не догадался?! Еще когда вы сделали Хуану пункцию печени, замаскировав хулиганским нападением, я должен был догадаться. Теперь понятно, зачем вы вытащили сюда моего сына. Наше недремлющее ГБ решило возродить проект «РК-46»? Вы хоть понимаете, какого джина собираетесь выпустить из бутылки? СПИД и гепатит С по сравнению с ним – обычная простуда.

– Ошибаешься, Валера, – усмехнулся Меранский. – ГБ здесь, как теперь говорят, не при делах. Это – моя личная инициатива. О том, что эта лаборатория воскресла, не знают даже там. А чего им знать? Хорошее быстро забывается. Когда пять лет назад старое здание КГБ сносили, никто и не подумал посмотреть в план подвала, и поинтересоваться, зачем там коротенький коридорчик, который никуда не ведет, и в кирпичную стену упирается. А зря. Тогда бы они залезли в архив, и посмотрели, куда вел коридорчик тридцать лет назад. Но я-то ничего не забыл! И когда жить на одну пенсию стало невмоготу, подумал: почему бы не воспользоваться своим богатым жизненным опытом для улучшения своего личного благосостояния? Погорбатился на великий могучий Советский Союз, и будет… А тут еще Витя этот комбинат выкупил. Как говорится, мне и карты в руки. Специалисты нашлись быстро. Заказчики и инвесторы – тоже. «Материала» вокруг хоть отбавляй. Те же бомжи. Кто их считает?..

– Материала? – вскинулся Евсеев. – Где-то я уже это слышал… Так вот куда поставлял Великий Гуру свой «материал»! К тебе. Значит…

Он неожиданно осекся, на что не растерявший наблюдательности чекист с ядовитой улыбкой заметил:

– У тебя всегда было все в порядке с логикой. И в этом твой сын пошел в тебя. Да-да, ты выстроил совершенно правильную цепочку. Разве можно выдать качественный продукт без опытов над людьми? Так сложилось, что Бекетов поставлял нам «материал». Не только он. Но его «материал» был качественный. Без побитой циррозом печенки и туберкулезных легких. Кстати, он еще помогал проводить эксперимент по проекту «Зомби». Только благодаря ему выяснилось, что таблетки лучше действуют на физически ослабленных и эмоционально подавленных людей. Хотя изначально мои «гении» гарантировали одинаковый для всех результат. Так вот, как только я узнал о том, что драгоценный для нас Хуан Евсеев попал в «Белозерское братство», то сразу отправил за ним своего человека.

– Итак, Хуан у тебя, – криво улыбнулся Евсеев. – И спецы у тебя. И племянник деньги на исследования отстегивает…

– Нет, не племянник. Он ни о чем не догадывался до недавнего времени. Да и сейчас знает далеко не все. В том числе, чем болен. И кто в этом виноват.

– Ты до сих пор думаешь, что это я? – Валерий Евсеев задумчиво покачал головой и попытался подняться.

– Сиди, – коротко приказал Меранский. – У тебя был мотив, и была возможность. Лабораторные образцы ты уничтожил, но вирус остался в его носителе – Хуане Евсееве. Да, мы взяли пункцию, и обнаружили там «РК-46» в «спящем» состоянии. Полагаю, ты сделал то же самое; а потом, «разбудив» вирус, ввел его моему племяннику.

– «Тысяча и одна ночь» блекнет перед твоими домыслами Меранский, – фыркнул Валерий Павлович. – Это только твой извращенный рассудок мог до такого додуматься.

– По крайней мере, это все объясняет. Изложи свою версию, если сможешь.

– Не могу. Даже не представляю. Знаю только, что ничего из перечисленного тобой я не делал. По-моему, мы зашли в тупик.

– Да, Валера, ты в тупике. Но в каком глухом – ты пока и сам не знаешь.

– Чего ты от меня хочешь, Толя? Мы уже битый час трем и мнем, но я так и не понял: для чего ты меня выкрал?

– Разве я еще не сказал? Я хочу, чтобы ты исправил то, что натворил: вылечил Виктора Крешина. И тогда я, быть может, прощу тебя.

– Послушай меня, Анатолий. – Евсеев устало вздохнул. – И постарайся, если не поверить, то хотя бы задуматься. Если бы я хотел, чтобы Крешин умер, достаточно было его не спасать. Не «заводить» сердце, не делать искусственное дыхание… Где и как он подцепил вирус – я не знаю. Могу только предположить – когда. Если судить по инкубационному периоду, он должен был заразиться либо в день падения, либо днем позже. Значит, жить ему осталось от силы неделю. И то – при усиленной терапии. И здесь я ничем ему помочь не могу. Потому что лекарства от этой болезни не существует. По крайней мере, тогда я его не нашел.

– Врешь. – Как то слишком безразлично пожал плечами Меранский. – Но, может быть, ты изменишь свои показания, когда…

Он еще раз нажал на какую-то кнопку, и уже в другой стене образовалось окно, за которым оказалась другая палата. По размерам, начинке и суете она почти ничем не отличалась от первой. Вот, только, лежащий на кровати человек выглядел совсем по-другому. Обезображенное побоями лицо Хуана повернулось, и его губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, когда взгляды отца и сына встретились.

– Итак, у тебя есть неделя, на то, чтобы воспроизвести лекарство. Вся лаборатория будет в полном твоем распоряжении, – прошипел Анатолий Васильевич. – Если ты этого не сделаешь…

– Я этого не сделаю. – Сковавшие запястья наручники помешали Валерию Евсееву схватиться за сердце, отозвавшееся на слова Меранского острой болью. – Я понимаю, что ты будешь проглаживать моего сына утюгом до тех пор, пока я не принесу тебе лекарство на блюдечке… И все-таки повторяю: такого средства не существует.

– Это правда, папа? – неизвестно откуда донесся голос Хуана, усиленный динамиками.

– Он слышит нас?! – Евсеев едва не задохнулся. Сдавивший горло спазм отпустил только через две минуты.

– Каждое слово, – издевательски подтвердил пенсионер-гэбэшник, с легкостью уклоняясь от бессильной атаки Евсеева. Однако рисковать не захотел и, нажав на третью кнопку, приказал влетевшим секьюрити поумерить пыл пленника. Что исполнительные работники службы безопасности и проделали в течение пяти минут. Когда прижатый к стеклу пожилой врач смог хотя бы немного перевести дух, он услышал требовательные вопросы сына, последовавшие за испанской бранью, звучавшей в динамиках все пять трудных для Евсеева минут:

– Что происходит папа? Что им от меня нужно? В принципе, я догадываюсь. Но хотел бы услышать это от тебя.

– Думаю, лучше это сделаю я, – заявил Меранский, вплотную подходя к окну. – Итак, краткое содержание предыдущих серий. Молодой, подающий большие надежды ученый Валерий Евсеев работает в засекреченной лаборатории над созданием биологического оружия нового поколения. И, что характерно, почти создает его. Вирус РК-46, выведенный в стенах этой лаборатории, чрезвычайно смертоносен, но не живуч. В своем обычном состоянии он может передаваться только через кровь, – как СПИД или гепатит С. Но этого для биологического оружия явно недостаточно. И молодой ученый ночами не спит, пытаясь повысить обороноспособность своей горячо любимой Родины. Ему удается выяснить, что РК-46 может существовать в трех состояниях. Обычном, спящем и активном. Дальше лаборатория работает сразу по двум направлениям. Ищет лекарство, которое хотя и не уничтожает вирус, но переводит его спячку, что даст больному возможность дожить до глубокой старости, и ни разу не кашлянуть. И пытается смоделировать условия, которые сделают вирус активным, и способным передаваться воздушно-капельным путем. Тут наступает очередное потепление в советско-американских отношениях, и лабораторию закрывают. А вернее – переводят под самый бок империалистическому агрессору. Догадайтесь – куда?

– На Кубу, – шепчет Хуан.

И удостаивается похвалы Анатолия Васильевича:

– Молодец. Математик, а соображаешь. Итак, ученый едет на остров свободы. Читает лекции в университете, и иногда уезжает на «каникулы» в один очень секретный городок. Там он проверяет, как идет работа над вирусом, выслушивает доклады, дает советы. Часто он приезжает туда вместе с маленьким сыном: шестилетнего мальчика приводит в восторг возможность поиграть на персональном компьютере. Но однажды что-то случилось. Точнее, – произошла катастрофа. Лаборатория своего добилась. Вирус РК-46 был переведен в активное состояние, но почему-то к этому никто не оказался готов. Весь городок заразился в течение нескольких часов. А через неделю наступила неизбежная развязка. Из трехсот семи человек остались в живых только отец и сын Евсеевы. Вывод из этого можно сделать только один: Валерию Евсееву в течение недели удалось создать лекарство, на поиск которого он до этого потратил много лет. Возможно, немаловажную роль сыграло желание спасти обреченного сына. Правда, непонятно почему он не захотел поделиться этим лекарством с остальными… Но пусть это останется на совести товарища Евсеева. Кстати, в его организме «спящего» вируса не обнаружено. Когда год назад ему делали операцию по удалению желчного пузыря, мы провели тщательные исследования. Но, увы. Пришлось посылать за его сыном, чтобы получить нужные образцы в достаточном для исследования количестве.

– Это правда, пап? – Хуан еще сильнее повернул голову, в надеже поймать взгляд отца. – Я плохо помню тот период. Все как в тумане. Наверное, я действительно сильно болел…

– Ты не просто болел, Хуан. Ты умирал. – Евсеев-старший, казалось, не замечает вцепившихся в него охранников, погруженный в воспоминания. – За день до катастрофы я срочно уехал в одно глухое дальнее селение, – дочка старосты заболела малярией. Я сделал все что мог, и девочка пошла на поправку. А когда через два дня я вернулся, то увидел над городком зеленый флаг. Это означало, что случилось непоправимое. По инструкции мне полагалось тут же развернуться и уехать, чтобы срочно предупредить о ЧП. Но там был мой сын, и там были мои люди. А еще там был небольшой схрон, где на самый крайний случай хранился костюм повышенной биологической защиты. Его-то я и надел прежде, чем подойти к запертым воротам. Меня впустили. Там еще было кому впускать… Все оказалось очень просто. В лабораторию, где хранились образцы с РК-46, влетела шаровая молния и, взорвавшись, разбила несколько пробирок с образцами. Это и оказалось тем условием, которое было необходимо вирусу, чтобы перейти из обычного состояние в активное. И – заразить всех на территории городка. Только не радуйся раньше времени, Толя. Тебе не удастся воспроизвести необходимые условия, и получить активную форму вируса. Слава богу, шаровые молнии тебе еще неподвластны.

– Очень интересное замечание, и рассказ интересный. – Меранский пропустил колкость мимо ушей. – По крайней мере, теперь понятно, почему у тебя не обнаружено вируса. Ты просто не заразился. А что было потом?

– Потом я искал и хоронил. Искал лекарство, и хоронил друзей. Если только кремацию можно назвать похоронами. Триста семь человек за одну неделю. И последние три дня мне уже никто не помогал. Тогда-то я и уничтожил все образцы. Меня потом долго проверяли люди из «конторы»: не переметнулся ли в стан врага… Но в конце концов решили, что у меня было временное помешательство, и оставили в покое.

– Что ж, разница в деталях не существенна, – объявил Анатолий Васильевич. – И ничего не меняет. Или ты делаешь лекарство, или…

– Да нет, никакого лекарства! Нет!!! – Чтобы удержать пришедшего в отчаяние отца, количество секьюрити пришлось увеличить до четырех.

– Не бойся, Валера, я не буду гладить твоего сына утюгом, – покачал головой Меранский. – Для освежения твоей памяти я просто повторю условия, которые были у тебя в вымирающем исследовательском городке. И для этого мне понадобится всего сто миллилитров плазмы моего племянника, зараженной вышедшим из спячки вирусом. Их введут Хуану и, чтобы спасти его во второй раз, тебе придется припомнить, как готовится спасительное лекарство.

По знаку хозяина врачи за стеклом подкатили к кровати стойку с уже приготовленной капельницей и, быстро введя иглу в вену беспомощного Хуана, покинули палату.

– Как же ты рискнул потерять такого носителя? – опустошенный вспышкой Евсеев говорил очень тихо. – Ты ведь не можешь быть уверен на сто процентов, что я успею создать лекарство.

– Риск – дело благородное. Впрочем, я почти ничем не рискую. Мы уже выкачали из твоего сына достаточное количество образцов. И даже когда они подойдут к концу, работа не остановится: мы всегда сможем заразить кого-нибудь из «материала». И за неделю, проходящую между заражением и смертью, получим следующую серию для продолжения исследований. Вы ведь, насколько я помню, поступали точно также. Только вместо бомжей и фанатиков «материалом» у вас были зэки… Да, и – спасибо за подсказку с шаровой молнией. Ты напрасно думаешь, что получить ее в лабораторных условиях такая уж большая проблема. Просто, понадобиться привлечь чуть больше денег и людей. А теперь тебя проводят в лабораторию, а наш завлаб предоставит тебе все необходимое для получения препарата.

– Не вижу смысла его искать. Ты все равно не выпустишь нас.

– Ошибаешься, Валера, ошибаешься. – Меранский принялся расхаживать вдоль окна, не спуская глаз с сидящего на стуле Евсеева. – Слово тебе даю, что Хуана выпущу. А своего слова я еще никогда не нарушал. К тому же, он мне понадобится на воле.

– Интересно, для чего?

– Чтобы держать в узде одного очень строптивого ученого. Да-да, гражданин Евсеев. Не в моих правилах разбрасываться ценными кадрами. Что-то работы у меня в последнее время застопорились, и раз уж ты ко мне попал, то отсюда теперь не выйдешь. А Ника и Хуан… Две живых гарантии твоих плодотворных исследований даже лучше, чем одна. Ведь если ты откажешься, они перестанут быть живыми. Таким образом, я убиваю двух зайцев: спасаю своего племянника, и получаю в распоряжение твои мозги. Вот и все. Так что можешь не сомневаться, – сумеешь вылечить Виктора, Хуана я отпущу.

Свою речь Меранский закончил равнодушным кивком, как будто потерял к пленнику всяческий интерес, и получившие отмашку секьюрити грубо потащили Евсеева к двери. Но он все-таки успел бросить взгляд на лежащего под смертельной капельницей Хуана, и услышать усиленный динамиками голос:

– Даже если лекарства не существует, найди его, папа. Успеешь ты до того как я… или не успеешь, – это не важно. Просто, пусть оно будет, на случай если этим… – Хуан вставил несколько испанских слов, – удастся осуществить задуманное. Не мне, так другим пригодится…

Слова сына стояли в ушах Валерия Евсеева весь извилистый путь по знакомым и, в то же время, незнакомым коридорам извлеченной из забвения секретной лаборатории. «Да уж, лейтенантик денег не пожалел, – думал он, шаркая по стерильно-белым полам. – Интересно, кто же согласился его инвестировать? Если даже ГБ не знает… или все-таки знает?..»

Его втолкнули в одну из многочисленных дверей и, щелкнув замком, оставили рассматривать небольшую комнату, здорово смахивавшую на одиночную камеру со всеми удобствами. Единственным достойным внимания объектом, кроме заинтересовавшей ученого откидной кровати, была еще одна дверь, с большим круглым вентилем вместо привычной ручки. «Куда ты, братец, денешься с подводной лодки «Курск», – пробормотал Евсеев, отработанными до автоматизма движениями вращая вентиль. – Посмотрим, что мне оставили для работы…» На десятый оборот дверь с тихим «П-ш-ш» открылась, и Евсеев прошел в дезинфекционную камеру. Однако вместо привычных струй обеззараживающего раствора в него со всех сторон ударили ослепительно-голубые лучи, и низкий гул заставил каждую мышцу болезненно завибрировать. «А вот это – что-то новенькое, – продолжал монолог бывший сотрудник засекреченной лаборатории. – Совсем я от жизни отстал». Дождавшись наступления благословенного полумрака и тишины, Евсеев открыл следующую дверь и, перекинув ногу через высокий порог, шагнул в лабораторию. «Здесь и заблудиться недолго, – плутая в нагромождении приборов и лабораторных столов, усмехнулся ученый. – Такое богатство – да в мирных бы целях…»

– Осваиваешься? – Донесшийся с порога знакомый голос превратил Евсеева в соляной столб.

– Какой чудный выдался денек, – поделился Евсеев со стоящим на полке микроскопом, когда сердце, пропустившее несколько ударов, вернулось к нормальному ритму. – Встреча за встречей. Сначала один знакомый тридцатилетней давности всплывает. Как и положено дерьму. Потом другой…

– Не рановато ли, Валера, меня с дерьмом мешать? – Леонид Всеволодович Михеев быстрым шагом пересек лабораторию, и замер напротив Евсеева, опираясь о лабораторный стол, разделивший бывших друзей.

– Нет. Не рано, – снова обратился к микроскопу Валерий Павлович. – А я-то все гадал, как мог Меранский, ни бельмеса не смыслящий в вирусологии, додуматься до того, что для продолжения проекта «РК-46» нужно вытащить вирус из Хуана. Может, расскажешь, как дошел до жизни такой? Мы ведь, кажется, друзьями были?.. Что сделало с тобой время, если ты, не моргнув глазом, отправил «на материал» сына своего единственного друга?

– Друга? – задумчиво переспросил Михеев. – А задумался ли когда-нибудь этот самый «друг», каково Леониду Михееву было чувствовать себя всегда вторым? Тебе эти стены память не освежили? Ты получал руководство проектами, а я вечно был у тебя на побегушках. Еще в институте о тебе говорили как о «восходящей звезде», а я свой красный диплом мог на стенку в туалете повесить! Тебя рвали друг у друга из рук самые престижные НИИ, а я чуть в запой не ушел, когда меня по твоей просьбе взяли сюда «довеском». А твоя Маришка?! Да я в любви ей объясниться не мог, потому что она смотрела на тебя, как на Бога. А работа на Кубе? Даже вернувшись, ты умудрился сразу возглавить этот чертов диагностический центр! Я спать спокойно не мог, глядя, как ты, раздувшись от важности, пожимаешь руки своим ВИП-пациентам, и притворно сочувствуешь моей невостребованности. И неужели ты думаешь, что когда после стольких лет забвения мне выпал шанс получить в свое полное распоряжение эту лабораторию, я мог отказаться?..

– Господи, что ты несешь, Леня? – Пораженный, Евсеев оторвался от созерцания микроскопа, и устало провел по лицу. – И это ты в себе тридцать лет копил?

– Ты даже сейчас умудрился меня обскакать, – не слыша ничего, Михеев продолжал изливать желчь пополам с болью. – Только что Меранский сказал мне, что если ты вылечишь Крешина, то возглавишь лабораторию, а я опять окажусь под тобой. Как тридцать лет назад. Как всегда. Я ведь только-только перестал тебя ненавидеть! Когда ты остался без кола, без двора… И даже сочувствовать начал. Но ты снова умудрился вывернуться! Господи, ну почему?!

– Наверное, потому, что никогда не предавал своих друзей, – задумчиво проговорил обвиненный во всех смертных грехах Евсеев. – И не отдавал их детей на заклание, пустив одного «на материал», и оставив вторую превращаться в ледяную статую. Это ведь ты приезжал за Хуаном в «Белозерское братство»?

– Приезжал, – уже почти нормальным голосом ответил Михеев, разрывая липкие тенета воспоминаний. – И когда увидел там Нику… Ты не поверишь, но у меня сердце в пятки ушло. Она так похожа на Маришку… Я попытался увезти ее оттуда, но не сумел. Нас вместе с водителем было трое, а этих чокнутых братьев – тридцать. Так что сделать я ничего не мог… Павел Челноков уже позвонил кому следует, и в «конторе» все завертелось. Хорошо, что другой «кто следует» позвонил Меранскому, и мы успели забрать Хуана.

– И ты говоришь это мне?! – С силой брошенный микроскоп, описав широкую дугу, лишь на полмиллиметра разминулся с головой Михеева.

– Не делай глупостей, Валера! – голос Леонида Всеволодовича надломился. – Подумай лучше о сыне.

– Ты уже за меня о нем подумал! – Евсеев медленно наступал на пятящегося однокурсника. – Мне теперь терять нечего!

– Ты что, думаешь, здесь нет телекамер?! – Михеев мотнул головой в дальний верхний угол. – Сейчас от охраны не повернуться будет.

– Ничего, я успею, – усмехнулся Евсеев, и от души въехал бывшему другу в челюсть. И, прежде чем охрана ворвалась в лабораторию, успел проделать это фокус еще несколько раз.

– Прекратить! – неожиданно заорал бывший друг на разошедшихся секьюрити, утирая заливавшую белый халат кровь, и благодаря Бога за то, что, войдя в лабораторию, снял очки. – Пристегните его во-он там. И топайте отсюда. Я сам с ним разберусь.

В доказательство своих слов Михеев протиснулся к скрученному охранниками Евсееву и, глядя на Валерия Павловича снизу вверх, дважды нанес ему весьма ощутимые удары поддых. Пока согнувшийся пополам Евсеев приходил в себя, секьюрити приковали его наручниками к металлическому поручню, идущему вдоль выложенной кафелем стены. Но даже когда дверь в лабораторию закрылась за последним блюстителем порядка, он не сумел разогнуться.

– Черт бы тебя побрал, Валера! – Шмыгнул разбитым носом Леонид Всеволодович, прикладывая к переносице извлеченный из холодильника лед. – Нашел время и место спарринг устраивать. Тоже мне Мохаммед Али выискался. У тебя же сердце! Валера… Ну-ка разогнись… Черт!

Михеев бросился к шкафчикам и, лихорадочно сломав ампулу, под завязку наполни пятикубовый шприц.

– Сейчас полегчает. Смотри, не вздумай окочуриться, старый хрыч…

– Ты же вроде целых тридцать лет этого ждешь? – преодолевая удушье, уточнил даже не почувствовавший укола Евсеев. – Уберись от меня со своим стетоскопом, скотина!

– Спокойно, Валера. Спокойно. Речь сейчас не обо мне – о Хуане.

Вместо ответа Евсеев демонстративно опустился на пол, так, что пристегнутые к поручню руки взметнулись над головой.

– Дурак. – Леонид Всеволодович с кряхтением уселся на псевдомрамор вне пределов досягаемости длинных Евсеевских ног и, прислонившись к никелированной ножке лабораторного стола, ни с того, ни с сего заявил: – Выпить хочешь? Черт, тебе сейчас нельзя. Ну, тогда я выпью.

С еще более громким кряхтением Михеев поднялся и, достав из очередного шкафа мензурку с прозрачной жидкостью, вернулся на пол.

– Уже разведенный, – пояснил он, демонстративно отвернувшемуся Евсееву, и единым духом влил в себя не меньше двухсот граммов 50-градусного напитка. Поморщился и, отдышавшись, заявил: – К твоему сведению, я Хуана не сдавал. Меранский задумал все это еще до того, как меня пригласили возглавить возрожденную лабораторию. Ты зря его недооцениваешь. Он не просто протирал штаны в «конторе», приглядывая за нами. Он отчеты наши читал. Думаю, ему самому было интересно. Потом лавочку прикрыли, но интерес остался. Остались и связи, ходы-выходы. Не знаю, кто дал ему деньги. Честное слово не знаю. Но то, что ты здесь видишь, получено под конкретный проект. Под наш любимый «РК-46». Помнишь, как мы с тобой тут ночами горбатились, а женам говорили, что подрабатываем на дежурствах? Он ведь сначала хотел тебя вернуть в завлабы, но быстро понял, куда ты его пошлешь. Поэтому решил покопаться в твоей биографии. Подумать, чем тебя можно зацепить. Вот тогда он и наткнулся на кубинское ЧП. И сам дошел до идеи носителя. Потом, конечно, со спецами консультировался… Меня вопросами доставал, но какими-то общими. Так что, пока Хуан не прилетел, я сидел себе тихо над проектом «Зомби», и в ус не дул. Просто представить себе не мог, что Меранский решил вернуться к «РК-46». Я ничего не заподозрил, даже когда привез Хуана и Нику к вам в барак – твоя война с Крешиным спутала все карты. И только когда Хуану сделали пункцию, и мне принесли материал для исследования, я начал понимать, куда клонит Меранский.

– И не сказал мне, – с горечью выдохнул Евсеев.

– И не сказал тебе. Потому что смысла не видел. Я сам лично слышал, как Меранский приказал отменить операцию по захвату. Я долго недоумевал, отчего такая перемена, пока не выплыло, что ты обещал убить его племянника, если пострадает кто-нибудь из членов твоей семьи. А потому мне поручили продумать варианты «легального» получения образцов для успешной работы с вирусом.

– И ты продумал?

– Кое-какие идеи были. Тот факт, что у Хуана украли документы и, стало быть, на Кубу ему скоро не выбраться значительно облегчал задачу. Но по случайному совпадению твой сын наступил на больную мозоль Великого Кеши и… Случилось то, что случилось.

– Ты мог бы и не везти его в лабораторию. – Евсеев повернулся, и взглянул Леониду Всеволодовичу прямо в глаза.

– Не мог. Со мной был водитель и сопровождающий. А я не спецназовец какой-нибудь – шестой десяток размениваю. Или мне нужно было оставить и его примерзать к столбу? Я надеялся, что, получив разбуженную форму вируса, я сумею сохранить ему жизнь. Побег устроить… Вогнать в кому, и как покойника вывезти отсюда… Да мало ли что еще!

– Врешь, сукин сын! Стал бы ты так спокойно об этом говорить в прослушиваемом помещении… Да наш лейтенантик от тебя бы даже сухого места не оставил!

– А кто тебе сказал, что лаборатория прослушивается? – усмехнулся Михеев. – Только просматривается…

Оставив сбитого с толку однокурсника переваривать информацию, Леонид Всеволодович еще раз наведался к шкафчику, и вернулся на насиженное место с очередной мензуркой.

– Твое здоровье, Валера.

– Это правда, что ты все эти годы ненавидел меня?

– Правда.

– Но…

– Это сложно объяснить. Я и сам себе порой удивляюсь. Ненавидел, да. Но и… я бы сказал – «любил», но боюсь, что ты меня в неверной ориентации заподозришь. Это очень странное чувство. Как будто ты старший брат в семье, и тебе достается все: от дорогих игрушек, до родительской любви. А мне перепадают остатки. Но при этом я понимаю, что старший брат действительно чертовски талантлив, что все подарки судьбы заслужены… Что мы с ним одной крови, черт возьми! Так что, при всей моей ненависти, последние тридцать пять лет ты действительно был мне другом.

– А почему в прошедшем времени? – усмехнулся заметно расслабившийся Евсеев.

– Неужели ты действительно веришь нашему лейтенантику? Как только он получит лекарство, я не дам за твою жизнь и разбитой пробирки. По идее, тебе нужно тянуть время.

– Ты предлагаешь мне смотреть, как умирает мой сын.

– Да брось, Валера… Кому ты пудришь мозги! Мы вместе начинали работу над «РК-46», и я прекрасно знаю, что иммунитет к нему устанавливается пожизненный. Как к натуральной оспе. Если организм Хуана с помощью твоего лекарства загнал вирус в «спячку», то теперь он его загонит в спячку и без лекарств. Да, он поболеет, помучается, но выживет. А у меня будет время все хорошенько обдумать и… смыться вместе с вами. Не нравится мне идея воскрешения «РК-46» ни под каким соусом. А то, что вирус попадет в частные руки, не нравится втройне. Я помню твои кубинские рассказы. Радует только, что лекарство все-таки существует. По крайней мере, в твоей голове. А то вообще был бы полный пи-ик, – Леонид Всеволодович громко икнул, скомкав последнее слово. – В общем, решено. Сваливаю вместе с вами.

– Да уж, Леня… – покачал головой Евсеев. – Умеешь ты ошарашить. То «ненавижу, не прощу», то «сваливаю вместе с вами». А не боишься, что лейтенантик нас и на краю света достанет? Свидетели ему не нужны.

– Ты полагаешь, что я не думал об этом? – захмелевший Михеев предпринял робкую попытку подняться, но затекшие в неудобной позе ноги повиновались хозяину крайне неохотно. – Как говаривал Остап Бендер: «мне моя жизнь дорога как память». И с нею я не собираюсь расставаться даже ради тебя – моего ненавистного друга. Но ведь все мы под богом ходим! А лейтенантику уже не двадцать пять… И сердце у него совсем не пламенный мотор, и печенка шалит, и… Пока ты будешь работать над препаратом, глядишь, и еще какая-нибудь неприятность с ним случится.

– Вроде той, что ты устроил его племяннику? – невинным голосом поинтересовался Евсеев, испытывающе глядя на Леонида Всеволодовича.

– Ты всегда был догадлив, Валера. – Разбитые губы Михеева скривились в улыбке так, что вновь проступили алые капли. – Чертовски догадлив. Видишь, я теперь в твоих чистых руках. Стоит тебе только захотеть, и лейтенантик закопает меня глубже этой лаборатории. Причем, живьем. В общем, если ты мне веришь – действуем по моему плану. Если нет…

– То ты меня закопаешь, – понимающе хмыкнул Евсеев, – чтобы не болтал. Прямо сейчас.

– Да Бог с тобой, Валера. Даже если бы я и решил тебе рот заткнуть, то при натыканных тут камерах этот номер не пройдет. За твою драгоценную жизнь Меранский меня закопает на ту же самую глубину.

– Ну, не мне тебя учить, как одним уколом человека на тот свет отправить. Потом соврешь, что колол меня от сердца…

– Не все так просто, дорогой. Меранского обмануть – не литр спирта выпить. Он тут такое дознание проведет… Кстати, ему даже допрос с пристрастием не понадобится. Достаточно будет накачать меня нашим «зомби», и я тут же все ему выложу. В том числе и то, что он нем думаю. – Леонид Всеволодович снова опустился на пол, на этот раз привалившись к стене рядом с Евсеевым. – Ну, а уж после того, как он это услышит…

Михеев замолчал, уставившись в глазок телекамеры, и с сухим смешком продолжил:

– Господи, Валера, если бы кто-нибудь еще месяц назад сказал, что мы будем на полном серьезе обсуждать, кто кого глубже закопать может, ты бы ему такие физиопроцедуры прописал…

– Да не собираюсь я тебя никуда закапывать, – вяло сообщил другу Евсеев. – Мне даже душить тебя расхотелось. Так, морду набил бы, и все. Ты на меня сегодня столько всего вылил… Хоть сейчас в душ – отмываться.

– За этим дело не станет. Все удобства у тебя будут.

– Бред какой-то.

Вокруг двух сидящих на полу мужчин петлей затягивалось молчание; даже тиканье часов не нарушало ватную тишину. Лишь электронное табло рисовало портрет времени светящимися алыми росчерками. Прямыми и однозначными, как выбор, перед которым каждому когда-нибудь придется встать.

– А ты, правда, Марину любил? – Тишина, поджав хвост, бежала от вопроса Евсеева.

– Почему в прошедшем времени?

– Что, до сих пор?!

– Не боись, не отобью. – Кислая мина проступила на лице Михеева. – Уж если за двадцать лет твоего отсутствия у меня ничего не получилось… И вообще, я – женатый человек. Только не хмыкай так, не хмыкай! За Маринку свою можешь не беспокоиться. Есть у меня отдушина. Но упаси тебя Бог сказать об этом Дине! Не посмотрю, что ты мне друг…

– Ненавистный?

– Ненавистный, – кивнул уже основательно осоловевший Михеев. – Кстати, отличное словосочетание: «ненавистный друг». Так вот, я тебе, ненавистный друг, уже всю свою подноготную выболтал. На три пожизненных хватит. И – на принудительную кастрацию. Ладно, кончаем лирику. Ишь, расселся! Арбайтен давай… Вари свое спасительное зелье. Только припоздай чуть-чуть. Чтобы этой олигархической сволочи помочь уже не могло. Друг ты мне, или не друг? А я к этому времени уже буду готов когти рвать. Чего смотришь на меня? Да, я пьяный, ну и что? Главное до двери дойти, и охрану позвать. Пусть отстегивают тебя, дармоеды. Только я тебя прошу, Валера, веди себя тихо. Смысла нет бучу поднимать. Пока ты не выдал на гора лекарство, с тебя пылинки сдувать будут.

– Наклонись-ка поближе, Леня, – Евсеев окинул взглядом лабораторию в поисках притаившейся телекамеры. – Я тебе кое-что на ушко шепну. Не хочу напрасно рисковать. Даже если здесь только изображение передается.

– Да, Валера, – пробормотал Леонид Всеволодович, как только быстрый шепот стих. – Ты тоже умеешь ошарашивать.

Глава десятая

Когда в дверь нашего нового жилища забарабанили тяжелые кулаки, Павел подхватился с места и, одним движением выдернув из-за пояса пистолет, ссуженный сыну подполковника Челнокова «одним из батиных сослуживцев», на цыпочках подкрался к двери.

Почти сутки мы обрывали телефоны сначала в ординаторской диагностического центра, потом, вопреки уговорам заведующего, – в собственной квартире. Но единственным результатом массированной телефонной атаки стало подтверждение самых мрачных предположений: Валерия Евсеева никто не арестовывал – его просто похитили. И теперь этот настойчивый стук мог означать только одно – за нами тоже пришли. Я мысленно поблагодарила Бога, что мама под конвоем Эли отправилась за продуктами в ближайший супермаркет и, вооружившись единственным кухонным ножом, цыкнула на заколотившееся сердце.

– Кто? – Хрипота в голосе Павла показалась мне излишней. Неужели простуду подцепил после курса оздоровительных обливаний? – Ах, это вы…

В отличие от меня, Павел Челноков превосходно справился с замками и, пропустив в прихожую дядю Леню, быстро захлопнул дверь.

– У нас мало времени. – Михеев судорожно схватил Павла за руку. – Мы должны успеть!

– Что успеть, Леонид Всеволодович? – мое колотящееся сердце ухнуло куда-то вниз. – Что случилось?

– Много чего, ребята, случилось, – процедил сквозь зубы дядя Леня, и даже стекла очков не помешали мне разглядеть затопивший все его существо страх. – На рассказ времени нет. Просто идемте со мной. Мне не к кому больше обратиться. Я все в машине объясню. А оружие, Павел, прихвати. Оно нам понадобится.

Сидя в «Москвиче», летевшем вдоль припорошенного снегом проспекта, я слушала покаяние дяди Лени, и вместо того, чтобы испытывать страх за отца и брата, пыталась соединить в одно целое образ заштатного инфекциониста и разработчика сверхсекретного биологического оружия. Все, что рассказывал Михеев, казалось похмельным бредом помешанного на шпионаже подростка. Единственным якорем в зашатавшемся мироздании для меня оставался Павел, которого волновали чисто практические вопросы.

– Почему такой аврал? – нахмурился он, когда дядя Леня закончил свой научно-шпионский рассказ. – Вы, кажется, говорили, что собирались тихо-мирно подготовить побег. И вдруг бросаете нас на штурм ни много ни мало – сверхсекретной лаборатории, охраняемой… Сколько вы сказали там человек?..

– Двадцать три.

– Вот именно. Двое против двадцати трех, и убогий «Макаров» против АКМов. Или что там у вашей охраны?..

– Я не мог пойти в «контору». Там у Меранского свои люди, и мне они неизвестны. Наткнись я на них, и погубил бы все и сразу.

– Это я понимаю. – Павел Челноков в нетерпении рубанул ребром ладони по спинке переднего сидения так, что звон пошел. – Я не понимаю, что конкретно случилось?

– Они забрали ее. Я сам видел, как Наташу запихивали в крешинскую машину.

– Наташку?! – Подскочила я, и сморщилась от боли в особо побитых местах, являющейся отличным напоминанием о бренности телесной оболочки. Ну, куда меня опять несет? «Неужели тебе было мало приключений в «раю», чтобы по доброй воле отправиться в ад?» – вздохнул внутренний голос, и, будь у него голова, укоризненно покачал бы ею. Я даже не стала возражать ему. Только спросила у дяди Лени: – А Наташка-то им для чего понадобилась?

– Думаю, для того, для чего и Хуан. – Вцепившегося в руль Михеева била крупная дрожь. – Это я виноват. Мой проклятый болтливый язык. Когда я говорил с Валерой в лаборатории, то ляпнул, что Хуану не страшен вирус, будучи уверен, что комната не прослушивается. Но, видимо, ошибся. Меранский прослушал запись и, чтобы вытрясти из Евсеева лекарство для племянника, решил заразить еще одного близкого твоему отцу человека. Понимаешь, Ника, мы должны успеть! Если ей введут вирус…

– Почему ее? Почему не меня или маму? – пробормотала я, пытаясь сохранить рассудок в творящемся вокруг Армагеддоне. – Значит, она наврала, что не спит с отцом. Иначе, зачем бы они стали ее похищать?

– Она не спит с твоим отцом, Ника. – Какие-то странные нотки в голосе Михеева заставили меня навострить уши. – Это Меранский так думает. Другого объяснения ее поведению он просто не находит. Слова «дружба», «уважение», «общее дело» для него давным-давно стерлись, разменная монета.

– Да вы-то почем знаете!

– Кому же знать как не мне? Она ведь со мной спит…

Какое-то время в кабине слышалось только надрывное завывание мотора, пока Павел, прокашлявшись, не спросил:

– Вы понимаете, что шансов у нас почти нет? Это только в кино всякие Рембы кладут одного спецназовца за другим, и в конце фильма жизнерадостно улыбаются, попирая гору из вражеских трупов. Вам проще было бы спасти их всех, оставаясь в лаборатории. Подменили бы ту дрянь, которую собираются ввести Наташе на что-нибудь безвредное, и у вас появилось бы по крайней мере несколько дней, чтобы подготовить побег, или организовать захват лаборатории.

– Прекрасная идея, молодой человек, но невыполнимая. В лабораторию мне теперь ход закрыт. Дело в том, что, прослушав мой разговор с Валерой, Меранский свою правую руку отдаст за то, чтобы расправиться со мной.

– За что? – Это уже я отошла от шока.

– За то, что я заразил Виктора Крешина «РК-46». Намеренно, и с удовольствием.

– За что?! – опять воскликнула я, как заевшая пластинка.

– За что? – Казалось, Михеев только сейчас задался этим вопросом. – Это давняя история, Ника. Вернее, не такая уж давняя, ей всего-то четыре года. Танюшку мою помнишь?..

– Помню, Леонид Всеволодович.

– Так вот, если коротко: четыре года назад она познакомилась с Крешиным. И не только познакомилась. Но слухи, как обычно бывает в таких случаях, по городу не поползли. Уж больно крепко шифровался олигарх. Я не уверен, что даже его телохранители были в курсе. Или же он нашел способ завязать им языки на тройной узел. И все бы ничего, но эта сволочь для остроты сексуальных ощущений подсадил ее на амфетамины. Их связь быстро закончилась, но остановиться Танюшка уже не смогла. А потом кто-то из наркодилеров продал ей вместо амфетаминов сущую отраву. Ну, не было у него в тот день того, что Таня просила, а деньги получить очень хотелось. Она успела только в «скорую» позвонить, а какая скорость у наших «скорых» ты знаешь… Вот такая история. Спросишь, где в это время был я? Рядом был. И ничего, старый дурак, не заметил. Только когда стол ее разбирал, на дневник наткнулся. Так что об их романе с Крешиным никто ничего не знает. Кроме твоего отца. Когда он откачал Крешина после падения с лестницы, я места себе не находил. Тоже мне друг называется… Метался по коридорам, пока не понял, что должен сделать. А дальше все было просто: приехал в лабораторию, где у меня уже был вирус, вытащенный из Хуана во время пункции, и за несколько часов перевел его в разбуженное состояние. Потом вернулся обратно в центр, и ввел вирус в капельницу, которую ему должна была сделать Наташа. Она почти застала меня за этим занятием, но ни о чем не догадалась. А мне даже какое-то удовольствие доставляло, что Наталья помогает мне убить человека, который смог бы увести ее от меня, как увел когда-то Танюшку. И что только вы, бабы, в таких сволочах находите? А, Ника? Он ведь и тебе, кажется, поглянулся? Наташа мне говорила…

– А что еще она говорила? – поинтересовался с заднего сидения Павел, с каждой секундой бледнея от боли, причиняемой подскакиванием «Москвича».

– Мужики, вы что, белены объелись?! – взорвалась я. – Вы о чем сейчас думаете? Не о том вы сейчас думаете! Нужно думать, как мы будем лабораторию брать, втроем и с семью патронами.

– Почему с семью? – возмутился Павел. – Я тебя чем-то обидел, что ты обо мне так плохо думаешь? У меня еще две обоймы есть. И вообще, в такой ситуации нужно просто грамотно действовать по обстановке.

– Может, меня послушаете? – вставил свое веское слово дядя Леня, сворачивая в путаницу проулков. – Действовать будем так…

* * *

Когда мы подъехали к невзрачному одноэтажному домику, с выбеленными известью стенами, аккуратным кованым заборчиком, и такой же аккуратной вывеской «Северо-восточный филиал НИИ ФАРГУПО», я уже почти пришла в норму. И даже перестала то и дело восклицать про себя «Мама дорогая», представляя дядю Леню в постели с Наташкой. Так вот откуда у нее в сумочке оказалась фирменная университетская ручка, так взволновавшая маму – от дяди Лени! Снова и снова я возвращалась к этой теме, прокручивая ее вперед и назад. Наверное, это сработали пресловутые защитные механизмы, оберегающие мозг от перегрузки. По идее, я должна была тщательно обдумывать все детали плана, предложенного Михеевым, до дрожи бояться за себя и своих близких… А вместо этого воображение упорно рисовало мне маленькую Наташкину спальню, львиную долю которой занимала южно-корейская кровать с зеркалом и двумя лампочками в изголовье. И на кровати…

Мне вдруг стало все понятно. Как будто это я лежала рядом с дядей Леней, положив голову на его далеко не богатырское плечо. Мама дорогая, как же ей было одиноко! Одиноко жить, и невыносимо ждать, когда же Валерий Евсеев, – великий человек и примерный семьянин, поймет, как сильно она любит его. А пока второй вместо первого: лысоватый, полнеющий, неприметный дядя Леня вместо его известного всему городу однокурсника. Только, ждать с каждым днем становится все труднее. И сердце уже не так стучит, когда Валерий Евсеев просит ее задержать после работы, чтобы помочь ему с бумагами. Только с бумагами. Господи, да когда же он, наконец, скажет ей…

– Приехали, – голос Михеева разогнал наваждение, вытащив меня в реальный мир. – Ну, ни пуха нам, ни пера.

Все еще находясь в состоянии близком к прострации, я вышла из машины, и на плохо сгибающихся ногах потащилась следом за дядей Леней. Притворившийся моей тенью Павел тащился чуть позади и справа, бормоча себе под нос что-то о безнадеге и полном «Пэ».

Как и предупреждал Михеев, первый пост охраны мы миновали без проблем.

– Это со мной. – Махнул он неприметного вида старичку, выглядевшему как тысячи обычных вахтеров, бдительно охраняющих монотонно-размеренную жизнь мелких госучреждений. Только пиджак под мышкой «вахтера» слегка оттопыривался, да над костяшками среднего и указательного пальцев выпирали застарелые мозоли рукопашника.

Вертушка скрипнула три раза, пропуская нас в пахнущий новым линолеумом коридор.

– За мной, – не разжимая губ, приказал Михеев. Он свернул направо, и быстро пошел вдоль череды новехоньких дверей. – Давай поближе ко мне, Павел. Сейчас спустимся вниз, и там тебе придется немного поработать. На втором посту проверяют металлодетектором.

– Сколько там народу? – Отодвинув меня в тыл, Павел переместился на вторую позицию.