Страшная сила Гарина Дия
– Двое.
– Не вопрос. Сделаем без шума. Ника, ты на подхвате.
– Угу, – пробормотала я. И у кого повернется язык обвинить меня в том, что в голосе моем ощущался явный недостаток энтузиазма? Ну, не создана я для таких дел. Другое дело, что они почему-то с потрясающим постоянством на меня наваливаются… Как навалился один из вырубленных Павлом охранников. Я уже прикидывала из чего сделать кляп двум секьюрити, так и не успевшим сообразить что, собственно, происходит, но дядя Леня вынул из кармана шприц, и вколол парням в черной униформе по два кубика лимонно-желтой жидкости.
– Будут спать до следующего утра, – пояснил он нам и, пойдя к белой металлической двери, сунул в электронный замок свою карточку. – Спрячьте их под столом, и за мной. Чем быстрее будем шевелиться, тем больше у нас шансов остаться незамеченными. Да, чуть не забыл!
Михеев широкими для своего роста шагами пересек караульную каморку, и выхватил из шкафа два небесно-голубых халата. Протянув один из них мне, он скинул с себя пуховик, и натянул свой халат поверх вязаного свитера. Затем пришел черед голубой шапочки и одноразовой повязки, сразу превратившей дядю Леню то ли в маститого хирурга, то ли в безжалостного ниндзя. Повторив за Михеевым весь алгоритм действий, я тоже приобрела сходство с легендарными «ночными убийцами».
– Переоденься в форму, Паша, – приказал Михеев. – Будешь изображать местного охранника. Все равно их в лицо никто как следует не запоминает. Униформа – лучшее прикрытие. Вот этот кадр, кажется, твоего размера. Да, и наручники прихвати. Черт, как ты долго копаешься! Быстрее!
Проглотив возмущение по поводу «долго копаешься», Павел перекрыл армейский норматив по одеванию на двадцать секунд.
– А почему у них только один пистолет-пулемет на двоих? – Павел поправил висящий на ремне трофей.
– Не знаю, – буркнул дядя Леня. – Экономия, наверно.
– Нашли на чем экономить! – презрительно фыркнул бывший омомновец, передавая мне свой пистолет. – Возьми, пригодится.
– Вещи в шкаф уберите, – приказал Михеев, вновь подступая к открывшейся белой двери. – И не отставайте.
* * *
Мы и не отстали, хотя это оказалось совсем нелегко. За дверью нас ждал лабиринт зигзагообразных металлических лестниц, уводивших на подозрительно большую глубину.
– Это потому, что тоннель идет под рекой, – пояснил наш гид и начал поразительно резво спускаться по лестницам, пренебрегая помощью перил. – Представляете, каково мне чуть ли не каждый день по этим железякам карабкаться? Так что вы меня, старика, со счетов не списывайте. Глядишь, и пригожусь. Все-таки, три лучше, чем два… Кстати, Ника, я от Меранского слышал, что ты вроде по телохранительной части теперь работаешь, но в голове это у меня не укладывается. Пока не увижу как ты с криком «Ха» пробиваешь железную, дверь ни за что не поверю.
– Вам смешно, Леонид Всеволодович. – Никакого желания пробивать дверь у меня не наблюдалось.
– Нет, Ника. – Михеев неожиданно резко обернулся, и я поразилась плескавшейся за выпуклыми стеклами душевной боли; острой как хорошо отточенная бритва. – Мне совсем не смешно. Я ведь люблю Наташу, понимаешь? И с каждой секундой теряю надежду ее спасти. Да не стойте столбами. Шевелитесь!
Когда спуск закончился, мы очутились в прямом как путь к коммунизму бетонированном тоннеле, левая половина которого ярко освещалась необычными грушевидными лампочками. И, к своему удивлению, обнаружили небольшую мототележку, с двумя посадочными местами в открытом кузове.
– До завода еще несколько километров, – пояснил дядя Леня в ответ на наши удивленные взгляды, и махнул рукой в левую сторону. – Нам туда.
– Что на том конце? – Указательный палец Павла нацелился в темный конец тоннеля.
– Разве не ясно? – Дядя Леня до глубины души был удивлен недогадливостью подрастающего поколения. – Разумеется, «контора». Этот тоннель когда-то соединял наше всевидящее око и всеслышащее ухо с лабораторией. Потом старое здание КГБ снесли, и как-то получилось, что о тоннеле забыли. Или просто не захотели передавать приемникам. Держали для себя. Вот и додержались. Меранский-то отлично помнил, какой дорогой к нам хаживал. Вернее – езживал. И мы поедем. Ну, чего встали? Садитесь быстрей. Так вот, – продолжил Михеев, вновь оказавшийся за рулем, перекрикивая гул мотора, ревущего в пустом тоннеле громче раненного Минотавра, – он выкупил это здание, по счастливому совпадению стоящее как раз там, где надо, и дорылся до тоннеля. Этот НИИ ФАРГУПО оказался отличным прикрытием. Ну, ходят люди на работу каждый день в какой-то исследовательский институт… Кого теперь волнует, что название его не встречается ни в одном справочнике? У нас в России за последнее время не только НИИ – Академии как грибы полезли. Поди разберись. Конспирация – лучше не придумаешь.
– Неужели в ФСБ не знают? – глотая встречный ветер, прокричала я, в то время как пальцы судорожно цеплялись за вделанные в сидение поручни. Да, скорость дядя Леня развил крейсерскую.
– Полагаю, что нет. Но не поручусь. Всегда поражался тамошней логике. Может быть, они выжидают. Может…
– Скажите, Леонид Всеволодович, вы уверены, что вахтер уже не сообщил, кому следует о нашем визите? – спросил Павел, перекладывая пистолет в карман халата. – На месте Меранского, я бы отдал приказ вас впускать и не выпускать. А также – срочно докладывать о вашем появлении.
– В том то и дело, что уверен в обратном. Но ведь он даже предположить не может, что я вернусь сюда по собственной воле, обо всем догадавшись. Поэтому сделает вид, что ничего не случилось, и разыграет какой-нибудь спектакль. Тягу к дешевым эффектам у него даже многолетняя огранка в ГБ не отбила.
– Но это значит провал! – воскликнула я.
– Не факт, Ника! – В ответном крике дяди Лени явно слышалось снисхождение к недогадливому подрастающему поколению, и это обнадеживало. – Неужели ты думаешь, что я полезу в расставленную ловушку. Мы пойдем другим путем.
С этими словами Михеев на полной скорости свернул в узкий неосвещенный коридор. Да так резко, что мы с Павлом едва не вылетели из тележки.
– Нас будут ждать у главного входа. А мы через черный просочимся, – прояснил ситуацию дядя Леня.
Ну, раз надо, значит просочимся. Только я даже представить не могла, что просачиваться придется в буквальном смысле. В конце освещаемого единственной фарой коридора нас поджидала даже не дверца, а небольшой люк, через который даже мне пролезть было тяжеловато, не говоря уже о Павле и Михееве. Особенно после того, как меня повергли в шок слова опального заведующего секретной лаборатории.
– Раньше здесь был дымоход.
– Какой дымоход? – пробурчал Павел, недовольно разглядывая узкий лаз.
– От печи, в которой кремировали отработанный «материал». Сейчас тут, конечно, все переделали, но лазейка осталась. А «материал» в промышленной СВЧ уничтожается. Даже пепла не остается. Правда, она вот уже месяц, как не работает. А новую Меранский обещал поставить только через несколько недель. Видимо, и у его инвесторов не бездонные карманы.
От этих равнодушных рассуждений по поводу утилизации «материала», а проще говоря, – вогнанных в гроб научными экспериментами людей, у меня не мурашки, – слоны по спине пробежались. Но времени на возмущение не осталось совсем, ибо Михеев откинул тяжелую крышку, и мне пришлось изображать ошалевшую гадюку, загнанную обстоятельствами в водопроводный кран. Хорошо хоть, без воды.
Выскользнув по ту сторону забракованного дымохода, я очутилась в абсолютно пустой комнате, что не могло не порадовать. Буйное воображение, обостренное темнотой, постоянно рисовало мне то концлагерные печи, то огромные домны, подсвеченные кипящим металлом. Выползший из люка следом за мной Павел помог дяде Лене преодолеть последние сантиметры и, немного попотев, вытащил его из дымохода.
Пока я, опустив осточертевшую маску, пыталась надышаться лишенным даже микробов воздухом, Михеев отряхнулся от пыли, и предупредил:
– Разделимся. Я – искать Наталью. А вы за Валерой и Хуаном. Идите как можно увереннее. Головами по сторонам не вертите, ворон не считайте. Чувствуйте себя как дома. План я вам уже сто раз рисовал. Держите мою карточку – ею открываются все двери. Значит, как договорились: сначала берете Валеру, потом все вместе идете к Хуану. Особых подозрений возникнуть не должно. Отец идет опробовать лекарство на сыне. В сопровождении врача и охранника – все как положено. Потом кладете Хуана на носилки, и несете сюда. Он сам может ходить, поэтому носилки собьют всех с толку. Но если не собьют… Тогда переходите к плану господина Челнокова, то бишь – действуете по обстановке. На все про все даю вам семь минут, это – наша фора. Не зря же я так гнал по тоннелю. Встретимся здесь. Если опоздаю, не ждите! – Взмахом руки он остановил готовые вырваться из Павла возражения. – Ну, с Богом…
Я едва успела нацепить маску, как, подталкиваемая дядей Леней, очутилась в коридоре под прицелом телекамер. Павел держался отлично. Шел себе спокойненько позади меня, и даже что-то насвистывал. А я благодарила Бога за то, что изредка попадающийся персонал лаборатории не видит моего бледного напряженного лица и пистолета пристроенного за поясом.
Третий поворот налево, и по лестнице вниз. Четвертая дверь с правой стороны… Карточка только со второго раза попадает в прорезь, и тихо щелкнувший электронный замок пропускает нас в девственно пустую комнату. И хорошо, что так, учитывая отвратительное отношение ко мне замков всевозможных конструкций и стран-производителей. Поэтому, отодвинув меня в сторону, с вентилем на второй двери справляется Павел.
Папа сидел за микроскопом, и ничего не видел и не слышал. Можно было разнести лабораторию по кирпичику, но он отвлекся бы только тогда, когда у него отобрали бы микроскоп.
– Господин Евсеев, – охрипшим, как у Павла голосом, с трудом выговорила я, помня о прослушивании. – Вы должны пройти с нами к вашему сыну. Судя по всему, лекарство уже готово, и пришло время проверить его в действии. Крешин очень плох, и не может больше ждать. Быстро берите лекарство и выходите.
Допускаю, что мой голос и моя речь стали для отца полной неожиданностью, но на умственные способности Валерия Евсеева еще никто и никогда не жаловался. Он оторвался от микроскопа, и улыбнулся нам одними глазами.
– Это слишком рискованно. – Покачал он головой для камер слежения. – Но, как я понимаю, выбора у меня нет?
– Так точно, – вмешался успевший вжиться в роль охранника бывший омоновец, бряцая наручниками, и сделал зверское лицо. Получилось очень натурально. Я даже обратила внимание, что зверское лицо идет Павлу, как никакое другое.
Не говоря больше ни слова, отец поднялся и, положив в карман какой-то пузырек, покорно вытянул руки. В напряженной тишине браслеты щелкнули оглушительно. Выходя в коридор, я успела шепнуть: «Теперь за Хуаном. У нас очень мало времени. Веди». Отец молча кивнул и, быстро повернув направо, углубился в лабиринт коридоров. На всякий случай я попыталась запомнить дорогу, боясь заблудиться в стерильно-белом однообразии. Хорошо, что идти оказалось совсем недалеко – из семи отведенных нам безопасных минут прошло уже три. Вот она – искомая дверь.
На этот раз открывающая Сим-Сим карточка сама влетела куда надо, и мы гуськом втянулись в помещение, не забыв поплотнее прикрыть дверь.
– Папа? – вскинулся лежащий на кровати Хуан и, не успев продолжить, зашелся надсадным кашлем. Воспользовавшись паузой, отец быстро приложил палец к губам, а мы с Павлом рысцой обежали палату в поисках носилок. И, разумеется, не нашли. Не может же нам везти бесконечно! План трещал по швам, и я в полном замешательстве чиркнула карточкой по замку еще одной двери, обнаруженной за каким-то особо крупным медицинским агрегатом, в надежде отыскать необходимые для отвода глаз носилки. Да так и застыла на пороге, парализованная представшей перед моим взором картиной.
В палате-близнеце, под круглой многоламповой конструкцией, лежал и страдал Виктор Крешин. А рядом, на придвинутом к кровати стульчике, восседала не кто иная, как Наташка Фролова, и полными сострадания и нежности движениями промокала олигарху покрытый испариной лоб. Широко распахнутые серо-зеленые глаза удивленно заморгали, отреагировав на мое вторжение, и сделались совершенно огромными, когда я заявила:
– Чего расселась! Быстро двигаем отсюда!
– Ника? – Наташка растерянно шевелила губами, и никак не могла сообразить, что же ей делать дальше: послушаться меня и рассудка, или своего чертового бабского сердца, заставляющего бодрствовать около лежащего без сознания Крешина.
Чтобы помочь ей принять правильное решение, я быстро сократила разделяющее нас расстояние, и уже собиралась применить силу, когда силу применили ко мне.
– И куда же она, по-вашему, должна двигать, Ника Валерьевна? – Бессильно трепыхаясь в стальном захвате, услышала я над ухом голос Меранского. – Нет уж, заходите лучше вы к нам.
Неспособная думать ни о чем, кроме невыносимой боли в вывернутой руке, я могла только бессильно наблюдать, как на пороге, разделяющем две палаты, возникает Павел и, не мудрствуя лукаво, стреляет прямиком мне в лоб. То есть это мне показалось, что в лоб. Пуля свистнула возле самого уха, и я сквозь боль различила сухой смешок того, кому она предназначалась:
– Что ж ты мажешь так безбожно. Смотри, не попади в свою…
Он не успел окончить фразу, когда Павел выстрелил еще раз. Только на сей раз не в Меранского, а в залетевшего в другую дверь охранника. Потом в следующего… Но очередной не пожелал, подобно предшественнику, безропотно осесть на заливаемый собственной кровью пол, и последним усилием дал короткую очередь из пистолета-пулемета. Не в силах отвести глаз я смотрела, как веер выпущенных охранником пуль отбрасывает Павла на стеклянный шкаф, как летят во все стороны острые осколки, и оружие выпадает из разжавшейся руки. Больше мне уже ничего не было видно кроме белой простыни, укрывающей Крешина, в которую меня уткнул Меранский, неожиданно сильно швырнув на кровать.
Когда мне удалось немного отдышаться после соприкосновения с невысокой спинкой, на которой я повисла мешком, пистолет, спрятанный за поясом, уже поменял владельца и был направлен на Хуана, пошатывающегося в дверном проеме. Я знала, что старый чекист не промахнется, что мне нипочем не предотвратить этот выстрел, потому что ватные ноги не слушаются, правая рука висит плетью, а Меранского от меня отделяет добрых семь шагов.
И все-таки он промахнулся. Был ли и впрямь Хуан счастливчиком, или у Господа Бога имелись свои планы относительно кубинца, но в тот момент, когда вдавливался курок, окружающее пространство огласил жуткий вой сирены. И не знавшая промаха рука дрогнула. Первая пуля угодила в стену, а вот вторая… Вторая пуля, уже привыкшая к сиренному вою, направлялась прямо в сердце моего брата, и все-таки в цель не попала. Хуан живой и невредимый остался на ногах, а оттолкнувший его дядя Леня медленно сползал на пол, оставляя широкую алую полосу на снежно-белой стене. Третья пуля… Третей пуле не суждено было покинуть патронник, потому, что семь шагов отделяющие меня от человека, методично лишавшего меня самых дорогих людей, закончились.
Время изменило свой вечный размеренный бег, и понеслось какими-то невозможными скачками. Мгновения в полном соответствии с известной песней засвистели, как пули у виска. А вот настоящим пулям не повезло, они так и остались невостребованными, потому что первой неожиданной атакой мне удалось выбить пистолет из рук бывшего чекиста, да так, что тот вылетел аж в самый коридор. Значит, все теперь зависит от того, насколько хорошо я постигла искусство рукопашного боя. Разумеется, мне было известно, что сухонький и на вид вполне безобидный старичок при желании мог скрутить в бараний рог десяток таких, как я. Со всеми моими «разгонками» и «подъемом зверя». Строго говоря, шансы на победу попросту отсутствовали. Но думать об этом сразу стало некогда. Потому что, выкручиваясь из захватов, уходя от ударов и нанося свои мыслить членораздельно оказалось крайне затруднительно. Мозг мой едва успевал отдавать телу необходимые команды: в сторону, удар, пригнись, налево, направо, удар, еще удар. Даже на то, чтобы фиксировать обстановку, катастрофически не доставало времени. А обстановка, судя по всему, накалялась. Многоногий топот в коридоре сменила подозрительная тишина. Почему охранники не стреляют? Неужели всех уже повязали? Нет, вряд ли. Иначе как бы тогда в нашу схватку встряли отец с Хуаном? Правда, полноценными участниками побоища, устроенного нами в палате, они так и не стали. Меранский одним четким движением отправил и так еле держащегося на ногах кубинца в долгий нокаут, а отец, все еще скованный наручниками, последовал за сыном буквально через две секунды. Увы, своим вмешательством они ничуть не улучшил моего положения, ставшего к тому моменту совсем незавидным. А чего завидовать, если, отлетев на уже разбитый Павлом шкаф, я добросовестно разбила головой все, что там еще можно было разбить. «Блин горелый, как больно!» – возопил внутренний голос, вторя отбитой печени, в которую угодил ботинок шустрого старичка, пока я делала судорожные попытки подняться. Все. Теперь не поднимусь. Моя щека очень удобно устроилась на стеклянных осколках, и отрывать ее от пола уже не было ни сил, ни желания. Сухая старческая рука крепко ухватила меня за подбородок, а другая тяжело легла на затылок. Одно короткое движение и моя шея хрустнет, а в глазах навсегда поселится тьма. Я даже не успею еще раз увидеть Павла, потому что лежит он с другой стороны.
Но вместо ожидаемого хруста собственных позвонков в мои уши тараном ударил раздавшийся совсем рядом выстрел. Руки, обхватывающие голову, обмякли, соскользнули, и на затылок мне потекло что-то теплое. А потом тело Меранского обрушилось сверху, еще больше вдавливая меня в усыпавшее пол стекло.
Глава одиннадцатая
– Ника! Ни-ка!!!
Кто тряс меня за плечи, пытаясь пощечинами привести в чувство? Нет, это не возможно. Этого не может быть!
– Чертова баба! – Павел залепил мне такую оплеуху, что сомнения в его материальности как-то сразу исчезли. – Даже не вздумай помирать! Все равно так просто от меня не отделаешься.
– Отойди, Павел, дай я посмотрю. – Руки отца начинают ощупывать меня в поисках повреждений, и только тогда я соблаговоляю приоткрыть веки.
– Ага, испугалась! – Глаза Павла вспыхивают совсем по-мальчишески. В это миг он как никогда напоминает мне Элю, категорически не желающую расставаться с детством.
– Что случилось? – бормочу я, пока меня переводят в вертикальное положение. – Почему ты жив?
– А я думал, ты обрадуешься, – усмехается он в ответ, и тычет пальцем в бронежилет, проглядывающий сквозь пять аккуратных дырок, проделанных в униформе той самой очередью. Мама дорогая, я ведь совсем забыла, что Павел позаимствовал его у оглушенного секьюрити вместе с униформой и оружием. – Извини, что раньше не помог. Головой здорово приложился. Хорошо хоть очнулся вовремя.
«Действительно вовремя», – поддакнул внутренний голос, а я, не в силах произнести ни слова, только осторожно погладила теплую мужскую ладонь, изрезанную острыми осколками.
– А где охрана? – Второй вопрос сформулировался уже легче.
– За дверьми. – Это уже отец.
– И чего они ждут? Когда ты им откроешь?
– Как ни странно, да, – совершенно серьезно подтвердил он мое бредовое предположение. – Посмотри.
Бросив неприязненный взгляд на дверь, через которую в палату ворвались охранники, едва не лишившие жизни моего настырного жениха, я ее не увидела. Там, где еще несколько минут назад находилась дверь, не было ничего, кроме глухой бетонной стены.
– Эти палаты снабдили специальным механизмом еще тридцать лет назад… – Что-то ностальгическое промелькнуло в глаза Валерия Евсеева. – При возникновении угрозы заражения, находящийся здесь персонал обязан был нажать на специальную кнопку, и перекрыть все входы и выходы. Что я и сделал, как только услышал выстрелы и понял, что теперь нам не уйти. А пока я искал эту проклятую кнопку, примчавшийся как сумасшедший Леня…
– Господи, дядя Леня! – Вздрогнула я, упираясь взглядом в кровавую дорожку, оставшуюся на стене. – Папа, он…
– Идем, Ника, – вместо ответа, отец подтолкнул меня к двери во вторую палату.
Михеев лежал на кровати Хуана, а сидящая рядом Наташка Фролова вытирала с его бледного лба бисеринки пота доведенными до автоматизма движениями. В глазах ее уже не осталось слез. В них вообще ничего не осталось. Казалось, что моей подруги здесь давно нет. Она где-то там, рядом с истиной, которую нам, живущим, никогда не постичь. Мне не понадобилось поворачиваться к отцу, чтобы прочесть в его лице ответ на волнующий меня сейчас вопрос. Дядя Леня уходил. Он был в полном сознании, и даже мог говорить. Только, очень тихо. Так тихо, что мне пришлось наклониться почти к самым губам, чтобы разобрать слетавший с них шепот:
– Прости меня, Ника. Я не должен был тебя там оставлять. Пусть это ничего не изменило бы, но я должен был хотя бы попытаться вытащить тебя из этого проклятого «рая»…
– Дядя Леня, – я впервые обратилась к нему так, – не трать силы.
– Силы… Они мне больше не понадобятся. Валера меня уже простил. И Хуан. – Михеев с трудом перевел взгляд на сидящего у стены кубинца. – Если и ты простишь меня, я смогу уйти спокойно. Я только сейчас понял, как это важно: уйти спокойно…
– Дядя Леня… Я… Конечно, я вас прощаю. Но…
– Ты только за Натальей присмотри. – Михеев уже ничего не слушал. – Видишь, на кого она стала похожа? На привидение. Когда выйдите отсюда, не бросай ее одну. Пожалуйста…
Шепот затихал, а я только сейчас поняла, что плачу. За Наташку, за себя, за маму, за Дину Михееву. Если б можно было, я бы и за отца заплакала. Он стоял у изголовья, и смотрел на дядю Леню сухими, прищуренными глазами. Господи, и когда он успел так постареть?
– Говорил, что жизнь тебе «дорога как память», а сам… – Валерий Евсеев ворчал, изо всех сил стараясь не сорваться на крик. – Что ж ты, друг ненавистный, бросаешь меня как раз тогда, когда больше всего нужен? Предатель ты, вот и все…
– Брось Валера. Сам выпутаешься. Не впервой. Да и не одного я тебя оставляю. Вон сколько вас, орлов, один другого круче. Жаль, я сразу сознание потерял. Так и не увидел, какова ты в деле, Ника. Хуан сказал, что ослепительна. Ну, ничего… Я оттуда посмотрю. Танюшка говорит, что оттуда все отлично видно. Да… Да, Танечка. Я сейчас. Сейчас… Сей…
Когда белая простыня закрыла лицо Михеева, я обвела палату отсутствующим взглядом, и спросила:
– И что теперь? Сколько мы здесь сможем просидеть?
– Не знаю, – последовал отцовский ответ. – Вряд ли они будут долбить стены, хотя… А так… Вода есть. Воздух подается. Питание… Можно капельницы с глюкозой ставить – лекарств здесь хватает. На пятерых хватит примерно на…
Он наморщил лоб, что-то прикидывая, и тут раздался умоляющий голос Наташи:
– На шестерых. Нас шестеро. Ведь Витя еще жив.
– Ну, это не надолго, – буркнул Павел.
– Спасите его, Валерий Павлович! – На Наташку было невозможно смотреть, поэтому я принялась за изучение какого-то незнакомого медицинского прибора. – Я не понимаю, что здесь происходит… Но этот пожилой мужчина, Анатолий Васильевич, сказал, что вы обещали вылечить Крешина. Прошу вас, спасите его. Я… Я не могу остаться одна. Не могу!
– Тихо, тихо, девочка… – Отец бережно привлек Наташку к себе, и начал гладить по голове, как малое дитя. – Все будет хорошо. Скажи лучше, тебе инъекции делали? Успокоительное там, или еще что-нибудь?
– Н-нет, – растеряно всхлипнула Наташка, и я расслабила напрягшиеся, было, мышцы. Слава богу, хоть в этом повезло. Всхлипнув еще несколько раз, она успокоилась, и почти нормальным голосом попросила: – А теперь расскажите, что происходит. Кажется, я одна не имею об этом ни малейшего представления.
И мы ей все рассказали.
– Вот такие наши невеселые дела, – вынес свой вердикт Валерий Евсеев. – Хорошо еще, что тебя не успели заразить…
– Вы ошибаетесь, – возразила ходячая «Пионерская правда». – Меня никто не собирался заражать. Просто, Вите было очень плохо, и он попросил, чтобы меня привезли к нему. Хотел, чтобы рядом был кто-нибудь… неравнодушный.
– Та-ак, – сурово протянула я, лихорадочно перебирая факты. – Получается, что Михеев ошибся, и Наталье ничего не грозило? И разговор в лаборатории не прослушивался? И его никто не собирался убивать? И если бы мы не ворвались сюда как сумасшедшие, все могло бы быть совсем по-другому?
– Ирония судьбы, – прошептал отец, оглядываясь на покрытое простыней тело.
– Значит он из-за меня… – Губы у Наташки не задрожали, – запрыгали. – Из-за меня… А я ведь его не любила. А вот вас, Валерий Павлович…
– Я знаю. – Жесткие ладони отца все гладили и гладили растрепанные Наташкины волосы. – Я знаю… Загубил я твою жизнь, Наташенька. Ты уж меня прости. Но иначе все было бы только хуже.
– Простить? – Она резко отстранилась от отцовского плеча. – Я прощу. Если вы Крешина вылечите. Для меня. В кои-то веки я получила шанс стать счастливой, и… опять все рушиться. Опять из-за вас. Он ведь мне предложение сделал. В бреду. Но я за этот бред весь остаток своей жизни отдать готова. Таких слов мне еще ни от кого слышать не доводилось.
– Я не могу, Наташа. Неужели ты так ничего и не поняла? Лекарства не существует. Я его не нашел. Ни тогда. Ни сейчас.
– Но как же Хуан…
– Да, пап, как же я? – поинтересовался Хуан, с трудом подавляя кашель. – Сам понимаешь, эта тема меня очень волнует.
– А ты – выздоровеешь. – Папа покопался в ящиках и, высыпав на ладонь горсть таблеток, протянул их сыну вместе с наполненным до краев стаканом. – У тебя выработался пожизненный иммунитет. Сейчас твой организм усиленно вырабатывает антитела, которые загонят вирус в «спячку» на всю оставшуюся жизнь.
– Но как он выжил тогда, на Кубе? Когда заразился в первый раз? – вмешался Павел, потирая отбитую пулями грудь.
– По чистой случайности, – попытался уйти от вопроса человек, выпустивший из бутылки джина по имени «РК-46». Но сбить с толку Павла было также трудно, как и серого волка, взявшего кровавый след.
– А конкретнее? – Похоже, он собирался устроить отцу допрос по полной программе.
– Конкретнее… Когда я приехал в деревню лечить заболевшую малярией дочь старосты, то был неприятно удивлен, что буду это делать не один. Какой-то старый грязный шаман уже скакал вокруг девочки, и что-то эдакое завывал. Пришлось стиснуть зубы, и терпеть его выходки весь день. А ночью… Не знаю, как так вышло, но именно ночью мы нашли с ним общий язык. Деревушка горная. Звезды, что горошины. Луна… И плюс еще местная самогонка, после которой не только с шаманом – с пришельцем из соседней галактики общий язык найдешь. Так что, на утро мы лечили девочку уже вдвоем. Он своими методами. Я – своими. Тандем оказался удачным, дочка старосты быстро пошла на поправку. Пора было возвращаться. Я уже за руль сел, и тут этот шаман подходит, хмурый такой, и бормочет что-то совершенно дикое. Про выпущенного на свободу демона. Про смерть и расплату. Бормотал долго. Про то, что я должен буду загнать демона обратно. Я понимал с пятое на десятое – такой жуткий у него был диалект. Кончилось все тем, что он сорвал с шеи один из своих амулетов, и со словами: «Поможет от демона. И я помогу» всучил его мне. Это была старая испанская монета. Века шестнадцатого, как мне потом сказали. Я сунул ее в карман и, естественно, забыл об этом, едва отъехал пару километров от деревни. Но когда Хуан умирал у меня на руках… Я готов был поверить во что угодно, сделать все что угодно. И, понимая что это идиотизм, все же повесил монету ему на шею.
– И… – Не выдержала я повисшей паузы.
– Как видишь, Хуан все еще жив. Температура больше сорока не поднималась, а через три дня пошла на убыль. Вот и вся история.
– И как ты это объяснишь? – спросил Хуан, доставая из-за пазухи цепочку, на которой, рядом с католическим крестом, висела черная от времени монета.
– Совпадением, – поморщился папа, которому этот допрос начинал надоедать. – Человеческий иммунитет штука сложная, и порой непредсказуемая. Даже в средние века некоторые люди умудрялись переболеть чумой, и остаться в живых. Думаю, что с Хуаном случилось чудо из разряда биологических, а вовсе не из паранормальных.
– Хуан! – Наташка подошла к кубинцу и опустилась перед ним на колени. – Дай мне, пожалуйста, эту монету.
– Совсем с ума сошла, – пробормотал Павел, и попытался оттащить ее от Хуана. – Идем, Ната. Идем. Не видишь, плохо человеку. Человек болеет. Он, правда, не помрет… Но сейчас ему очень хреново. Пока еще его иммунитет вирус к ногтю прижмет… Твоему Вите не амулеты, а Хуановские эти… как их… антитела нужны.
Вряд ли Наташка слышала хоть слово, сказанное Павлом, но не сопротивлялась, продолжая без умолку твердить:
– Ну, пожалуйста, Хуан. Ну, что тебе стоит…
Кубинец в растерянности посмотрел на отца, не зная, что делать.
– Знаешь, Хуан… – Валерий Евсеев задумчиво потер переносицу. – А ведь Павел навел меня на интересную мысль.. Если ты согласишься, мы попробуем их у тебя взять.
– Что взять, папа? – насторожился Хуан, сытый по горло различными медицинскими экспериментами.
– Антитела. В принципе все просто. Этот прием используется при лечении серьезных ожогов. У когда-то обожженного человека берут плазму, и переливают тому, кто обожжен. Полученные с плазмой донорские антитела и сами борются с ожоговой болезнью, и стимулируют выработку собственных антител. Так почему бы не попробовать?.. В нашем безвыходном положении идея не хуже любой другой. Все зависит от тебя Хуан. Для того чтобы Крешин получил хоть какой-то шанс, придется выкачать из тебя литра полтора плазмы. Не за один раз, конечно… Хотя, может быть, ничего и не получится. Ты ведь еще не выздоровел, и концентрация вируса в крови у тебя довольно высокая…
– Хуан, родной, ну пожалуйста! – почти простонала Наташка, обвисая на руках у Павла.
– Да ладно, – окончательно смутился мой брат. – Я ж не возражаю.
Вырвавшись, Наташка начала покрывать поцелуями вяло сопротивляющегося Хуана. Вот как далеко завел бессменную папину помощницу намек на пробуждающееся в груди большое и светлое чувство. Годы ожидания взаимности и робкие искры, проскочившие между ней и Крешиным, привели мою подругу в совершенно неадекватное состояние. Она мешала отцу так, что он прогнал ее с глаз долой, заявив, что переливание сделает сам. Забрав Хуана, он ушел в Крешинскую палату, поручив нам с Павлом грязную, но необходимую работу – упаковку трупов в герметичные пластиковые мешки. В противном случае мы бы просто задохнулись от жуткого запаха. Наташка, вызвавшаяся помогать нам, и тут больше мешала, но мы терпели. А потом, ничтоже сумняшеся, отдали себя в ее руки, которые весьма ловко заштопали нам с Павлом несколько глубоких порезов, оставшихся после тесного знакомства со стеклянным шкафом.
Когда я проснулась в холодном поту от очередного кошмара, электронное табло сообщало всем интересующимся, что сейчас ни много, ни мало – три часа ночи. С трудом поднявшись на ноги, и из последних сил сдерживая порожденные болью нецензурные выражения, я доковыляла до водопроводного крана, и залпом осушила два стакана воды, до отказа пропитанной хлоркой, и еще чем-то медицинским. Потом, по возможности тихо, прошла в Крешинскую палату и совсем не удивилась, застав там отца, что-то пишущего за столом, и Наташку, крепко спящую на стуле возле кровати человека, в которого успела влюбиться меньше, чем за сутки. Никогда не понимала таких женщин. То есть, ни в коем случае не осуждала, но представить себя на их месте совершенно не могла. Ведь любовь – это нечто, рождающее в процессе узнавания. Ну и как, объясните, можно узнать человека за несколько часов? Нет, я не отпираюсь. У меня от первой встречи с Павлом Челноковым тоже токи какие-то побежали, но ведь это совсем другое дело! Чтобы я так бегала за ним… Пока это он за мной бегает и, как я подозреваю, очень скоро догонит.
Я еще немного постояла у кровати, наблюдая за тенями, пробегающими по расслабленному Наташкиному лицу, и грустно улыбнулась, заметив на Крешине цепочку с черной медной монетой. Что ж, Наташка всегда была сторонницей комплексного решения проблемы.
– Может, переложить ее? – шепотом спросила я у папы, даже не поднявшего головы при моем появлении. – У нее же шея завтра не повернется.
– Не надо, – так же шепотом ответил он, отрываясь от писанины. – Иначе она будет вскакивать через каждые пять минут, и проверять, не спала ли у ее Вити температура.
– А она спала?
– Нет, конечно. Но и не поднялась. Хотя, это еще не показатель того, что наш эксперимент удался…
– Можно тебя спросить, пап?
– Спрашивай.
– Почему ты решил попытаться спасти Крешину жизнь? – рубанула я. – Из-за Наташки? Чувствуешь себя ее должником?
– В какой-то мере, да, – задумчиво согласился он с моим предположением. – Но есть еще две причины: мое неуемное любопытство ученого, и надежда выпутаться из этой истории живыми и невредимыми.
– То есть?
– То есть, если Крешин выживет, мы сможем поторговаться с теми, кто остался по ту сторону бетонных плит. А насчет любопытства… Такого эксперимента еще никто и нигде не ставил. Тем более – на людях. Выходит, я буду первым. – Отец грустно улыбнулся, и в свою очередь предложил: – А теперь твой черед отвечать на мои вопросы… На кого ты работаешь?
Мои удивленно округлившиеся глаза стали ему лучшим ответом, но он не захотел с ним согласится.
– Только не надо разыгрывать передо мной спектакль, Ника. Да, половина твоих родственников по материнской линии подвизаются в искусстве, но тебя эта чаша, слава Богу, миновала. Можешь обмануть кого угодно, но не меня. После того, что я видел в этой самой комнате, даже у самого нерадивого родителя возникли бы подозрения. Меранского я знал едва ли не лучше, чем тебя. Он еще тридцать лет назад любил покуражиться по пьянке: выходил один против шестерых бугаев-зэков из нашего «материала», и обещал им быструю смерть, если они его одолеют. Все разом. Ну и, сама понимаешь, ни разу не проиграл. Так вот, если бы тебя во время схватки было две, ты бы его уделала. Этому не учат в педагогических институтах, и, работая гувернанткой, ты таких фокусов не нахваталась бы. Только не ври, что записалась в кружок карате! Там такому тоже не учат…
Я уже собиралась поинтересоваться, откуда ему известно чему учат в кружках карте, но отец спросил в лоб:
– Ты на «контору» работаешь? Хуан тебя еще по дороге в Домодедово заподозрил, когда ты на его машину как на амбразуру кинулась…
– На Элю Челнокову я работаю, – с досадой буркнула я. – Вернее, работала. Господи, пап, ну какая теперь разница! Неужели ты надеешься, что мы выйдем отсюда живыми?
– Надеюсь. – Он собирался взять меня за руку, заколебался, но потом все-таки положил ладонь на мое запястье. Так вот откуда у меня этот жест. Надо же. А я и не знала… – Ты не думай, Ника, я не выпытываю. Просто, сегодня я мог лишиться дочери, а была ли она у меня? Твоя жизнь для меня – тайна за семью печатями…
– Ладно, слушай! – меня вдруг прорвало. – Я тебе все расскажу. В том числе все, что думаю о тебе. Но ты – сам напросился. Теперь – получай по полной программе!
И он получил. Самые сокровенные подробности лились из меня легко и свободно, хотя обычно их приходится вытягивать клещами. Вся моя тридцатидвухлетняя жизнь обрушивалась на отца тропическим ливнем, который не щадил ни меня, ни его. Досталось всем. В том числе – кубинскому братцу и несносной Эле. А двум моим сердечным и головным болям, – Виталию Немову и Павлу Челнокову, в особенности. В общем, когда исповедь закончилась, отец мог только молча качать мудрой седой головой.
– И ты выйдешь за него замуж?.. – спросил он, немного помолчав. – Если, конечно, мы выберемся…
– Не знаю, пап… Наверное, нет.
– Жаль, – усмехнулся отец. – А я уже собирался породниться с миллионером Челноковым… Но почему, Ника? Ты ведь его любишь… Я не слепой.
– Кого люблю? Миллионера Челнокова? – Я досадливо дернула плечом.
– Не передергивай. Лучше ответь: почему? Не для меня. Для себя ответь.
– Мне страшно…
– И это говоришь ты? Прийти к волку в пасть за мной не побоялась, а от кольца обручального, как черт от ладана, шарахаешься.
– От кольца? – я усмехнулась, вспоминая наш последний серьезный разговор с Павлом. – Скорее, от наручников. И вообще… Рано еще об этом говорить. Мало ли что еще случиться может.
– Не мало, Ника. В том-то и дело. Что случиться может ой как не мало, – хмыкнул отец, понимая, что время исповеди прошло. И даже не предполагал, насколько окажется прав.
Следующий день пошел в скуке и ожидании. Состояние Крешина оставалось неизменным. Хуан же кашлял с каждым часом все страшнее, его трясло в ознобе, глаза слезились даже от неяркого света. Только неколебимая уверенность отца в благополучном исходе помешала мне впасть в депрессию. Да и мое самочувствие оставляло желать лучшего. Каждая мышца болела, то и дело накатывали приступы непонятной тоски, плавно переходящей в агрессию. На месте окружающих я бы тихо себя возненавидела. Особенно от резких перепадов моего настроения доставалось Павлу, которого тоже нельзя было заподозрить в богатырском здоровье. Краем уха я слышала, как он пожаловался отцу на боль в груди, где уже расплывались синяки от пяти остановленных бронежилетом пуль. Только Наташка, не уходила со своего добровольного поста у постели Крешина, все теми же автоматическими движениями протирая ему лицо холодной мокрой салфеткой. Настоящий лазарет, ничего не скажешь.
А на утро следующего дня нас разбудил донесшийся откуда-то сверху мужской голос:
– Товарищ Евсеев, Валерий Павлович! Вы живы? Ответьте! Что там у вас творится?
Мы с Павлом подскочили как ужаленные, а «товарищ Евсеев» как ни в чем не бывало поднял лицо к потолку, и ответил:
– Доброе утро, Николай Константинович. Рад слышать ваш голос. Думал, вы уже в отставке давно…
– Правильно думали, – вздохнул невидимый Николай Константинович. – Меня только ради вашего дела в четыре утра растолкали. Оказалось, кроме старого служаки никто не знает, что за таинственные сигналы вклинились неизвестно откуда в строго секретную частоту.
– Какие сигналы, пап? – прошептала я ему на ухо.
Но отставной собеседник, казалось, мог слышать даже шорох травы, растущей на другом конце света, и незамедлительно ответил:
– Какие сигналы? Да те, что начинают автоматически подаваться в эфир, когда срабатывает тревожная кнопка биологической защиты. Была у нас лет тридцать назад такая предосторожность. Чтобы успеть подготовить город к эвакуации. Так как там у вас эпидемиологическая обстановка?..
– Вообще-то неплохо, – едва ли не весело ответил отец. – Есть, правда, зараженные «РК-46» в его обычной форме, но никакой опасности для окружающих они не представляют. Точнее, не больше, чем больные СПИДом и гепатитом «С»… Подгоните к выходу одну «Скорую», и будет нормально.
– Хорошо, Валерий Павлович. Сейчас наверх передадут. А вы пока можете открывать.
– С какой это стати мы открывать будем? – встрял Павел. – А если это ловушка? Лично я вас не знаю…
– Я его знаю, – перебил Павла отец. – Он параллельно с Меранским нас курировал.
– Во! – обрадовался Павел. – Одного поля волчья ягода. Он нас разводит, как лохов! Стоит нам только двери открыть, и…
– У вас крайне подозрительный характер, старший сержант Челноков, – сварливо отозвался Николай Константинович. – А что вы скажете на это?..
– Привет Паша, это я, – поздоровался динамик уже другим голосом, с характерным растягиванием гласных звуков, по которому я без труда узнала человека, возглавлявшего штурм «Нирваны». – Другие доказательства нужны?
– Не нужны! – Улыбнулся Павел, и жизнерадостно закашлялся. – Можете открывать, Валерий Павлович. Кажется, и впрямь свои…
* * *
Мы тряслись в знакомой мототележке, везущей нас по бетонному тоннелю в обратный, и почти счастливый путь. Мы – это я, Павел и папа. Хуана с Крешиным, а также не отлипающего от олигарха Наташку, уже давно увезли в потихоньку становящийся родным диагностический центр. А нас, выжатых досуха предварительным допросом, ожидало возвращение домой, где выплакавшая все глаза мама и подбадривающая ее Эля мучились неизвестностью почти трое суток. Все действительно оказалось очень просто: сигнал, автоматически подающийся после нажатия «красной» кнопки, переполошил все ФСБ. Там никто уже понятия не имел, что это значит, и почему передача идет на специальной частоте. Хорошо, что еще не все старые кадры перебрались в теплые края, и Николай Константинович, знавший о засекреченной лаборатории практически все, прояснил ситуацию. Группа захвата проникла в лабораторию через потайной ход, ведущий в кабинет Крешина. Дверь они взрезали каким-то своим лазерным резаком и, похватав все, что движется, учинили допрос с пристрастием. По мере того, как картина прояснялась, отчетливо увиделась и абсолютная несостоятельность органов. Допустить, чтобы секретной лабораторией воспользовались в корыстных целях такие авантюристы, как Меранский! Да уж, головы и погоны полетят обязательно. И сердце мое радовалось этому факту не меньше, чем тому, что все мои близкие живы, и частично здоровы. Правда, некую тень на мое безоблачное настроение бросила последняя фраза Николая Константиновича, сказанная на прощанье моему отцу:
– Так вы подумайте над нашим предложением…
О чем шла речь – догадаться было не трудно. «Контора», сгорая от желания себя реабилитировать, вновь берет лабораторию под свое крыло. А со смертью дяди Лени место завлаба становится вакантным.
– Ты согласишься? – клацая зубами от пробежавшего по спине озноба, спросила я у отца, и едва не слетела с тележки, сотрясаемая сильнейшим приступом кашля. Невыносимый зуд в легких вызывал желание вывернуть их наизнанку, и разодрать ногтями в кровь; в ушах бухали ударники с последнего рок-концерта, а поднимающаяся изнутри дрожь напоминала о муках глубочайшего похмелья. Папина ладонь моментально легла мне на лоб, и так же быстро отдернулась. Проглотив последний позыв кашля, я подняла глаза на отца, и похолодела.
– Этого не должно быть. Это не подтверждено ни одним экспериментом. И хотя сегодня, как раз больше суток… – бормотал он, как в бреду. – Этого не может быть.
– Чего не может быть? – насторожился Павел, и тоже закашлялся.
Но я уже поняла, во что не желал поверить создатель вируса «РК-46». И мне стало страшно.
– Каким образом мы заразились?! – вырвался у меня вопль отчаяния. – Как нас угораздило?!
– Помните тот шкаф, который вы разбили своими непутевыми головами? – Отец старался не смотреть на меня, но у него не получалось. – Там были образцы плазмы Крешина и Хуана. Должно быть, вы порезались осколками тех пробирок, и вирус попал к вам в кровь. Обычно первые признаки болезни появляются на вторые сутки. Ты вся горишь, Ника. Господи, за что?..
– Вы догадывались и раньше, – после долгого молчания прохрипел Павел; голос отказывал ему все больше.
– Когда ты пожаловался на боль в груди, я немного занервничал. Но этого не должно было быть. Чтобы заразиться нужно, чтобы вирус не просто попал в кровь, а чтобы его туда попало достаточно. Во время исследования механизма заражения нами была экспериментально вычислена минимальная доза зараженной плазмы, после введения которой в здоровом организме развивается болезнь. И эта доза должна быть не меньше пятидесяти миллилитров. Через простой порез вирус никогда еще не передавался… Но все признаки у вас налицо.
– Папа…
– Едем в центр. Там сделаем все анализы. И будем посмотреть. – Лицо Валерия Евсеева сделалось непроницаемым, но я ясно видела, как в глазах его мелькали обрывки мыслей и формул. Мозг уже начал работу по поиску спасительного решения.
* * *
Путь в диагностический центр запомнился мне плохо. Температура ползла вверх, а зубы лязгали так, что приходилось их все время стискивать во избежание полного разрушения. Мою палату еще никто занять не успел, и я с наслаждением растянулась на пусть и казенном, но чистом белье. Не так много радостей осталось у меня в жизни. Да и жизни осталось не так много… Невеселые мысли атаковали меня со всех сторон, пока эфэсбэшная машина неслась по погруженному в привычную суматоху городу. Этой ночью отец выкачал из Хуана полтора литра плазмы, заменив ее физраствором. В ближайшую неделю он не может взять у кубинца еще, это запросто убьет ослабленный болезнью организм. Значит…
Павел вошел ко мне бесшумно. Я услышала только тихий щелчок замка запирающейся изнутри вип-палаты.
– Наши анализы готовы, – сказал он шепотом. Не потому, что боялся кто-то услышит, а потому, что совсем потерял голос. А скоро потеряет и жизнь. Мне не нужно было спрашивать его о результатах. Бесстрастное, скорее даже отрешенное лицо Павла говорило громче любого крика.
– Паша, я боюсь…
– Не бойся. – Он поерзал на краешке кровати. – Знаешь, а Крешину вроде бы лучше… Глядишь, твоя Наташка действительно замуж за него выскочит. Если только сама в ящик не сыграет. Видела бы ты ее. Слоняется по коридору, как тень отца Гамлета.
– Любовь зла, – прошептала я в ответ на его прикосновение, и снова зашлась мучительным кашлем.
– Скажи, Ника… Только честно! Уже нет смысла врать… А ты бы ухаживала за мной, как она за ним? Я ведь до сих пор не знаю, любишь ты меня или нет…
– Какая теперь разница, – пробормотала я, отдышавшись. – Ну, люблю я, дура, тебя, дурака. Люблю. Что, легче тебе от этого? Мне вот ничуть не легче… Страшнее только.
– Это потому, что меня рядом не было. А теперь я здесь, и никуда не уйду. – Его ладонь пригладила мне волосы, а губы нежно коснулись мокрых ресниц. – Если только ты не прогонишь. Ведь ты не прогонишь?
Он ждал возражения или согласия, но вместо ответа я прижалась к нему так крепко, что даже сама застонала. А потом почувствовала, как меня вместе с матрасом сносит на пол.
– Что ты делаешь?!
– Здесь такие… пружины скрипучие, – пробормотал он в перерывах между короткими и резкими поцелуями. – У нас мало времени… а я не собираюсь.. напрасно его терять… И тебе не позволю!
* * *
Я смотрела на нависавший пологом Мироздания потолок, не в силах оторвать взгляда от прихотливых трещин, заставляющих задуматься о превратностях судьбы. Избежать стольких опасностей, выжить под ледяным райским душем, и на тебе – умереть от вируса, созданного собственным отцом. Вот она – Божественная ирония. А может быть, расплата…
– Надо маме позвонить, – пробормотал мой, тоже частично охрипший голос, в котором неохотно затухали отзвуки блаженства. – Или не надо? Посоветуй, соблазнитель.
– Что посоветовать? – Истома в шепоте Павла, снова бросила меня в дрожь. Только на этот раз болезнь была тут совершенно ни при чем.
– Сказать ей самой, или пусть папа скажет…
– О чем скажет?
– О том, что она скоро дочери лишится! – возмутилась я его равнодушием.
Читать бесплатно другие книги:
