Страшная сила Гарина Дия
– Кого еще бог принес, – нахмурился он, подталкивая одного из ковырявшихся с замком братьев к воротам. – Спроси.
Семеня по расчищенной до бетона дорожке, белозерец опасливо приблизился к калитке, и выглянул в зарешеченное окошечко. По тому, с какой скоростью он понесся обратно, стало ясно, что Нирвану посетил если не Бог, то один из его ближайших подручных. Жаль только, что лица этого подручного я так и не разглядела. Пропущенный во двор с благоговением мужчина успел еще за воротами нацепить на себя демоническую личину.
– Какими судьбами? – опасливо поинтересовался Великий гуру, растеряв перед посетителем изрядную долю величия.
– Слух прошел, что у тебя материал новый появился, – как бы между прочим поинтересовался пришелец.
Бекетов сразу же набычился, и бросил:
– Я обязательства выполнил. Вы свое в этом месяце получили.
– Конечно, получили, но за тобой еще прошлогодний должок числится. Не забыл?
– С вами забудешь… Каждый раз как школьника носом тычете. – Лицо Великого Кеши перекосилось. – Писанину развели. Им, видите ли, отчет подавай!
– Ты, кажется, чем-то недоволен? – усмехнулся ночной гость. – Бумажки писать не нравится? А таблеточки получать нравится? Показывай материал!
То, что материал это мы, я поняла, только когда Бекетов подвел таинственного визитера к самой беседке. И мне даже доставил какое-то мазохистское наслаждение тот факт, что прятавшийся за маской мужчина сбился с шага, когда понял, что собирался сотворить Бекетов с таким необходимым ему «материалом».
– Беру всех, – голос из-под маски звучал глухо, но в нем все равно можно было различить отзвуки плохо скрываемой ненависти пополам с презрением.
– Только одного.
– Ты забываешься…
– Я соблюдаю условия. – Бекетов едва сдержал готовый вырваться мат. – Я должен вам одного, одного вы и получите.
Обратившиеся в слух братья, все еще терзавшие входную дверь, скрылись в «Нирване», а через мгновенье появились с солидным подкреплением. На ступенях коттеджа теперь толкался добрый десяток сектантов, усиленно делавших вид, что их интересует только испорченный мной замок. А телохранительницы разве что не закрыли Великого Кешу своими телами.
– Согласен. Беру одного, – скрипнул зубами неизвестный. – Но уж выбрать-то я могу?
– Только не ее. – Бекетов по-хозяйски положил тяжелую руку на мое, уже основательно промерзшее, плечо.
Скользнув взглядом по столпотворению на крыльце, мужчина молча отвернулся от меня, и сосредоточился на Хуане и Павле.
– Его. – Кивок маски в сторону кубинца, и послушные белозерцы уже спешно отвязывают моего брата, и волокут к стоящей за воротами машине.
– В расчете? – вскидывает бровь Бекетов.
– В расчете, – соглашается визитер. – Следующую партию получишь послезавтра, так что пиши отчеты. Пиши…
Когда завывания мотора утонули в морозной ночной тишине, Бекетов оторвал взгляд от ворот, и очень серьезно заявил:
– Ты меня благодарить должна. Можешь не верить, но лично я предпочел бы оказаться на твоем месте, нежели на месте того парня. Не знаю, кто он тебе… Спокойной ночи, Кали.
Этими словами Великий Кеша закончил аудиенцию и, шаркая по снегу, отчалил в свой рай. Девицы потянулись за ним, изредка оглядываясь, и посылая мне многозначительные взгляды. Смотрите-смотрите, от меня не убудет. В отличие от вас, я пока – в полном порядке.
Кроме меня в полном порядке оказался также дверной замок, что он и доказал, с лязгом защелкнувшись за последним шмыгнувшим в «Нирвану» братом. Оставшись одни, мы с Павлом уставились друг на друга и долго молчали, не зная с чего начать наш последний разговор. Время шло, я уже почти не дрожала в объятьях налетающего с реки ветра. Декабрьский холод давно миновал первый рубеж, и вовсю хозяйничал под кожей, проникая с каждой минутой все глубже. Так, что тело свое я почти не ощущала. Совсем. Только от босых ступней поднималась судорожная боль, доказывающая, что меня еще не превратили в ледышку.
– Как ты меня нашел? – наконец выдавила я, виновато улыбнувшись.
– Долгая история. – Мой несостоявшийся спаситель улыбнулся в ответ.
– Рассказывай. – Я подозрительно шмыгнула носом, но виной всему была вода, попавшая туда по милости Великого Кеши. – Как раз успеешь уложиться.
– Ладно, слушай… Вернулся я от батиных друзей, и два часа проторчал на лестнице у запертой квартиры. На звонки твой мобильник отвечал, что недоступен. Потом я поехал в больницу к Валерию Павловичу, думал, может ты туда зарулила, но к началу военных действий опоздал.
– Каких военных действий?
– Самых настоящих. С боями и потерями. Оказывается, твой олигарх Крешин не придумал ничего лучше, как завалиться в больницу к Валерию Павловичу с извинениями. Я, мол, не я, и лошадь не моя. Вашего сына пальцем не трогал. После чего нечаянно скатился с лестницы.
– Что?! – задохнулась я. – Папа его с лестницы столкнул?
– В том то и дело, что нет, – досадливо хмыкнул Павел. – Крешина его же собственный телохранитель спихнул. Да так, что босс головой все ступеньки сосчитал.
И если бы не глупость твоего родителя, быть комбинату без директора… Я так и не понял: на кой он его спасал?.. Короче, приезжаю я в больницу, и узнаю, что тебя там нет. И никто не знает, где ты. А так как ничего хорошего от жизни не жду, то иду прямо в палату к этому Крешину, чтобы вытрясти из него, куда он тебя упрятал.
– Он меня не прятал…
– Очень верное замечание. – Павел попытался пошевелить затекшими плечами, и хоть немного разогнать остывающую на морозе кровь. – Но тогда я об этом не догадывался. Короче, иду я в палату к твоему ухажеру, укладываю его секьюрити в аккуратный штабель, захожу и спрашиваю: куда он тебя дел? Вежливо так спрашиваю. И он бы мне все сказал. Даже то, что не знал, все равно сказал бы. Но твоя дорогая Наташка мне все карты спутала. Залетела в палату как ястреб, чуть ли не собой твоего разлюбезного Крешина закрыла. Ну, чисто наседка над яйцами. Потом врачи набежали, и весь допрос мне испортили. Правда, кое-что я все-таки понял.
– И что же ты понял, догадливый мой? – спросила я только для того, чтобы не разучиться говорить.
– Что он о твоем исчезновении узнал только от меня, – не обратив внимания на колкость, очень серьезно ответил Павел. – А когда узнал – испугался. Нет, я, конечно, приложил руку к тому, чтобы он испугался, но дело не только в этом. За тебя он испугался больше, чем за себя. Что-то он знал или догадывался. Может быть, про этого самого Кешу…
– Не представляю, что они как-то связаны. – Я еще раз подозрительно шмыгнула носом, и виновата в этом была уже не вода. «Так и простыть недолго», – лениво подумалось мне, как будто мысли тоже потихоньку замерзали на леденящем тело и душу ветру. Простыть! Ха! Я даже рассмеялась такому абсурду, вызвав у обеспокоенного моим психическим здоровьем Павла закономерный вопрос:
– С тобой все нормально?
– Нормально, – отсмеявшись, успокоила я его, хотя и сама не могла понять – что может быть нормального в моем нынешнем положении. – Так как ты меня все-таки нашел?
– С помощью карт.
– ?!
– Когда мы с твоей мамой вернулись в квартиру, она себя как-то странно повела. Вошла в комнату, вышла, по коридору заметалась. Я интересуюсь: в чем дело? Не отвечает. Пришлось применить сто сорок третий метод допроса свидетелей.
– Какой? – ноги у меня подкосились, и не будь врезавшихся в тело веревок – сидеть мне на снегу, и испуганно хлопать глазами.
– Да что ты из меня монстра какого-то делаешь! – возмутился Павел. – В моей классификации этот способ означает элементарное спаивание. Полбутылки коньяка, и твоя мама поверила в то, что я ей поверю, и все рассказала. Про то, как гадала. И что выпало. И что ты читала расклад, потому что карты лежат не так, как она их оставила. Вот и все. А кто такой король с четырьмя дамами – и козе понятно.
– Ты же в это не веришь, – только и могла прошептать я.
– Чтобы тебя найти, я и в черта с рогами готов был поверить. Взял такси, и сюда на разведку. И едва не чокнулся, когда в свете фар увидел на дороге бегущую Эльку.
– Эльку! – радостно возопила я.
– Тише! – Павел сделал зверское лицо. – Не думаю, что об этом надо информировать нашего гостеприимного хозяина. Жаль, что я ему шею не свернул. Хитрая сволочь держалась от меня подальше. Короче, Эля уже дома. Я ее на этом такси и отправил, а сам пешком сюда. Когда слышал подъезжающую машину, прятался за деревьями. Подошел к воротам – открыты. Наверное, ждали, когда машины вернутся. Захожу, и вижу, как какой-то придурок в красной рясе стоит на крыльце и курит. А под мышкой маску держит. И что характерно – дверь позади него тоже открыта. Увидел меня, и обалдел слегка. И этого обалдения мне как раз хватило, чтобы успеть ему рот заткнуть. А дальше – еще проще. Затащил парня в комнатушку, и вырубил надолго. А надо было навсегда… Не пожалей я его, мы бы с тобой здесь сейчас не стояли…
– Не кори себя, не надо, – я вдруг почувствовала необходимость снова положить руку на его запястье. Не знаю, успокоил бы его этот жест, но мне он наверняка придал бы душевных сил, стремительно тающих под натиском холода. Тающих под натиском холода… Вот так завернула! Похоже, у меня начинается предсмертный бред. Мама дорогая, мамочка любимая, до чего же умирать не хочется!
– Какая ты красивая, – ни с того ни с сего прошептал Павел.
– Как думаешь, куда повезли Хуана? И кто? – ответила я.
– Какая ты красивая. – Его охрипший голос повторил это так, что мне захотелось хоть чем-нибудь прикрыться. Все-таки, лифчик и колготки не слишком эффективная защита от подобных взглядов.
Закрыв глаза, я ждала продолжения. Не место и не время, но ничего другого у нас уже не будет. Поэтому пусть говорит сейчас. Но говорить ему помешали вышедшие из «Нирваны» лакшми. Процедура с закаливанием повторилась в полном объеме. В дополнение я узнала о себе много нового и интересного, а пассаж о радиусе кривизны моих ног развеселил меня даже больше, чем пожелание подцепить лобковый педикулез.
Ничего мне уже не подцепить. Никогда. Даже простуду не успею. Но рассуждать на эти темы с лакшми никакого желания не возникало. Поэтому, гордо промолчав, я дождалась когда им наскучит осыпать меня издевками и весьма чувствительными ударами, и они удалятся восвояси под бессильную ругань Павла.
– Как думаешь, сколько нам еще таких обливаний устроят? – поинтересовался Павел, поднимая глаза к колючему от звездных лучей небу.
– Ни одного, – пробормотала я, хлюпая разбитым носом. – То есть, ни одного, которое мы почувствуем.
– Да, – кивнул он. – По-моему, уже скоро… А до утра еще ой как далеко.
– Почему это тебя волнует?
– Потому что утром здесь начнется маски-шоу, и я очень хочу его посмотреть.
– Какое шоу?
– Маски-шоу, – как маленькой по слогам повторил человек, который, как выяснилось, был его неоднократным участником. – Спецназ в масках придет эту лавочку прикрывать. Я ведь сразу как Эльку на такси отправил, батиным друзьям позвонил. И они поклялись, что к утру смогут все организовать. Раньше не смогут, – они ведь уже в отставке. Жаль, не успеют немного.
– Действительно обидно, – констатировала я. И, вопреки равнодушному тону, рванулась изо всех сил, надеясь неизвестно на что.
– Бесполезно, Ника, – попытался охладить меня Павел, но я молча рвалась из стороны в сторону так, что путы нещадно врезались в тело, делая меня похожей на перетянутую веревочкой колбасу.
– Прекрати, Ника! – увещевал меня Павел, но я не реагировала. Похоже, у меня началась настоящая истерика. И закончилась только тогда, когда боль от врезавшихся веревок добралась до меня сквозь превратившуюся в бесчувственную броню кожу.
Я хватала ртом воздух под тяжелое молчание Павла, и пыталась совладать с собственным инстинктом самосохранения. А он категорически отказывался поверить, что все бесполезно и ничего придумать нельзя. Думай, Ника. Думай! Я еще раз глубоко вдохнула колючий воздух, чтобы унять бухающее сердце. Эмоциональный всплеск не прошел даром. Нельзя сказать, что после активного извивания у столба я совсем согрелась, но все же кровь и мысли потекли куда живее. Что-то мелькнуло у меня в голове. Согрелась… Не будь этих проклятых веревок, уж я бы знала, как дотянуть до утра. До седьмого пота себя загоняла, но согрелась бы. А если ни рукой, ни ногой как следует не двинуть? И все-таки способ выжить был. И был где-то рядом. Я определенно что-то такое слышала…
– Слушай, Ника, – Павел попытался хоть как-то отвлечь меня от похоронных мыслей, – как ты думаешь, сколько товарищ гуру сдирает за райский кайф с этих монахов в красных рясах?
– Они не монахи, – автоматически ответила я. – Они послушники.
– А по мне один хрен, что послушники, что монахи…
– Точно, монахи! – радостно возопила я, заставив Челнокова сомневаться в моей адекватности. – Пашенька, миленький, ты только не смейся надо мной, а послушай. На Тибете есть один обряд. Чтобы стать монахом, послушник должен доказать что достоин, и выдержать разные испытания. Одно из них такое: его уводят в горы, туда, где начинаются ледники, и заворачивают в мокрую накидку. Если он усвоил все, чему его учили, то он не только должен остаться в живых, но и высушить теплом своего тела несколько мокрых накидок. Понимаешь? Если кто-то может, значит, сможем и мы!
– Ника, успокойся, – Павел попытался вернуть меня с небес на землю. – Я знаю, каково тебе сейчас, но не строй воздушных замков. Они учатся этому много лет. Тренируются круглые сутки. А ты говоришь: мы сможем…
– Сможем, Пашенька. Сможем! – я, словно глухарь, токовала свое. – Мне один человек рассказал, правда, немножко… э-э-э… продвинутый, что все это проще простого. Нужно только очень захотеть.
– Конечно, – улыбнулся в ответ Павел. – Если очень захотеть, можно в космос полететь. Вот мы и полетим с тобой, Ника. И уже очень скоро…
– Паша, миленький, я тебя прошу, давай попробуем. Он мне все объяснил. Ничего сложного. Все равно ведь хуже не будет.
– Что-то лень мне пробовать, – покачал головой самый упертый в мире тип. – Предпочитаю помирать спокойно, без трепыхания.
– Паша, ну я тебя прошу! – Кажется, я всхлипнула. – Давай попробуем. Сделай мне подарок, а?
– Подарок… Еще скажи, свадебный… Хотя… Давай договоримся так, знаток тибетских обрядов. Я готов пойти на компромисс. И выполню все твои рецепты по высушиванию простыней на морозе. А ты за это… Дашь мне слово, что выйдешь за меня замуж, если они все-таки подействуют.
Я едва не задохнулась от такого нахальства. Это же самый что ни на есть гнусный шантаж! Ну, сейчас я ему все скажу…
– Выйду, Пашенька, честное слово выйду, только сделай все, как я скажу! – почти закричала я. И, сбавив голос, пустилась в объяснения. Благо, и объяснять было особо нечего. Кроме различных примочек, вроде «представьте себе, что внизу живота у вас разгорается яркое пламя, и огненные реки текут по сосудам, согревая ваше тело», существовал главный секрет выживания. Простой и эффективный, как дыхание. Вернее его отсутствие. А если короче, то для того, чтобы согреться, нужно было не дышать. Задерживать дыхание настолько насколько это вообще возможно. Стиснуть зубы и терпеть удушье, до того момента, пока легкие не начнут разрываться от недостатка кислорода. А потом делать один вдох и снова не дышать, и т. д. Задача простая, но никак не легкая.
Мы улыбнулись друг другу, и я уже задержала дыхание, когда Павел напомнил:
– Ты обещала, Ника. И если мы выживем, то я с тебя не слезу, пока не выполнишь обещание.
Я не выдержала и прыснула, настолько двусмысленно это прозвучало. Пришлось еще раз заверить его в нерушимости данного слова. Мама дорогая, и на какие только клятвопреступления не толкает нас осознанная необходимость.
* * *
Когда небо на востоке подернулось серым, над железным забором появился черный шар, с тремя белыми пятнами. Он повернулся из стороны в сторону, и на несколько секунд замер, как будто вглядываясь во что-то.
– Во блин… – прошептали губы спецназовца, обдавая паром края черной маски, пока глаза не отрываясь смотрели на две неподвижные фигуры, которые в восемь рук обливали из ведер матерящиеся хуже сапожников девицы. – А ну-ка, мужики, устроим райскую жизнь этой сволочи! Пошли!!!
* * *
С жалобным теньканьем под лезвием ножа лопнули удерживающие меня веревки, и парень в маске едва успел подхватить мое, бревном повалившееся, тело. Руки и ноги отказывались гнуться, а из гортани вместо слов вылетали какие-то первобытные рыки. Стальное горлышко фляги втиснулось мне в рот, едва не раскрошив зубы, и девяностошестиградусный спирт потек вниз, вынуждая закашляться и зареветь. То есть, зареветь как положено у меня не получилось – все слезы смерзлись ледяным комком где-то под сердцем, и нипочем не желали вытекать на щеки. Пока меня несли до машины, я все пыталась разглядеть, что делают с Павлом. Потому что к этому времени уже не слышала его редких шумных вдохов, и все вырывалась из рук парня в камуфляже. Точнее, мне казалось, что я вырываюсь. На самом деле все мои жалкие потуги напоминали скорее нервную дрожь.
– Тихо, тихо, девочка. – Погладил меня по голове пожилой мужчина в штатском. – Все уже кончилось. Все хорошо. Сейчас в больницу поедем.
– Паша… – наконец-то мои губы прошептали что-то членораздельное. – Что?..
– Да жив он, жив, – сварливо бросил мужчина, усаживая меня на заднее сидение видавшего виды внедорожника, и включая печку на полную мощность. – Говорил же ему: один не ходи… Как бы я потом перед его батей отчитывался? Слава богу, в последний момент успели. Если бы вы после обливания хотя бы полчаса простояли, вас бы уже ничто не спасло.
Мне вдруг стало очень весело.
– А мы с двух часов ночи так стоим, – жизнерадостно заявила я. – Пять раз под душем побывали. Только, пожалуйста, не качайте так головой, а то у меня своя кружиться начинает. Того и гляди в обморок упаду…
Сказано – сделано.
Глава восьмая
– Вы слышите меня? – сквозь шум в ушах донесся до Хуана лишенный эмоций голос. – Как вы себя чувствуете?
– Мог бы и лучше, – удалось выдавить кубинцу со второй попытки. Но если голос постепенно начал ему повиноваться, то глаза пока открыть не получалось. – Где я?
– В полной безопасности, – прошелестел тот же бездушный голос.
– С трудом верится. Особенно если учесть, что я, кажется, привязан.
– Не кажется. Но поверьте, Хуан Валерьевич, это обычные меры предосторожности.
Хуан все-таки открыл глаза, и голос обрел телесную оболочку невысокого седого мужчины, который с удовлетворением рассматривал прикрученного к кровати кубинца.
– Значит, я здесь не случайно. – Хуан попытался улыбнуться, но распухшее от побоев лицо выдало совершенно жуткую гримасу. – Вы меня знаете, но я не знаю вас. Несправедливо. Может быть, представитесь. А заодно расскажите, что вам от меня нужно.
– Зовите меня Анатолий Васильевич, – Меранский подкатил к кровати кресло и, облокотившись на спинку, закинул ногу на ногу. – А нужно нам от вас совсем немного. Можно даже сказать, почти ничего, кроме согласия сотрудничать.
Заплывший глаз Хуана быстро окинул совершенно пустую комнату, с ослепительно белыми стенами, отражавшими яркий свет доброго десятка встроенных в потолок ламп, и снова сосредоточился на своем вежливом тюремщике.
– Мне кажется, вы меня с кем-то путаете. Совершенно не представляю, какой я могу представлять интерес.
– Никакой путаницы, – заверил пленника Меранский. – Нам нужны именно вы. И если выманить вас с Кубы оказалось довольно просто: достаточно было послать электронку от имени Валерия Евсеева, то ваше пребывание в России доставило нам много хлопот. Когда вы не прибыли положенным рейсом, мне стало несколько не по себе. Но после того как ваш отец заявил в милицию об исчезновении гражданина Кубы Хуана Солано, я даже немного запаниковал. Хоть это мне и не свойственно.
– Интересно, кому это я так сильно понадобился? – Хуан умудрился даже пожать плечами. – Можете не отвечать, я догадываюсь. ФСБ не дремлет. Боюсь, что вас ждет большое разочарование. Я – не супершпион, которого нужно похищать, и привязывать ремнями к кровати.
– Вы чем-то недовольны, Хуан Валерьевич? – Меранский удивленно поднял брови. – Хотели бы остаться у этого ненормального замерзать возле столба, или работать боксерской грушей? По крайней мере, здесь вас никто и пальцем не тронул. Тепло, светло и мухи не кусают. Вы что-то сказали?
– Ника, Павел, – еле слышно пробормотал Хуан.
– Я понимаю ваши чувства, – участливый тон Меранского никак не сочетался с абсолютно равнодушным лицом. – Но вы живы. И это для нас главное. Мы не привередливы, и скоро вы в этом убедитесь. От вас потребуется только выполнение инструкции наших специалистов, и примерное поведение. Тогда содержание ваше станет гораздо комфортнее. Как в VIP-номере пятизвездочного отеля.
– Даже не представляю, что вы имеете в виду под словом «сотрудничество». Но чисто гипотетически: что будет, если я откажусь?
– Да ничего особенного, – отмахнулся Анатолий Васильевич. – И все же, я бы не советовал вам отказываться.
– А потом? – Хуан перевел взгляд с седой шевелюры Анатолия Васильевича на подмигивающую лампочку.
– Что «потом»? – нахмурился Меранский.
– Что будет, когда вы получите от меня все, что хотите? С моим сотрудничеством или без него?
– Для вас уже ничего не будет, – глядя прямо в лицо кубинцу, отчеканил Меранский.
– По-крайней мере, честно. – Хуан отвернулся к стене, чтобы не встречаться с удивительно холодными, под стать этой промороженной земле, глазами.
* * *
Третье мое возвращение на грешную землю было куда приятнее, чем два первых. Никто не обматывал меня скотчем. Никто не прикручивал к столбу. Раскрыв глаза, я увидела над собой страдальческо-счастливое лицо мамы, и маячившую за ним мордашку Эли. А через две секунды в палату, – диагностического центра, разумеется, ворвалась Наташка Фролова в полной боевой медсестринской форме и, деловито пощелкивая ногтем по огромному шприцу, приказала:
– Больная, повернитесь!
– Может, не надо? – с сомнением пробормотала я, вызвав неподдельную радость у всех присутствующих, решивших, что в моем голосе нет даже признаков простуды. Что, после курса Бекетовских обливаний казалось делом почти невероятным.
– Больная не сопротивляйтесь. Двое суток назад, как только вас сюда привезли, Валерий Павлович передал мне исключительные полномочия по вашему лечению, так что… – Наташка надулась от важности, выпуская из шприца тоненькую струйку, но была остановлена моим воплем:
– А Павел?!
– Все в порядке, Ника! Он в соседней палате лежит. И швы ему уже наложили. И уколами накололи, – привычно затараторила Эля, и я в который раз поразилась, как быстро она возвращается в свое привычное состояние малолетнего несмышленыша. Перед Великим гуру стояла совсем другая Эля Челнокова, благодаря генам, воспитанию и дурному примеру старшего брата готовая завязаться тройным морским узлом, но своего – добиться. Как ловко она притворялась покорной, чтобы получить возможность показать кузькину мать Великому Кеше, хоть и не сомневалась в неизбежности расплаты. Приходилось только сочувствовать ее будущему мужу, получавшему после свадьбы два в одном.
– Они его даже от похмелья вылечили.. – сообщила между тем Эля, с садистским удовлетворением наблюдая, как ловкие руки Наташки вонзают в меня пятисантиметровую иглу.
– От какого похмелья? – прошипела я, кривясь от болючего укола.
– Не знаешь, какое похмелье бывает? – фыркнула дочурка бизнесмена Челнокова, и соизволила пояснить: – Пока его омоновцы до больницы везли – весь запас спирта в него влили. Твой папа страшно ругался потом, и говорил, что «более варварского способа бороться переохлаждением не могли придумать ни в одной другой стране». Сначала ругался, а потом удивился. Потому, что никакого переохлаждения у вас не было. Так, обморозились кое-где. Но ты не переживай! У Пашки там, где надо, ничего не отморозилось.
Выслушав последнее заявление из уст пятнадцатилетней школьницы, моя целомудренная мама сурово покачала головой, мысленно высказав все, что думает о современных нравах, и покраснела.
– Вот еще! Очень нужно мне переживать… – буркнула я в подушку, и поспешно натянула одеяло, пока Наташка не надумала сделать мне еще один укол.
– А Пашка переживал, – на полном серьёзе продолжала сводня по имени Эля. – Сказал, что не имеет права не оправдать твоих ожиданий. Ты ведь, кажется, обещала за него замуж выйти?
– Ника, это правда? – У мамы даже глаза засверкали, таким ярким пламенем полыхнула в ней надежда на устройство личной жизни ее непутевой дочери.
– Ну, не то чтобы совсем…
– Как это – не совсем? – Вошедший в палату Павел Челноков выглядел чернее тучи. И не только из-за покрывавших все лицо синяков. – Обещала выйти за меня, если я по твоей дурацкой методике задыхаться буду? У меня даже свидетели есть – весь набор ледяных богов и богинь. А боги – они нарушающих обещания ой как не любят. Так что, не отвертишься теперь…
– Это не считается. – Ужом на сковородке завертелась я, припертая к стенке собственным безрассудным обещанием. – Любой юрист подтвердит, что показания, полученные под давлением, судом не рассматриваются!
– Остается только доказать факт давления, – усмехнулся Павел. – И поверь мне, как специалисту в обеих областях: и в юриспруденции, и в давлении, – этот номер у тебя не пройдет. Если надо, я тебя в наручниках в ЗАГС поведу. Под усиленным конвоем всей твоей родни: папы, мамы и брата.
Он осекся. А у меня перед глазами снова встал лабиринт искрящихся ледяных фигур, и согнутая спина Хуана, которого два «братка» утаскивали из Нирваны, чтобы передать ночному гостю на «материал».
– Его ищут, – коротко бросил Павел, разглядывая почему-то заинтересовавшую его спинку кровати. – Но пока не нашли.
– А что Бекетов говорит? – выдавила я.
– Ничего он не говорит. – Павел посмурнел прямо на глазах. – Не взяли его…
– Как это не взяли?! – Я взвилась вместе с голосом, и только тогда почувствовала, что пребывание в Нирване не пошло на пользу моему здоровью. Рывок отозвался нахлынувшей со всех сторон болью, и я, едва сдержав стон, рухнула на кровать. – Как это не взяли?! А куда ваш хваленый ОМОН смотрел? На стареньких и новеньких «лакшми»?
– ОМОН куда надо, туда и смотрел, – огрызнулся Павел. – Да и не было там никакого ОМОНа, – спецназ фээсбэшный был. Только он тут ни при чем… Бекетов свалил почти сразу после того, как начал из нас сосульки делать. Сектанты говорят, что ему кто-то позвонил, и он сразу же заперся у себя в кабинете. А когда ребята кабинет взломали – там никого не было. Потом, конечно, потайной ход нашли. Но это уже когда лыжню в лесу обнаружили. Хитрая сволочь. Он даже чтобы Элю поймать не рискнул им воспользоваться. На крайний случай приберегал…
– А зачем ему потайной ход? – ввернула Эля. – Мог бы через парадный. На машине…
– Видимо тот, кто предупредил, не знал точного времени начала операции, – предположил Павел. – Вот Великий гуру и не рискнул ехать обычным путем. Боялся, что его прямо на дороге могут взять…
– И что теперь будет с Хуаном? – Эля отчетливо хлюпнула носом. – Неужели ничего нельзя сделать?
– Делают уже! – Отмахнулся раздосадованный Павел. – Все, что могут, делают. Думаешь, им самим не интересно, кто поставлял Бекетову такую отменную дурь в обмен на живых людей?.. Еще и отчеты писать заставлял. Часть из них, кстати, нашли. Создается ощущение, что проводился эксперимент с целью создать новый наркотик. Или, вернее, не наркотик, а препарат полностью подавляющий волю. Да еще и вызывающий кайф.
– Такому препарату на черном рынке цены не будет. Сбылась бы мечта всех тоталитарных режимов: превратить человека в послушного зомби. Притом еще и счастливого…
Услышав голос отца, я опять дернулась. И молча выругалась, ожидая пока схлынет накатившая боль. Он закрыл дверь и, поздоровавшись с Павлом за руку, заставил его показать основательно заштопанную спину. Удовлетворившись осмотром, Валерий Евсеев присел на край кровати, и обратился к своей блудной дочери.
– Как ты себя чувствуешь?
– Как попавшая под паровой каток корова, – буркнула я.
– Почему корова?
– Не знаю. Наверное, потому, что в Индии коровы – священные животные. Причем тут Индия? Понятия не имею.
– Валерий Павлович, – пискнула Наташка, – вам уже разрешили вставать?
Вопреки моим ожиданиям, отец никак не отреагировал на медсестринскую заботу Фроловой. Не проворчал шутливый ответ, не улыбнулся, как будто не услышал. Вернее, как будто Наташки здесь вообще не было. Вот так-так. С чего бы такая немилость? Надо будет как следует допросить школьную подругу…
Но осуществить свое намерение мне удалось нескоро. Сначала пришлось в подробностях рассказывать отцу, как нам удалось не замерзнуть в тридцатиградусный мороз. Но Валерий Евсеев на все мои продвинутые теории только головой качал. А мама тихонько крестилась, когда ей казалось, что на нее никто не смотрит.
Так незаметно, за разговорами, подошло время ужина, на который я все-таки пошла своими ногами. Мама с отцом, как выяснилось, уже успели перекусить в палате, Эля пробормотала что-то насчет сохранения фигуры, а Павел, покосившись на свой отбитый живот, от приема пищи тоже отказался. Поэтому, взяв в провожатые Наташку, в присутствии моего отца сникшую подрубленным лютиком, я храбро двинулась по коридору, влекомая столовскими ароматами.
– Интересно, – нечленораздельно пробормотала я с набитым ртом, набрасываясь на вторую порцию биточков. – А Крешин тоже в здешней столовке питается, или ему из ресторана привозят?
– Я не знаю, где он питается. – Наташка совершенно сникла. – Только не здесь. Его вчера утром домой отпустили. Под наблюдение личного врача. Томограмма ничего страшного не показала. А сам он и часа лишнего не захотел тут пробыть.
– Ну, и правильно. Нечего олигархам по больницам разлеживаться. Их дела ждут. Эй, подруга, ты чего это куксишься?
– Нельзя было его отпускать! – Наташка до белизны в костяшках стиснула ни в чем неповинную вилку. – У него же остановка сердца была! Он же головой двадцать ступенек пересчитал! Да еще твой сумасшедший Павел чуть Вите нос на бок не свернул.
– Вите?! – Я поперхнулась последним куском, и долго кашляла, привлекая внимание сидящих за соседними столиками больных. – С каких это пор господин Крешин, гнусный губитель детского здоровья и наш заклятый враг, стал для тебя «Витей»?
Глядя на молчаливую Наташку, придирчиво изучающую узоры на скатерти, я усиленно переваривала услышанное. Мама дорогая, да ведь она, кажется, в него… И когда только успела? Ну, положим, Крешин с женщинами обращаться умеет. И Наташка еще очень даже ничего. И, если верить ей на честное пионерское слово, с отцом она не спит. И, пожалуй, ни с кем другим тоже. Но Крешин?!!
– Сумасшествие какое-то, – вдруг тихо проговорила она, не отрывая взгляда от скатерти. – Наверное, это случилось, когда я искусственное дыхание ему делала. Искра какая-то пробежала. И не гаснет, а только еще больше…
– А у него? Тоже искра пробежала? – хмыкнула я, мысленно прокручивая проведенный с Крешиным день. Да, пожалуй, он мог запасть на Наташку. Все его поведение говорило о том, что уставший от одиночества и пустоты химический магнат был морально готов к новому светлому чувству. Но вот физически? После тщательного подсчета ступеней на лестнице…
– Я не знаю, что у него пробежало. – Моя подруга, наконец, решилась взглянуть мне прямо в глаза. – Да мне это не так уж важно. Я себя понять не могу. Никогда не думала, что вот так с первого поцелуя…
– Так вы уже целовались? – Нервный смех душил меня все сильнее. У нас похищение за похищением, мордобой, пытки и черт знает что еще, а у моей подруги с вражеским генералом, оказывается, любовь-морковь!
– Это когда я ему искусственное дыхание делала. – Наташка нервно рассмеялась за меня. – Представляешь, я делом занята, а тут он в себя приходит и… Наверное, у него рефлекс сработал. Он потом ночью долго извинялся…
– Ночью?!
– Ну, да. После того, как твоего Павла еле-еле из палаты вытолкали, Крешин попросил меня остаться. Сказал, что всех своих охранников разгонит к чертовой матери, и меня вместо них возьмет телохранителем. Ведь бывают женщины-телохранители, правда, Ника?
– А еще что мудрого он сказал? – проворчала я, игнорируя последний Наташкин вопрос.
– Сказал, что ты его телохранителем стать не захотела. – В голосе Наташки послышалась… ревность? Мама дорогая, это уже ни в какие ворота…
– Ты с темы не съезжай. – Мой оттопыренный указательный палец погрозил Фроловой. – Так что там у вас было ночью?
– Бессонница была. – Тяжелый Наташкин вздох мог разжалобить даже Великого инквизитора. – Он, оказывается, почти месяц нормально спать не может. Вот и проболтал со мной до утра.
– Только болтал?
– Ну… еще пел.
– Вот что значит двадцать лишних ступенек! – Я все-таки не выдержала, и рассмеялась. – Он хоть за ручку тебя держал, во время исполнения серенады?
– Вот именно, держал! – Наташкины глаза сверкнули как два кинжала. – А я, дура, ждала, когда он к более решительным действиям перейдет. Чуть с ума не сошла! Знаешь, Ника, я всегда была такая… ну, спокойная что ли… А тут… Может, это подбирающийся климакс?
– Ты на что намекаешь, подруга? – возмутилась я. – Мне, между прочим, столько же сколько тебе, а ты про климакс. Тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянут. Ладно, пошли в палату. А то я сейчас за столом усну.
– Идем, провожу. Но – только до двери. Не хочу с Валерием Павловичем встречаться. Чувствую себя последней Иудой. Ему ведь сразу обо всем доложили. В нашем центре хуже, чем в деревне: ничего не скроешь…
Мы медленно брели по коридору, и я прокручивала в голове один грандиозный план за другим, как будто для меня не было ничего важнее, чем создать крепкую ячейку общества из олигарха и медсестры. Но в глубине души давно уже ворочалось знание, что это лишь безнадежная попытка избавиться от навязчивых мыслей о судьбе Хуана. Я не раздумывая отдала бы правую руку, лишь бы в конце коридора открылись скрипучие двери, и он замер на пороге, сияя своей ослепительной улыбкой.
Двери в конце коридора открылись, и в проеме возник мужской силуэт. Я даже застопорила ход, пораженная такой покладистостью судьбы, но это был всего лишь дядя Леня. И с картиной, нарисованной моим мысленным взором, его объединяло только то, что Михеев и впрямь замер на пороге, пораженно поблескивая стеклами сильных очков. Потом медленно двинулся к нам, и чем ближе он подходил, тем быстрее прописанный на его лице трепет сменялся неподдельной радостью.
– Господи, Ника! Ты… нашлась! – Дядя Леня обхватил меня за плечи, заставив изо всех сил сжать зубы, чтобы не перепугать чинно сидевших вдоль коридора пациентов ненормативным воплем. – Мы так переживали, что с тобой что-то случилось. Где ты была и когда вернулась? Меня почти два дня не было: по делам мотался. Даже Валеру предупредить забыл.
– Долгая история, Леонид Всеволодович, – сквозь утихающую боль выдавила я. – Если в двух словах, то я вернулась примерно тогда, когда вы уехали. А до этого побывала в раю.
– То есть? – Поднял брови дядя Леня, подлаживаясь под мой черепаший шаг.
– То есть в Нирване, – маловразумительно уточнила я, и в двух словах попыталась обрисовать Михееву ситуацию.
Не знаю, поверил или нет верный друг семьи в мой фантастический рассказ, но, входя в палату, головой уже не покачивал. И даже помог мне осторожно опуститься на кровать, пока отец выговаривал ему за таинственное исчезновение.
– А ты бы помолчал, злостный нарушитель режима, – вяло отругивался Михеев. – И почему до сих пор таких таблеток не придумали, чтобы бывшие заведующие слушались с полуслова своего лечащего врача? Уж я бы тебе полный курс прописал.
– Придумали, Леня, – усмехнулся отец. – Вон, Ника на себе эту дрянь испытала. – У нее в крови до сих пор остатки того наркотика бродят. Вздумай кто-нибудь докопаться до его формулы, – достаточно анализ путевый сделать, и привет от покорно-счастливого человечества. Даром, что ни одной таблетки в «Нирване» не нашли.
– Хорошо, что никто не вздумал сделать такой анализ. – Озабоченность в глазах Михеева отчетливо проступила даже сквозь очки.
– Я вздумал, Леня. Анализ уже отправили, куда следует, – заявил мой довольный родитель, и с пафосом продолжил: – Чтобы бороться с противником, нужно знать его в лицо. Тогда, может быть, удастся сделать что-то вроде противоядия. Этот наркотик – убойная штука. Можешь у Ники спросить.
– Пойдем покурим, Валер, – предложил вдруг Михеев, совершенно огорошив нас. И, поймав понимающий взгляд поднявшегося со стула отца, вышел в коридор.
– Чего это он? – полюбопытствовала я, когда шаги за дверью стихли.
– Ты его дочь помнишь? – отрываясь от созерцания закрывшейся за Михеевым двери, спросила Наташка.
– Танюшку? А как же. Симпатичная такая девчонка. Ей сейчас, наверное, лет двадцать пять. Поди, уже замуж выскочила…
– Никуда она не выскочила, – вздохнула мама. – Умерла три года назад. От передозировки. С тех пор Леня как слово «наркотики» слышит, сразу в тихое бешенство впадает.
– Дела-а-а, – протянула я, пытаясь согнать в кучу разбежавшиеся мысли. Но не успела. Донесшийся из коридора многоногий топот, заставил нас опрометью выбежать из палаты. При этом Павел умудрился, как бы не нарочно, прижать меня к косяку, и чмокнуть в висок. Правда, если бы он знал, что мы увидим в коридоре, выскочив под свет неоновых ламп, как черти из табакерки, то отложил бы телячьи нежности до более спокойных времен.
То, что спокойные времена нам в ближайшем будущем не светят, я поняла по выражению лиц шести парней в камуфляже (на этот раз до масок не дошло), которые нервно теребили автоматы под паническими взглядами вжавшихся в стены больных. Единственные, кто не пожелал превратиться в подпорку для бетонных панелей, были дядя Леня с отцом. По чью душу, собственно, и явились блюстители порядка.
– Евсеев Валерий Павлович? – на всякий случай уточнил у отца возглавлявший опергруппу капитан.
– Совершенно верно.
– Капитан Демиденко. – Рука, лежащая на автомате, привычно извлекла красную корочку. – Вы арестованы.
– Может быть, предъявите постановление за подписью судьи? – Вывернувший из-за отцовской спины Павел Челноков вид имел крайне агрессивный, на что блюстители порядка прореагировали дружным клацаньем затворов.
– Пожалуйста. – Капитан сунул отцу потрепанную бумагу, тут же перехваченную Павлом.
– Это мой адвокат, – спокойно пояснил отец зароптавшему капитану. – Принеси мне пакет с вещами, Марина. Я еще не успел его разобрать.
Не говоря ни слова, мама как сомнамбула пошла в палату.
Читать бесплатно другие книги:
