Фамильный оберег. Закат цвета фламинго Мельникова Ирина
Чашник исправно разливал по кубкам брагу, наливки и настойки, фряжские вина и домашние меды. Пей – не хочу, пока ноги держат, пока не подернуло глаза туманом!
Мирон приналег на рыбу, выпил три чары вина, и его потянуло в сон. Изо всех сил он сдерживался, чтобы не зевнуть, тем более сидевший напротив Козьма Демьяныч зевать не стеснялся. И делал это со смаком, широко разевая рот и даже постанывая от наслаждения. Но воевода степенно вел беседу, и, чтобы не потерять нить разговора, Мирону пришлось взять себя в руки. Он нахмурился, принял строгий вид. На Сытова старался не смотреть, а чтобы прогнать сон, хлебнул ледяного кваса, который пробрал его, казалось, до самых пяток.
– Вот ты, Мирон Федорович, – обратился к нему воевода в присутствии важных гостей подчеркнуто уважительно, – думаешь руды искать. Дело это нелегкое, без навыку – безнадежное. Инородцы те руды стерегут с тщанием, и железные, и серебряные, и особливо золотые.
– На поиски руды не год и не два уйдут, – сказал Мирон, уже жалея, что затеял этот разговор, – а мне к осени нужно в Москву вернуться, государю доклад представить о здешних делах. И всяких заковык у вас и без того хватает. Большереченский воевода жаловался в Сибирский приказ, что в его волость краснокаменские ясатчики заходят. Казаки с Норовского острога ябеду прислали, мол, боярские дети не только жалованье им не выдают сполна, но и в хлебе урезают. А еще государь велел проверить, почему в последнее время привозят в Москву с вашего разряда соболя неважного, которому полтина цена. Куда подевался лучший соболь, уж не проходит ли он мимо казны?
– Бог с тобой, Миронушка! – мелко перекрестился воевода. – Ждал я наветов, но чтоб напрасные! Последние два года в тайге неурожай, ни кедровая шишка, ни ягода не уродились. Ест соболек что попало, оттого и хиреет. А от произвола большереченцев мы сами страдаем. В прошлом годе они вообще замыслили захватить и разграбить наш острог. Где-то в Успенье приплыла на дощаниках сотня казачков да пришлых ярыжек и затаилась под утесом. Не хвастаюсь, хватило двух острожных пушек и десятка пищалей. Стрельнули разок, и побежали бунтовщики так резво, что побросали весь пограбленный скарб и женок, которых силой взяли в ближних деревнях.
– А что касается казачьих ябед на детей боярских… – вмешался Сытов и презрительно махнул рукой. – Ихняя тяжба из года в год идет. Эти на тех, те на этих изветы строчат. Только и знаем, что на правеж ставим. В дальних гарнизонах, хоть на цепь сажай, без устали вино курят, жбанят да «шар» вместо табака потребляют. Сыск проведем, приказчика вызовем, а ему до Краснокаменска пару месяцев добираться, а там то пурги зарядят, то лед на реке стронется, то инородцы смуту какую затеют, то еще какая каверза случится.
– Москва далеко! Туда, известно, слухи разные доходят. Только легко указывать да доглядчиков присылать, – подал голос стрелецкий майор Антип Тиунов, который с явной неприязнью посматривал на Мирона, – а ты попробуй послужи здесь исправно. И в голод, и в холод. Когда гнус жрет, и когда дождь льет. Глянь только, кто у меня в войске! Вольные да гулящие люди, что по прибору в Сибирь попали. Хватали, кто подвернется, по городам и селам, но, пока их до Сибири довезли, половина в бега ударилась, а те, кто остался, большой разор учинили по пути, чисто татарские баскаки. За гуся могли голову снести. Вот мужики и хватались за топоры и вилы. Дома запирали, прятали девок и баб, угоняли в леса скот, выставляли наперед в условленном месте подводы, чтобы поскорее выпроводить незваных, непрошеных.
– А те, что по указу идут, чем лучше приборных? – снова подал голос Сытов. – Также бражничают, также девок соромотят, также поминки ослопам [35] выбивают на правеже. А еще ссыльных да колодников вздумали в Сибирь отряжать. Мы ведь только самых отчаянных держим в железах. Накладно это. Потому и верстаем остальных в служивые или в работные люди, чтоб сами себя кормили или государево жалование честь по чести отрабатывали. Но как были они варнаками, так ими и сдохнут. Прошлым летом на Святую Троицу повезли рекой ссыльных литвинов в Кетский острог для службы, а они казаков, что их сопровождали, перебили, государеву казну в триста рублев захватили и побежали на Обь. Уже в Тобольске их нагнали да в железа заковали. – Голова тяжело вздохнул и перекрестился. – Прости мя, Господи! Сплошная беда от этой братии! Порой столько от кыргызов не страдаем, сколько от колодников.
– Да что там колодники! – вздохнул воевода. – Этого добра, как грязи за околицей. На попов у нас скудость великая. Храмы по всему уезду стоят неосвященные, не слышно в них церковного пения. И со старой верой некому бороться. По урмана [36] скиты стоят, раскольники открыто государя Анчихристом кличут, а только прижмешь их, так сами себя жгут целыми семьями. Ни стариков, ни детишек не жалуют. В посаде вон пять семей затесались, в плотницкой слободе. Бирюками живут, в церкви с нами не молятся, чтоб крест не мешать.
– Не едут к нам белые попы, а если какой захудалый появится, то или бражник, или гулена, – перекрестился на образа Козьма Демьяныч. – Народ живет в блуде, без венца, помирает без причастия, дети нехристями бегают. Как тут прикажете обращать инородцев в православную веру? В новых монастырях, что строятся в уезде, ни одного черного попа…
Мирон молча слушал жалобы, понимая, что правды в них столько же, сколько и лжи.
Перед отъездом в Сибирь Петр Алексеевич имел с ним долгий разговор, который Мирон запомнил слово в слово. Крепко разгневался государь, узнав, что служилые люди Сибири носят на каждый день платья бархатные да парчовые, а зимние и вовсе на соболях и черно-бурых лисицах. В таких нарядах при царском дворе хаживают лишь первые чины да фрейлины, и то в праздники.
Самого Петра никто не посмел бы упрекнуть в излишествах, но вот царедворцы его… Меньшиков, Головин, Шереметев… Неужто государь не видел, как бессовестно, как нагло они наживались, как загребали несметные сокровища? Сибирские воеводы и миллионной доли их богатств не имеют. И все же мздоимство и татьба по любому случаю – великий грех!
«Гнусно все это, супротив веры, – думал Мирон, – и в России разве мало греха творится? Только скрывается умело, на людской обзор не выносится. А при дворе чем чище нравы?» Тут он прикусил язык, вспомнив, что крамола до добра не доведет. И принялся размышлять, сколь велики затраты государства на то, чтобы освоить и заселить эту огромную, дикую и неприветливую страну. И окупятся ли когда-нибудь эти расходы, принесут ли прибыль, если, в конце концов, придут сибирские народы под российскую корону?
– Ладно, – прервал его мысли воевода, – хватит слезы лить и бедовать, как бабы! А то повезет Мирон Федорович в Москву грамоту, и в ней отпишет, что воевода и его люди ослабели, с вольницей не справляются, государевы наказы не сполняют. А у нас ведь дела идут не в пример соседним уездам: и ясак сдаем полной мерой, и налоги исправно отправляем в казну, и торгуем, и пашню сеем, и хлебом своим живем, зимой не голодаем… – Он встал из-за стола, перекрестился на иконы и перевел взгляд на Мирона: – Ну что, царев посланник, пойдем, поговорим ладком, а то что-то в сон потянуло.
* * *
– …А еще бахвалились, что девок у вас тьма-тьмущая в Москве, – злорадно ухмыляясь, сообщил Захарка. – А подолы им-де задираете с десяти годков.
– Захар, я тебя прибью, – лениво пообещал Мирон. – Кто из нас первым подол задрал дворовой девке?
Лакей расплылся в счастливой улыбке:
– Нюрке, што ль? Только кто подол задирал, а кто и граблями по спине схлопотал! Помните, барин, как она заблазнила, а потом гналась за нами аж до самого пруда? В крапиву дура не полезла, зато с нас сколько ден волдыри не сходили.
Мирон расслабленно улыбнулся. Ну, первый опыт частенько без приятности, зато потом… Сколько девок перепробовал, пока не встретил Эмму, дочь немецкого купца Отто Хельмута. Что за славная пампушечка! Розовощекая, с опущенными долу голубыми глазками. Только раз и позволила груди коснуться, а под юбку заглянуть, это уж ни-ни! До свадьбы никакого баловства!
Растянувшись на лежанке возле теплой печи, Мирон пребывал в полудреме. Воспоминания об Эмме были тусклыми, будто с последней встречи прошли года три, а не три месяца. Зато спать хотелось неимоверно, но заснуть мешал голос лакея, который со смаком обрисовывал вчерашние похождения барина:
– Еще похвалялись, что поместье у вас самое богатое в округе, и лошади не чета здешним маломеркам…
– Лошади? Эка вспомнил! – поразился Мирон и, приоткрыв глаза, с удивлением уставился на Захарку. – Были у батюшки славные кони, только где они теперь?
Он вздохнул и перевернулся на другой бок, надеясь, что лакей уберется к чертям собачьим. Но, видно, те черти собачьи были не слишком приятной компанией, потому что Захарка к ним не спешил, а с великим усердием продолжал болтать как ни в чем не бывало. Видно, выспался за день, дуботряс, не в пример барину.
– А после саблю схватили и – давай махать! «Порублю, – орете, – всех врагов государства Расейского, всем башки поотшибаю!» – сообщил он с упоением и расплылся в счастливой улыбке.
– Не ври! – глянув через плечо, вяло воспротивился Мирон. – Лишку хватил! Не было такого!
– Ага, не было, – скривился Захарка. – И как ступеньки лбом перебрали, едва успел вас подхватить, не было? И как на поленницу кидались, словно вражью крепость брали? Гляньте, во дворе куча чурок валяется. В меня ими швыряли, вон глаз подбили, – и Захарка потрогал внушительный синяк под левым глазом.
– А я-то думаю, кто тебе врезал? – усмехнулся Мирон.
– Кто мне можа врезать, окромя вас, барин? – произнес обиженно Захарка. – Вы ж тут все подряд крушили. Вон шкуру медвежью сорвали, ножом порезали. Дворового кобеля чуть поленом не зашибли, а потом на колени перед ним упали и слезами уливались: «Эмма, прости! Виноват, подлец!» И все норовили его в морду чмокнуть. Стол уронили вместе с квасным жбаном. Письменного голову за бороду дергали и кричали: «Я те бороду вырву, козел сибирский! Пошто царев указ не блюдешь?»
Мирон озадаченно хмыкнул. Сегодня Сытов ни словом не обмолвился о том, что Петров посланник покушался на его бороду. Посчитал это за пьяное баловство? Испугался? Или все-таки затаил обиду и ждет теперь подходящего момента, чтобы отомстить по полной? Мирон крепко выругался про себя. Вот только чьих-то обид и мести ему не хватало! И так судьба держится на волоске. Придется повиниться перед Козьмой Демьянычем.
– Что? Сильно голова обиделся? – спросил Мирон.
– Да нет вроде. Осерчал маненько, это точно. Казаков велел позвать. Они вас схватили, в мыльню отнесли. Сам видел, ухи терли и холодной водой обливали, а еще поили чем-то, отчего вы блевали крепко, а потом заснули.
Мирон нахмурился. Надо же! Оказывается, грязная девка в его постели еще не самое стыдное, что он сотворил по пьяной лавочке. Он привстал на лежанке и в упор посмотрел на Захарку:
– А девка откуда взялась? Голова подсунул?
– Девка? – вытаращил глаза Захарка. – Не видал я никакой девки!
Взгляд лакея был чист и безмятежен. И Мирон понял, не врет Захарка, определенно девку не видел. Как же она пробралась незамеченной? И когда? Неужто голова ночью послал ее стирать белье, или это отговорки, чтобы подловить его на скверне, а потом отправить государю извет, де, посланник его больше пьянствует да девок насильничает, а то, что по цареву наказу должен исполнить, даже в голову не берет.
Вероятные последствия поклепа нетрудно было предвидеть. В лучшем случае его оставят на службу в Сибири, в худшем проведут сыск, и по возвращении в Москву им с большим удовольствием займется Федор Ромодановский…
– Пошел вон! – в сердцах бросил князь Захарке. – Вместо того, чтоб барина караулить, дрыхнешь без задних ног! Небось, когда вина поднесли, не отказался?
– Не пил я вина, – насупился Захар. – Каши чугунок слопал да молока попил, и не помню, вот вам крест, как в сенях очутился. Проснулся, в луже валяюсь. Озяб совсем. Волосья к земле приморозило!
Мирон хмыкнул, но по поводу лужи промолчал. Хотя в другое время всласть бы посмеялся над Захаркой.
– Ладно, иди! – махнул он рукой и закрыл глаза.
Заснул Мирон мигом. И не видел, как Захарка, подхватив кафтан и сапоги барина, задул светильник и на цыпочках удалился в сени.
Глава 12
Не прошло и двух дней, как вблизи острога появились конные посланцы бега и передали воеводе грамоту с новым приглашением Эпчея посетить его улус. Делать нечего, решили поехать. Под кафтаны надели на всякий случай бехтерц [37] и куяки. Мирону пришлось сменить служилое платье Преображенского полка на стрелецкий кафтан и порты. Куяк ему тоже подобрали. Пообещали, что хоть доспехи и с чужого плеча, и жмут немного в груди, но от стрелы и сабли защитят. Впрочем, Мирон быстро привык к непривычной тяжести и в новой одежке чувствовал себя превосходно.
Полсотни казаков сопровождали воеводу и его спутников вплоть до ущелья, вблизи которого поставили юрты родичи бега. Там казаки спешились и обустроили свой стан чуть в стороне от скопления юрт.
На Мирона все произвело впечатление. Он и впрямь был готов увидеть диких людей. Но в юрте Эпчей-бега было чище, светлее и, несомненно, богаче, чем в большинстве крестьянских, топившихся по-черному изб. Правда, Эпчей слыл хоть и кыргызским, но князем, и по здешним меркам – человеком знатным и богатым. А каково было в юртах простых кыргызов, того Мирону пока не довелось видеть.
Гостей Эпчей принимал в почетной южной части юрты, что располагалась от двери до очага на мужской половине. Потчевал разными яствами за низким круглым столом. Сидели на мягких кошмах, покрытых сверху коврами из собольих и лисьих шкур, в окружении подушек, чтобы было на что опереться сытому и пьяному гостью.
Мирон сдерживал себя, не выказывал удивления, но воевода вертел головой по сторонам и то и дело, склонившись к нему или к Козьме Демьянычу, шептал:
– А бег-то каков! С золотой посуды ест, на соболях спит…
После обильного угощения с трудом выбрались из юрты. Теплый покой разлился вокруг. Безмятежно светило солнце. Зеленела степь, усыпанная синими, голубыми, желтыми пятнами первоцветов. Голосили в небе жаворонки. В прозрачной вышине кружил ястреб, а может, орел. Очень высоко кружил! С земли не разберешь, что за птица!
Воевода и тут довольно щурился, но Мирон заметил его быстрый взгляд, которым он окинул Эпчеевых воинов, плотным кольцом окруживших юрту бега. На их фоне казаки, сопровождавшие воеводу и его спутников, казались жалкой кучкой.
Мирон не скрывал интереса и дотошно все рассматривал, ко всему приглядывался и все запоминал. Он впервые видел кыргызских воинов, правда, одетых не в железные доспехи, а в перетянутые поясами полукафтаны с короткими, до локтей, рукавами. В правом ухе у каждого – серьга, значит, воин прошел обряд посвящения. У молодых волосы подстрижены спереди и перетянуты ремешком, а сзади спадают на плечи. У старших и опытных лбы выбриты до темени, на затылке – одна или несколько кос, стянутых в узел. У многих воинов выше локтя и на шее виднелись татуировки. Знак особой доблести, как пояснил Сытов.
Большинство конных дружинников – лучники. Колчаны со стрелами у них под правой рукой, запасные – у чепрака, лук – на левом боку. Здесь же приторочен волосяной аркан, незаменимый в погоне за удирающим врагом. Конские уборы – узды, седла, повод – все приспособлено для быстрой стрельбы из луков. У многих воинов в руках длинные и легкие копья для сбивания противника с седла. А на древках – зеленые двухвостые флаги. Они развевались под степным ветром, отчего казалось, что войско тихо, незаметно для глаза движется на своих крепких, коренастых конях с короткими, зубчато подстриженными гривами и завязанными в узел хвостами.
У части державшихся особняком всадников – в руках массивные копья с длинными насадами и закругленными плечиками, а на спинах, как во время копейной атаки, круглые щиты на ремнях. Длинные обоюдоострые мечи подвешены с левой стороны…
«Тяжелая кавалерия, – подумал Мирон, – в доспехах – страшная сила!»
Колыхались султанчики на шлемах всадников и в гривах лошадей; серебрились на солнце чепраки; сверкали желтыми, синими, красными оторочками деревянные, крытые мехом седла; на сбруе каждой лошади – тамг [38] владельца, круглые, крестообразные, в форме полумесяца…
– Думаете, это кафтаны у них? – пробормотал рядом Сытов, отвлекая Мирона от зрелища. – Не иначе тегиляй.
– Тегиляй? – подивился новому слову Мирон. – Что такое?
– Да навроде халатов, стеганных на конском волосе или вате, а внутри прокладки – кожаные или железные. Не то что стрела, мушкетная пуля не пробьет.
– Опасаются, наверно, – так же тихо ответил Мирон. – Я на их месте тоже поостерегся бы.
– Это нам стеречься надо, – пробурчал снова голова. – Отправились, как по грибы, налегке, и стражи кот наплакал. В случае чего сомнут, на куски порвут. Стрелы у них тож знатные! Двухшипные да двурогие! Коль без доспеха, насквозь пробьет, коня наповал уложит! Кости ломают, как хворостинки, а из тела только с мясом выдирают! А срезни, те вообще любой панцирь, как орех, разделают. А топоры боевые заметили?
– Заметил, – кивнул Мирон.
Топоры с широким лезвием в форме полумесяца и длиною в четверть, которые сжимали крепкие всадники позади Эпчей-бега, и впрямь нельзя было не заметить.
– А в сапоге у них непременно тонара [39] припрятан, чтоб врага добить или в спину сразить, – продолжал шептать Сытов, косясь на хозяйскую стражу.
И тогда Мирон уже другими глазами посмотрел на воинов Эпчей-бега. Кажется, Сытов не ошибся. На поросшей хилым березняком горушке Мирон заметил еще одну группу вооруженных всадников, за спиной – третью и подумал, что перевес на стороне кыргызов, и надо бы скорее уносить ноги.
Но тут воеводе подвели белого тонконого скакуна с дорогим седлом, отделанным бархатом и серебряной чеканкой по коже. «Не иначе арабских кровей?» – подивившись, прикинул Мирон. До сей поры жеребец был привязан к коновязи возле юрты бега, где громко всхрапывал и нервно переступал ногами.
– Ай, хорош конь! – Воевода потрепал за холку скакуна. – Только для забавы он в наших краях! Живо ноги в каменьях переломает!
Эпчей хитро прищурился:
– Лучшего коня своих табунов отдаю тебе, Иван Данилович. Не знаю, откуда прибился, но люди говорят, что скакал на нем старший сын Алтын-хана – Бермес.
– Увел? – всплеснул руками воевода и расхохотался. А затем подмигнул Мирону. – Что я тебе говорил? – И снова обратил взгляд на бега: – Ловкие людишки у тебя, Эпчей-бег! Отважные! Не побоялись сына Алтын-хана обидеть!
Эпчей развел руками и с едва заметной усмешкой предложил Ивану Даниловичу опробовать араба на ходу. Но воевода замахал руками:
– Упаси бог, спину сломаю такому красавцу!
– Давайте я попробую, – неожиданно для себя предложил Мирон.
И только тут понял, как истосковался по прошлому, когда пропадал в ночном с деревенской ребятней и, сидя голышом на коне, на всем скаку загонял его поутру в воду, а затем переплывал реку Ворону, держась за конскую гриву…
– Пробуй, – покосился на него воевода, – но, чую, понесет чертушка! Как ты? Справишься? А то казаков кликну?
– Не надо! Не впервой! – отмахнулся самонадеянно Мирон.
Воевода крякнул сердито, но отговаривать не стал. Эпчей же хитро прищурился. И Мирон понял, дело здесь не в жеребце. Бег проверял, можно ли доверять русским, их силе, их смелости. Видно, все еще сомневался в своем решении.
Мирон, не спуская глаз с жеребца, приблизился к нему. Нет, что тут говорить? Красавец конь! Сухая маленькая голова, тонкие стройные ноги при широкой груди. Четыре крепких конюших едва сдерживали скакуна; он храпел, скалил большие зубы, уши прижимал к голове, глаза горели фиолетовым огнем.
Выбрав момент, Мирон схватился за луку седла и мигом оказался на жеребце. Эпчей кинул ему камчу. Мирон перехватил ее. И в этот момент араб так поддал крупом, что он едва не кувыркнулся через его голову. Что произошло дальше, отпечаталось в голове Мирона короткими вспышками. Вспышка – и только небо перед глазами! Вспышка – земля несется в лицо!..
Все в нем сжалось в тугой комок, а в голове билась одна-единственная мысль: «Не опозорься, Мироша!» Так, кажется, шептала матушка, когда он тайком от отца пробрался в сад, чтобы попрощаться с нею, как получилось, навсегда. Да, с таким строптивцем – сильным, хитрым, упрямым – ему еще не приходилось встречаться.
Жеребец, казалось, не знал усталости и продолжал бешено сопротивляться новому всаднику – становился на дыбы, взбрыкивал, крутился на месте, норовя укусить Мирона за ногу, лягался, потом вдруг бросился вскачь и, сделав крутой поворот, резко остановился, взрыв передними копытами землю. Мирон ожидал этого, но все ж едва удержался в седле. В ту же секунду жеребец снова поднялся на дыбы и сразу прыгнул вперед, вскинув задом. Опять бешеная скачка, крутой поворот и внезапная остановка. Неопытный всадник неминуемо перелетел бы через голову коня, но это были пока цветочки. Ягодки жеребец припас напоследок. Все вокруг – и русские, и кыргызы – замерли, а затем закричали одобрительно: жеребец упал и перекатился на спину. Но Мирон и здесь был начеку, успев выпростать ноги из стремян и отвалиться в сторону. И только жеребец поднялся на передние ноги, снова, как рысь, прыгнул в седло.
– Брось камчу! – крикнул воевода.
И действительно, стоило Мирону сбросить висевшую на запястье плеть, как жеребец сразу стих; он лишь гарцевал на месте, тяжело поводя взмыленными боками и роняя с губ желтую пену. Мирон ласково потрепал его за гриву, похлопал по шее. Жеребец фыркал, поводил ушами, принюхивался к рукам Мирона – знакомился. Но едва Эпчей протянул плеть, как конь снова взвился. Жеребец признал его на равных, но плеть посчитал за оскорбление.
– Смотри, Иван Данилович, никто камчу не любит, – расплылся в улыбке бег, – а воин твой молодец! Мои конюхи подступиться к жеребцу боялись: одного из них копытами до смерти зашиб. А твой справился!
– То не воин, – нахмурился воевода, – а посланник царя, самого Петра Алексеевича доверенное лицо.
– Да будет здрав многолетно Ах-Хан-оры [40] – склонил голову бег.
– Сильное войско на острог идет, – сказал Мирон. – За нас воевать будешь или здесь в ущелье отсидишься?
Эпчей не ответил, но выступившие на скулах красные пятна выдали: сильно разозлился бег. Но промолчал, стиснув зубы, лишь махнул рукой своим воинам. Те выстроились в одну линию, потянули из саадаков луки.
Бег блеснул зубами.
– Смотри, царев посланник! Мои матыры родились в седле и ни в чем не уступят калмакам. У нас с малолетства всех мальчиков купают в соленой воде, а тело растирают сметаной, чтобы выросли настоящими алыпами. От этого наши воины и холод, и жару легко переносят, и даже в самую сушь жажды не знают.
Он махнул рукой – и началось!
На этот раз не сражение, а самое настоящее чудо-зрелище. Позади юрт на большой поляне вспыхнул вдруг костер, да такой, что пламя рванулось в небо. Выскочили три диковинно одетых инородца в шапках с перьями на макушке и в жутко размалеванных масках. И принялись кружиться вокруг огня в неистовом танце, под рокот бубнов, в которые они исступленно били колотушками.
Развевались пестрые ленты.
Звенели нашитые на чудные одежды колокольцы и бубенцы.
Ухали бубны.
– Тэ-э-ир! – ревели танцующие.
– Тэ-э-ир! – вторили им зрители.
Эхо подхватывало рев толпы, множило и рассыпало, словно ледяной град, по скалам.
Ритм все учащался. У Мирона нервно подергивалась щека. Зашлось от тревоги сердце. Но тут бубны внезапно смолкли. Танцоры в беспамятстве повалились на землю подле костра. А на поляну вырвались конные лучники и вихрем понеслись по кругу. Крепкие невысокие всадники сидели в седлах как влитые, управляя конями только ногами. Когда-то старый конюх Аким рассказывал Мирону, что русских дружинников с малого возраста заставляли часами держать между коленями тяжелые камни, покрытые кожей быка. Это укрепляло ноги. А пошла эта наука от половцев, но, видно, кыргызы в ней тоже преуспели!
Тут воины все, как один, вскинули луки, потянули тетиву к уху. Стрелы полетели вперед с немыслимой быстротой: одна догоняла другую. Цель – желтый квадрат на воловьей шкуре – мигом ощетинилась доброй сотней стрел, а новые продолжали падать дождем, расщепляя древка долетевших раньше в лучину. При этом они жутко стонали и ныли в полете, отчего дрожь пробирала до костей, а волосы становились дыбом. Так воют стылой ночью голодные волчьи стаи, так голосят женщины по погибшим воинам…
А всадники, будто не зная усталости, показывали чудеса ловкости во владении луком: стреляли по цели и справа, и слева от шеи коня, назад с полуоборота и вскочив коленями на седло. Но стрелы неизбежно попадали в желтый квадрат.
Правда, одна из них взрыхлила песок у него под ногами. Мирон понял: умышленно. Очень уж выразительно покосился на гостей Эпчей-бег. Дескать, все в моей воле. Махну рукой, и ничего от новых друзей не останется. Но в этот раз не махнул. Состязания продолжались.
Козьма Демьяныч поднял стрелу и передал Мирону.
– Гляньте, – прошептал он, – самая убойная. Со смещенными лопастями. В полете вращается и непременно попадает в цель. Так что не промазала узкоглазая рать. Припугнули на всякий случай.
Мирон внимательно осмотрел стрелу. Хвостовая часть ее из орлиных перьев и украшена двумя яркими полосками красного и синего цвета. Железный, в три лопасти наконечник прикреплен к древку обмотками из тонких жильных ниток. Под ним – костяной свистунок с дырочками. Нехитрая штука, но жутким воем страху нагнала будь здоров!
– Орлиное перо у здешних народов пуще золота ценится, потому как не намокает, – снова пояснил Сытов. – Кыргызскую стрелу с мунгальскими да калмацками не спутаешь. Те чуть более аршина, а кыргызские на ладонь длиннее. Да и луки у кыргызов сильнее…
Голова не закончил объяснение. Другое зрелище привлекло их внимание. На смену лучникам выехали на поляну те самые всадники с тяжелыми копьями и мечами и выстроились в две длинные, друг против друга, и плотные, стремя в стремя, шеренги.
– Непременно копейный бой покажут, – покачал головой Сытов. – В этом кыргызы великие мастаки!
И впрямь конники начали разгон, пустив лошадей шагом, затем перешли на рысь и только за несколько десятков саженей бросили их в галоп. Низкий, протяжный рев сопровождал этот бросок. Словно огромный барс исторг рык – низкий, угрожающий, который растекся над степью, приводя в трепет все живое. Нет, не один барс, сотни барсов зарычали раскатисто. И вмиг притихла степь, как перед грозой, перед страшной бурей…
– Что это? – почему-то шепотом спросил Мирон.
– То оне горлом ревут, – совершенно спокойно ответил голова, – чтоб врага застращать. Когда лавой идут – жуть продирает, так вопят.
Но Мирон уже во все глаза смотрел, как атакуют друг друга копейщики. Одни – держа копье под мышкой, вытянув ноги и уперев их в стремена, другие, ухватив древко двумя руками и подняв его на уровень подбородка. В этом случае узда крепилась к поясу или к передней луке седла.
«У-э-э-эх! Э-эх!» – тяжело вздохнула и выдохнула степь. Это конники Эпчей-бега сошлись в ближнем бою. Пыль поднялась до небес, и в этом мутном месиве люди и кони сбились в один огромный живой клубок – воющий, рычащий, визжащий и улюлюкающий. Летели из-под копыт камни и клочья дерна, трещали то ли кости, то ли копья, хрипели кони и люди, звенели мечи и лязгали сабли…
– Кыргызы исстари на коне, с мечом да луком. Мы привыкли побеждать верхом, – приговаривал Эпчей с гордостью, наблюдая за схваткой своих воинов.
Воевода качал головой да поглядывал на Мирона: дескать, видал, на что способна дикая сила? У Мирона же захватывало дух от увиденного.
Затем пришел черед конных скачек, потом сошлись борцы, которые принялись кидать друг друга на траву и бросать на дальность тяжелые камни.
Воевода хмыкал озадаченно, хмыкал, затем взял да и махнул сотнику:
– А ну, Петро, покажь выучку!
Казаки тоже скакали на лошадях и, бросив шапки вверх, попадали в них из самопалов и кремневых пистолетов. А затем пришел черед луков. И здесь казаки ни в чем не уступили хозяевам, а в меткости даже превзошли кыргызов. Поставив посреди поляны шест, они промчались мимо него во всю прыть, выпустили по несколько стрел, и ни одна не прошла мимо цели, хотя шест был в два пальца толщиной да вдобавок раскачивался из стороны в сторону от ветра.
Теперь уже кыргызы охали и вопили от восторга. Даже танцоры, как пояснил Сытов, то были жрецы-язычники, по местному – камы, пришли в себя и пробились в первые ряды зрителей.
А еще гости показали хозяевам чудеса верховой езды. Особенно старались два черноволосых и горбоносых казака-черкаса. Они не только метко стреляли в цель при скачке на полном карьере, но, нагнувшись с седла к земле, чертили по ней рукой или мохнатой шапкой.
Промчали по кругу раз, другой… И тут черкасы приоткрыли чуток казачью хитрость – «отвагу», которую Мирону довелось видеть в приазовских степях. Неповторимое, восхитительное зрелище. Нырок вправо, и всадник мигом зацепился ногами за стремена, связанные под животом лошади. Голова его болталась возле задних копыт, а закинутые руки почти касались земли. Обычная боевая уловка, чтобы подстегнуть неприятеля поймать коня и обыскать убитого. А «мертвец» в это время удачно стрелял из-под живота или вдоль лошади, или, вскочив неожиданно в седло, не менее ловко орудовал саблей или короткой пикой…
В Краснокаменск возвращались, когда зарево заката уже запылало над дальними горами. Глухо шумела тайга. Ветер гулял по вершинам деревьев. Усердствовала желна над полусгнившим пнем; кедровка сопровождала всадников, перепархивая поодаль с ветки на ветку, – не птица, а божье наказание и для охотника, и для воина: не даст подкрасться незаметно, предупредит пронзительным криком. Кони фыркали, прядали ушами, шли неспокойно. Тайга была полна затаившейся жизни. И они чуяли ее.
Воевода ехал с довольным видом и помалкивал, но на другой день гонец повез втайне от Мирона важную грамоту на царское имя.
Глава 13
Под утро вскрылась река. Простонала тяжело, как роженица, и вздохнула мягко, умиротворенно, словно освободилась от бремени. Сначала лед шел сплошняком, а затем стал ломаться, разбиваться на огромные льдины – с треском и громовым грохотом. Не знаешь – запросто подумаешь: вражья канонада. На мелководье льдины лезли друг на друга, выпирали на берег. Детвора, старики, бабы высыпали на косогор, но вскоре разошлись. Не до пустых гляделок на этот раз. Ледоход приближал беду, о которой в городе знали все: даже слепые и глухие, даже сыкуны-младенцы.
Вторую неделю кряду служивый и работный люд Краснокаменского острога пребывал в большой тревоге и озабоченности. Промысловики и лазутчики, что по нехоженой тайге и кыргызским степям доходили до Саян-камня и Алтайских гор, приносили плохие вести.
Строгие дозоры объезжали встреч друг другу ближние и дальние подступы к городу. Караульные на башнях не сводили глаз с низких холмов к юго-западу от острога, из-за которых обычно появлялась кыргызская конница. Но сейчас она была лишь частью огромного войска, с которым краснокаменцам встречаться еще не приходилось, а вот о боевой мощи его наслышаны были многие. И если верить баюнам, то сила к острогу двигалась страшная, против которой, как ни крути, не выстоять.
Потому и ратные люди, и жители посада, и ремесленных слобод, и окрестных деревень не покладая рук крепили бревенчатые частоколы, чистили и углубляли рвы, пускали в них воду из речек, бежавших с гор. По-за рвами раскладывали пни да коряжины, били новый «чеснок» – острые колючки из железа и лиственницы, ставили рогулины, частик, городили надолбы и рыли ямы-ловушки…
Работали все от мала до велика, от первого богатея-купца до последнего пьяницы-бобыля и днем, и ночью при свете костров. И здесь уж было не до бунтовства и личной выгоды. Если враг захватит острог, небо всем сожмется в овчинку. И больным, и старым. И бабам, и детям. А защитникам города в первую голову.
Пушкари драили пушки и считали заряды. В кузнях рубили болты для самострелов. Подростки таскали камни к подножию частоколов, чтобы сбрасывать на головы врагу. Бабы рвали тряпки на длинные ленты для перевязки раненых и щипали корпию. Старики заливали смолой бочки, а дети и старухи крутили соломенные жгуты, чтобы поджечь смолу, коли нужда случится. А то, что нужда случится, в этом уже никто не сомневался.
В съезжей избе за копейку расходились грамотки-заговоры от стрелы и от пули: «Пошла струя, как быстрая река, падал плод дерева, как дубовая кора. И кто эту молитву переймет и на бумагу белену спишет, то тому человеку будет честно и радостно, того человека никто не может спобедить-спогубить…»
Стрелецкий майор втрое усилил караулы возле пороховых погребов и оружейных амбаров. Ополченцы приглядывались к бердышам и ослопам, коротким копьям-сулицам и крючьям, выданным из крепостного арсенала, а кто-то привычно вооружался вилами, топором да чугунной гирькой на цепи.
Скот отогнали в дальние урочища. Поля стояли невспаханные, незасеянные. К чему пахать и сеять, если все истопчет, изроет копытами вражья конница?
Работа кипела не только в Краснокаменском остроге, но по всему уезду. Во всех острожках и зимовьях по приказу воеводы укреплялись частоколы и заплоты. По лесным дорогам и переправам рубили засеки. Забивали надолбы и «чеснок», разбрасывали рогульки, заваливали камнями и стволами деревьев узкие горные тропы, где конники могли передвигаться только по одному. Устраивали хитроумные ловушки, хоть и понимали: боя не избежать. А в крошечных гарнизонах топили бани, готовили чистое исподнее. Положено так православному человеку – встретить смерть с чистой душой и чистым телом. Помощи ждать было неоткуда, но просто так, задешево, отдать жизнь на растерзание врагу никто из служивых людей не собирался.
…Все готовились к отпору, даже писцы в съезжей избе примеряли бехтерцы и юшман [41] Один Мирон день-деньской сиднем сидел на лавке за длинным столом, обложенный с двух сторон толстенными ясачными, таможенными и податными книгами. По приказному управлению ему предписывалось просмотреть наличие всех государевых грамот. По военному – обследовать укрепления острожные и крепостные и приказать, чтобы их поправили в случае надобности; отметить по учетным записям наличие и сохранность пороховых запасов, свинца, пушечных снарядов, ядер, ружей и сабель; пересмотреть налицо и по книгам детей боярских, литовцев, черкасов, атаманов, казаков, стрельцов и всех служилых, в числе которых состояли немцы и татары. По казенному управлению – ревизовать денежную казну по книгам, а также освидетельствовать мягкую рухлядь во всех статьях и проверить количество связок всякого меха по ясачным запискам. По управлению земскому нужно было доглядеть налицо и по книгам пашенных крестьян и обывателей. Кроме того, негласно разузнать, не закупали ли воевода и письменный голова для себя в городе или в уезде хлеб да мягкую рухлядь через родственников, служащих или посторонних угодников для поживы, не варил ли кто в тайне от казны пиво и мед на продажу…
Словом, многое надо было узнать, посмотреть и в первую очередь понять – перешагнула ли воеводская корысть границы, или Иван Данилович знал меру своей жадности?
Уже неделю с утра до вечера Мирон вглядывался в витиеватые буквы и столбцы цифр, слушал пояснения дьяка и письменного головы и зевал, зевал, зевал, выворачивая челюсти, или яростно, раз за разом чихал над пыльными страницами. А ведь он только-только добрался до «Строельной книги» – отчета о расходах на строительство крепости и острога. По ней выходило, что опорную крепость Красный Камень размером с Московский кремль соорудили всего за четыре недели. Острог же строили позже и дольше – два месяца, когда образовался посад, а в слободах поселились первые свободные от податей крестьяне, торговцы и ремесленники.
Цифры рябили в глазах: тринадцать тысяч сто бревен… Шесть тысяч двести шестьдесят плах… Семнадцать плотов сосновых и пять барок теса для крепостных стен и башень… Двадцать шесть тысяч семьсот двадцать три гвоздя… Он хмыкнул, вглядываясь в последние цифры. Надо ж, какая точность! Только что с этой точностью делать? Как определить, что «Строельная книга» не врет? Пересчитывать гвозди в стенах, скобы и бревна в частоколах и городне?
Эх, скука смертная! От досады он не находил себе места, понимая, что одним месяцем не отделаться, если проводить ревизию как положено, сверяя каждую запись… Впрочем, какие месяцы, если нагрянут калмаки? Того гляди, не только крепость сожгут с треклятыми книгами заодно, но и самого головы лишат!
Мирон сердито выругался про себя и поднялся из-за стола, сдвинув книги в сторону. Дьяк тотчас поднял взгляд от длиннющего «столпа», вопросительно посмотрел на князя.
– На свет белый гляну, – пояснил Мирон, направляясь к выходу, мысленно поклявшись не возвращаться к ревизорским делам, покуда не кончится канитель с калмаками и кыргызами. Или пан, или пропал! Тут уж куда кривая выведет!
Солнце почти скрылось за скальной грядой, утыканной редкими лиственницами и чахлыми березами. Полыхал багрянцем закат – словно ушат крови расплескали по небу. Но горожане продолжали копошиться на валах, у рвов. Мирон шел вдоль частокола от башни к башне, удивляясь, как споро, без лишних разговоров работали люди. Особо осмотрел южную сторону острога; она и впрямь походила на грудь воина в латах. Четыре башни с обламам [42] выдавались вперед, позволяя стрелкам вести фланговый огонь. Из бойниц верхнего этажа виднелись дула затинных пищалей и легких пушек. Кряжи частокольные – толстые, надежные. Чтобы их усилить, земляную насыпь изнутри подняли выше человеческого роста.
На западной стороне, где не было стены, Мирон глянул с гребня скалы вниз – холодом дохнула, потянула к себе пропасть, – но не отшатнулся. Далеко внизу кипела белопенная река.
– Барина, барина, давай в крепость, шибка давай! – послышался чей-то голос.
Князь оглянулся. К нему подбегал Спирька-ясырь. Бедолага запыхался от усердия, по потному лицу размазал грязь замызганным рукавом.
– Воевода зовет! Шибка сердита! – произнес он, задыхаясь. – Велел шибка бежать, как марал!
Мирон хмыкнул и направился быстрым шагом в гору. Спирька потрусил следом.
* * *
Третий день пошел, как воевода переехал на житье в крепость. Осадное, обнесенное крепким заплотом подворье Костомарова было более чем скромным. Часть избы занимала канцелярия, во второй половине проживал Иван Данилович с семейством. В канцелярии – судейская комната, в которой работал сам воевода, рядом – комната для письменного головы и его подьячих. В судейской – длинный, покрытый скатертью стол, в красном углу – киот с иконами. Лампады возле него горели тускло, наполняя воздух чадом горелого масла. По левую руку воеводы – «зерцало», по правую – резной сундучок с печатями. У стен – лавки для посетителей, тут же короба с царскими указами и грамотами. Но в этот вечер всех посетителей велено было гнать в шею, а короба не раскрывались с тех пор, как Иван Данилович перебрался в крепость.
Опечаленный воевода то и дело подходил к открытому оконцу, выглядывая лазутчиков. Ускакали они в кыргызские степи до зари пятого дня, и ни один еще не вернулся. Только-только закончился совет, который держал Иван Данилович со своими верными помощниками. Должность у него была стратилатская, отнюдь не военная. Но плох тот воевода, кто не смыслит в ратных делах. А Костомаров смыслил, в ином случае не продержаться бы его острогу целым и невредимым на буйной кыргызской землице.
Совет только назывался советом. Воевода не слишком церемонился. Стучал кулаком, угрожал карами небесными всем за то, что работы на остроге шли, как он считал, ни шатко ни валко. Атаман и стрелецкий майор пережидали бурю молча. Но Сытов что-то невнятно пробубнил в свою защиту. А воевода словно ждал этого и взбеленился еще больше.
– Тебе бы, Козьма, ноздрями мух ловить, – посмотрел на него с презрением Костомаров. – Мурластый стал? Брюхонь в кольчугу не влезат? А то боишься, убьют тебя кыргызы? Убьют – не велика беда! Зато крести [43] на твоих костях поставлю, на образ твой молиться станем, почитать, как великомученика!
Сытов глядел тоскливо. Видно было, что не с руки ему стать великомучеником, не радовали ни часовня на костях, ни икона с собственным ликом. А воевода уже забыл о Козьме Демьяныче, переключился с укорами на крепостного канонира. Но все же через час, хоть и с горем пополам и с воеводскими криками, обсудили и утвердили осадный список – «Расписание оборонительного приготовления с показанием сил человеческих и воинских».
На пяти листах весь порядок расписали подробно и с тщанием. Видно, и впрямь не надо учить воеводу, как держать осаду!
– Поутру, того гляди, в бой пойдем! – Костомаров поднялся с кресла. – А теперь помолимся Господу победительному, чтобы воинство наше сброд калмацкий да шушваль кыргызскую, как полову, разметало!
Все закрестились на светлый лик Христа. А Сытов принялся бить поясные поклоны. Костомаров снова прикрикнул на него. И Козьма Демьяныч необыкновенно шустро ринулся вон из воеводской избы.
Следом ушли быстрыми шагами стрелецкий майор и казачьи атаманы. Хоть и понужал их воевода крепким словом, но понимал, что служивые за две недели сделали невозможное. Оборону крепить – это вам не в городки биться, да еще с гарнизоном, где половина состава пороха не нюхала, свиста стрелы не слышала.
– Гляди, Мироша, – разложил Иван Данилович на столе карту сибирских земель. И пятерню растопырил над густой сетью речных проток, на которые разбивалась река ниже острога. – Вода здесь даже в половодье только до брюха лошади достает, островов не счесть. Так что перебраться им проще пареной репы. Засаду бы там учинить, заманить в урочище, – Иван Данилович тоскливо вздохнул, – а на выходе пушки поставить да стрельцов пару сотен, и был бы тому войску полный кирдык! А так… – он с досадой оттолкнул от себя карту, – все их лазутчикам давно известно: и про арсенал наш хилый, и про тайные ходы, и колодцы, что от реки питаются. Перекрой их – и останется гарнизон без воды. А без нее, голубушки, и трех дней не протянем.
– Но ведь кыргызы и раньше подходили к острогу. Вы же, вроде, легко отбивались? – подал голос Мирон, разглядывая карту, поверху которой слева направо прописаны буквы – затейливые, витые, хвостатые. И сообщали те буквы, что земля, помеченная на карте, давным-давно уже русская. Только на этой русской землице вольготно всем, кроме хозяев. Вон и гости скоро пожалуют!
Воевода, подтверждая его мысли, ответил с кривой усмешкой:
– А ты, Мироша, видел, как тын посечен стрелами да топорами? А флюгера да орлы на башнях дырками сверкают аки сито. Отчего, думаешь? Это все от легкости или стрел кыргызских? В острог мы их не пустили, но крови-то людской пролили – с озеро наберется.
Воевода помолчал мгновение, вздохнул. О кыргызах уже столько говорено, язык сохнет, но цареву посланнику положено все знать досконально. И как бы ни хотелось воеводе вытолкать Мирона в три шеи из избы, все же сумел он взять себя в руки. И заговорил доброжелательно, хотя чего ему стоила эта доброжелательность, одному Господу Богу известно:
– С кыргызами мороки не оберешься. Они титьку мамкину сосут, а уже на лошади скачут. Они, можа, и хотели б с нами замириться, но джунгары ни в коем разе не дозволят. Невыгодно им, чтоб в русских городах люд тихо жил. На словах контайша за добрый лад с русским царем. Так и торговать прибыльнее, и кочевать покойно, да и защита от богдыхана какая-никакая. Но помер Галдан, мудрый был шишига, а счас его племянники к власти пришли, вот и не могут поделить ея промеж себя. А под джунгарами ходить для кыргызов все равно что в петлю голову всунуть и ждать, затянет ее кат или погулять снова пустит.
– Я так разумею: на чьей стороне сила, там и кыргызы. Одолеем калмаков, и кыргызы тут же перебегут под цареву руку, – сказал Мирон. – Вон Эпчей хитрее всех оказался. Первым пришел, первым все почести собрал.
– Эпчея на хромой кобыле не объедешь! Я ж говорю: он сам кого угодно надует.
Воевода сердито посопел носом, подошел к раскрытому окну, выглянул наружу. Нет никого! Не торопятся лазутчики обратно в острог, а может, сгинули уже от калмацкой стрелы или кыргызского ножа.
Хмыкнув, он снова вернулся к столу, припечатал кулаком карту.
– Ты прав, Мироша, кыргызы только силу понимают. Ясак платит, дай Бог, половина улусов. Чаадарский вообще ни одного соболя не принес. Но они далеко кочуют, на границе с алтын-ханами. Мыслю я, Миронушка, надобно нам медленно и упорно наступать на степь, строить на каждом шагу остроги и зимовья. И сибирскую землицу присоединять постепенно, как в Русском государстве ее освобождали от крымских татар…
Воевода вновь посмотрел в окно и перекрестился. Низкие тучи отливали недобрым желтым светом.
– Господи, на все твоя воля! Велю попам молиться денно и нощно, авось пронесет беду. Только мнится мне, от Равдановой орды молитвами не спасешься.
– Значит, сражения не миновать? – спросил Мирон.
– Не миновать, не миновать, – похлопал его по плечу воевода и вздохнул. – В баньку бы сейчас, на горячий полок, только другая банька нас ждет. Кровавая! Давай, Мироша, будем кумекать, как против калмаков выстоять с нашими силами малыми да запасами хилыми.
И они вновь склонились над картой.
Глава 14
Ночь подступила незаметно. От нависших низко клочковатых туч быстро, словно осенью, стемнело. Ветер дул северный – острый, студеный. Пробрасывал снежком, проникал под одежду. Черные волны ходили по реке, с ревом бросались на берег, слизывая гальку и подбираясь к плотбищу, которое давно опустело.
В остроге жгли костры. Возле них грелись вооруженные стрельцы и казаки. Огни горели на сторожевых башнях. Вдоль стен понизу и поверху ходили усиленные дозоры. Пушкари прикорнули у пушек, возле зарядов. Ополченцы тоже легли в эту ночь не раздеваясь, в обнимку с вилами и топорами. Приказано быть начеку, но люди и без того почти не спали. Враг на подходе, какой тут сон?
Воевода велел прикрыть кружечный двор и кабаки, пиво и вино не выдавать ни за какие деньги. А еще распорядился всяких буянов, а также крикунов, что дурные слухи разносить горазды, крепко бить батогами, а на рьяных надевать железо и бросать в яму голышом. Возле колодцев тоже выставили стражу, чтобы, не дай Бог, не скинули в них падаль, не насыпали дурного зелья. У хлебных лабазов, у мангазейных и государевых провизионных складов в караул назначили казаков, а подле изб и казенных строений выставили на случай пожаров бочки с дождевой водой да ящики с песком.
В крепости сплели из ветвей и соломы балаганы, соорудили из дерюг и рогож шатры для баб и детишек. Собрали со всего посада телеги и перегородили ими улицы и переулки, чтобы защититься от конных атак врагов, если те все-таки прорвутся в острог.
Служилые люди еще засветло собрались на Соборной площади на молебен, целовали крест и святую икону, что вынес отец Антиох из острожного храма, клялись детьми, женками, добром и животом. И порешили всем миром: коли кто не устоит, в измену впадет, или робость им овладеет, или от слабодушия бросит свой пост, а то и вовсе побежит от неприятеля, все едино – поймать того отметника и посадить на кол без жалости, женок и детей его из крепости выгнать, а пожитки и иное добро поделить…
Под вечер наконец-то прискакал первый лазутчик – Васька Терехин, жилистый казак в грязном кафтане и серой овечьей папахе набекрень. Он бросил коня посреди воеводского двора, взбежал на рубленое крыльцо и зычным голосом всполошил всю округу:
– Кыргыза изловил, батюшка-воевода! У реки мыкался, без драки отдался.
– Давай, давай сюда кыргыза. Не иначе Равданов доглядчик? – засуетился Иван Данилович и бросил быстрый взгляд на Мирона. – Кажись, началось!
Кыргыза со связанными руками втащили за шиворот в избу, бросили под ноги воеводе. Мирону показалось, что он уже видел этого крепкого, невысокого степняка то ли в стане Эпчея, то ли где-то в крепости, но скорее всего он ошибался. Пока все кыргызы были для него на одно лицо, и одеждой тоже мало отличалась друг от друга.
– Толмача ко мне! – приказал воевода. – Пусть узнает, с чего вдруг сей сын собачий возле крепости ошивался?
Кыргыз поднял голову:
– Развяжи руки, воевода. Харатай говорить будет. Харатай долго в Томске жил, по-русски говорить умеет.
– Смотри-ка, – удивился Васька, – а при мне аки немоть мычал.
– Послал меня Эрдэни Дзорикту-контайша Цэван Равдан, сын Сэнгэ, великий правитель Ойратского улуса, – без запинки перечислил титулы хана кыргыз, потирая запястья, после того как воевода распорядился освободить его от веревок. – Велел грамоту передать, а на словах грозился, что острог сожжет и всех, кто в нем сейчас, перебьет, чтоб не осталось ни капли русского семени на его землях.
– Ишь, какой прыткий! – Лицо воеводы пошло красными пятнами. – С каких это пор Равдан здешние земли калмацкими объявил?
– То мне неведомо, – скривился Харатай. – Острог поставлен на кыргызских землях. Ойраты сюда за албаном ходили, пока русские не пришли.
– Истину глаголешь, – усмехнулся воевода. – Русские пришли, значит, ойратам дорога в Сибирь навечно заказана. А те кыргызские князцы, что Равдану шертовали, суть изменники и воры. И будет им кара жестокая за подлость и предательство. – И протянул руку: – А ну, покажь грамоту! Посмотрим, чем еще контайша грозится?
Через час толмач с большим трудом и старанием перевел писанную по-монгольски грамоту. Равдан требовал выдачи всех кыргызов, находившихся в руках русских, и освобождения аманатов, в первую очередь Тайнаха, а еще указывал воеводе на разбой и набеги его казаков на калмацкие ясачные земли. Особенно язвительно контайша отозвался о подданстве кыргызов и калмаков:
– Когда царь царю бывает в подданстве? Когда царь царя возьмет войной, тогда-де бывает в подданстве, и тем белый царь нас бранит, что велит нам идти в подданство. Какая здесь земля вашего государя? Земля-де из веку наша. А ты, воевода, грязная собака, пришел на мою кыргызскую землю и моих ясачных людей разгоняешь и разоряешь… Я, контайша Равдан, пришел собою на свои земли и сойду собой… – читал, запинаясь от страха, толмач. – Сойди с моей земли! Так из избы выживают собаку, вон иди! Вон!
Воевода выслушал угрозы на удивление спокойно. Но по прочтении грамоты вырвал ее из рук толмача, порвал в клочья и бросил под ноги Харатаю.
– Передай Равдану словесно, ибо грешно тратить бумагу на сураз [44] – процедил он сквозь зубы. – Пусть-де с государевой кыргызской земли ноне сойдет и впредь на государеву землю николи же не приходит, тем на себя государева гнева не навлекает. Кыргызы, тубинцы, качинцы и керетцы учинились государей наших в вечном холопстве, а что за обеты они давали дядьке твоему Галдану, государев воевода за то не отвечает. А коли войной на острог пойдешь, то без головы останешься. Мы на бой готовы. У тебя воины, но и мы не женки. Воевать горазды, и страху перед ратью твоей не ведаем!
Харатая взашей вытолкали за острожные ворота, а воевода снова созвал военный совет. По всему выходило, контайша со своим войском на подходе. И правда, под утро прискакали дозорные: сторожа заметили конные разъезды калмаков на ближних подступах. Вспыхнули сигнальные огни на сопках, загудели церковные колокола, проиграли тревогу на медных рожках рожечники. И побежал к стенам служивый люд, на ходу поправляя куяки, байданы и прочие доспехи, натягивая шлемы и шапки. Крики, топот, лязг, чьи-то отчаянные вопли и злая ругань перекрыли все звуки вокруг, кроме боя колоколов.
Мирон вбежал по лесенке на обходную галерею крепостной стены в числе первых. Захар с двумя пистолетами за кушаком и самопалом в руках сопел следом. Здесь и ниже, у бойниц и стрельниц, выстраивались на своих местах по росписи стрелки. Нетерпеливые пристраивали пищали и мушкеты в стрельницах, присматривались, проверяли пороховые заряды, пыжи и пули. Здесь же расположились со своим оружием лучники и самострельщики. Им придется стрелять поверх частокола. Как приближение грозы, в воздухе чувствовалась близость боя. Все с тревогой вслушивались в гул ветра, вглядывались в серую дымку, затянувшую дальние увалы.
Судя по едкой, раздиравшей нос и горло вони, то был не туман. Или степь горела, или занялось Кокшеново – деревушка в трех верстах ниже по реке от Краснокаменска. Мирон бросил взгляд вниз. Там, на валах под частоколами толпились пешие ратники-ополченцы. Мирон разглядел знакомые лица. Вон Никишка в лазоревом кафтане поверх кольчуги. Он весело скалил зубы, поигрывая саблей; Степка-кузнец вооружился топором и пикой; даже Фролка, то ли поп, то ли монах с всклоченной бородой крутился среди ополченцев, осеняя их большим деревянным крестом – главным своим оружием, а за спиной у него, на всякий случай, кыргызский меч о двух лезвиях.
Ратники, ощетинившись вилами и пиками, размахивая ослопами и потрясая бердышами и топорами, словно в ожидании праздника оживленно галдели, смеялись, что-то озорно выкрикивали. Пушкари на башнях снимали кожаные чехлы со стволов, подкатывали и подносили чугунные и свинцовые ядра.
А за стенами острога царила дикая суматоха. Метались в панике приострожные поселяне, тащили узлы, тянули за уздцы испуганных лошадей. Хлопая крыльями, летели по улице куры, истошно кричали гуси, заливались лаем собаки. А среди изб тут и там уже мелькали мужики с факелами. Поджигали облитые смолой строения…
Читать бесплатно другие книги:
