Фамильный оберег. Закат цвета фламинго Мельникова Ирина

Глава 20

Догорала вечерняя заря. Багровое солнце наполовину скрылось за сопкой, поросшей хилым лесом. А как скатится за лохматую вершину, так сразу и стемнеет. Но, искупав коня, Мирон не спешил уходить. Держа в поводу Играя, он стоял на берегу и смотрел на холодную воду, что стремительно неслась мимо, крутила буруны и билась сердито о черные коряги, которые притащило весенним паводком. Завтра река понесет на своей спине восемь дощаников с людьми и лошадьми, с провизией, пороховым зельем и оружием.

С утра еще по берегу горели костры, гвалт стоял такой, что слышно было в остроге. Пенистая волна накатывала на берег, раскачивала дощаники, мелкие лодки, будар [72] и кедровки. Много праздного люда шаталось вокруг. С любопытством пялились на суда, готовые к отплытию. Оставалось одно – загрузить припасы. И артельный уставщик Данила Ухогрыз носился вдоль берега по скрипевшей под сапогами гальке и сердито покрикивал:

– Эй, голота! Шибче! Шибче!

Босые, в рванье отметники бегали взад-вперед по хлипким мосткам, таскали на тощих спинах кули с мукой, зерном, горохом, толокном. Волокли по двое корзины с вяленой рыбой и мясом, с трудом тянули непромокаемые чувалы из свиной кожи – с пороховым зельем и свинцом.

Целый день суета, крики, брань… К вечеру выставили возле судов караул отгонять охочих до поживы ярыжек кабацких, бездомок блудных да побродимов гулящих. Кого-то взашей пришлось выставлять, кто-то сам убрался от греха подальше. Но ведь зарок никто не давал, что ночью не вернется?

Прохладный ветерок проник под рубаху, и Мирон зябко поежился. Что предстоит впереди? Во враждебной неспокойной степи, в неизведанных горах? Случись что, ждать помощи неоткуда. Одно остается: уповать на Всевышнего или на удачу. Но удача – баба переменчивая. Одного на руках из беды вынесет, а другого в шажке от спасения бросит. Не угадаешь, кому улыбнется, а к кому спиной повернется.

Конь рядом забил копытом, зафыркал. На спуске к реке, петлявшем между берез и сосен, послышались грузные шаги. Кряхтя и что-то бурча под нос, подошел Сытов с красным от натуги лицом. Отмахиваясь от комаров одной рукой, поздоровался. На плече у него лежал сыромятный вьюк. Он с облегчением сбросил его на гальку и крикнул, обернувшись к леску на спуске:

– Выходь, Олена! Тута он!

Мирон с большим удивлением наблюдал, как из зарослей показалась молодая коренастая женщина с узлом в руках. Подхватив за край юбку, она резво перебирала ногами по тропе, мелькая белыми лодыжками. Лица, как он ни силился, не разглядел. Молодайка низко надвинула платок на лоб. Спустившись, она сверкнула глазами на Мирона, но не подошла, устроилась в стороне на сухой лесине, вынесенной на берег вешней водой.

Мирон молча перевел взгляд на Сытова.

Тот засуетился.

– Мирон Федорович! Тут тако дело, – он снял шапку и принялся мять ее в руках. – Это Олена! Може, помните? Исподнее постирать вам отправлял. Возьмите ее в стряпухи. Она женка крепкая! Сама за себя постоит! Ей что фузе [73] что лук со стрелой. Зверя в глаз бьет.

– Женок я не беру, – рассердился Мирон, – от них один разлад. А мне не надобно, чтоб служивые дрались из-за бабы.

Сытов скривился.

– Олена погоды не сделает. Зато вы всегда в пригляде будете! Постирать, покашеварить. Да и… – он хитро прищурился. – Мужику без бабы, что горшку без ухвата!

– Козьма Демьяныч, – оборвал его Мирон, – говори прямо, что задумал? На кой ляд мне твоя девка сдалась? Пользы от нее на грош, а мужики взбесятся, на лоскутья порвут и меня, и ее.

– Правда ваша, – погрустнел Сытов. – Моя энто девка, зазноба давняя. Тока Степанида пронюхала и грозит мя смертным боем забить, коль не отправлю ее из острога. Глянь-ка, что с утра сообразила! – И, повернувшись левым боком, показал глубокую царапину под ухом. – Грит, на вилы вас обоих вздерну! А она вздернет! Сил и ндрава хватит! Так что возьми Олену. Девка она справная. – И приблизившись почти вплотную, прошептал: – Сладкая, рачивая (страстная)! Али не помните?

Помните? Какое там! Мирон выругался про себя. Сытову он не слишком верил. Может, и впрямь от полюбовницы решил избавиться, но и догляду к нему приставить. Но какой прок от догляды, если поплывут они завтра за тридевять земель и неизвестно когда вернутся в Краснокаменск? Если вообще вернутся…

– Я тут кое-че принес в дорогу, – засуетился Сытов, приняв его молчание за согласие. – Муки полпуда, толокна фунта три, мясо воловье копченое, хлебов две ковриги… Тока рядом с собой посели, а то мужики ссильничают.

– Не могу я ее взять, – взмолился Мирон, стараясь не смотреть в сторону Олены. – Говорю же: распри из-за бабы пойдут, драки. Вся затея насмарку!

– А ты не бойся за меня, – подала голос Олена и, подхватив узел, подошла к ним. – Не возьмешь, и то славно! Обойдусь!

Сверкнув глазами из-под платка, она расхохоталась. А Мирон, как ни силился, не мог отвести взгляда от высокой груди и тонкой полоски белой кожи между платком и воротом рубахи. Боже, как давно у него не было женщины!

– Ладно, пойдешь с нами! – буркнул он. – Но с уговором: мужиков не задевать, глазами не играть!

– Можа, ее в мужицкое платье переодеть? – подал голос Сытов.

Но Олена захохотала пуще прежнего.

– Под каку рубаху и порты подобну лепоту прятать? – и приподняв груди, опустила их, смерив бесстыдным взглядом Мирона. – Мигом раскусят!

– Нет, переодевать не будем! – ответил Мирон и подумал, как рассердится Овражный, когда узнает про девку. Но ничего не мог с собой поделать, хоть и знал – отвратная баба Олена, бесстыжая, и, верно, не один Сытов ею всласть попользовался.

– Я туточки, на лодке побуду до зари, – Олена прищурилась, – сторожить буду. Ты не боись, я от хозяина таежного отбивалась, от медведушки, а от какова отметника и вовсе отобьюсь!

И выхватила откуда-то, Мирон даже не заметил, то ли из-под юбки, то ли из узла, длинный нож, остро заточенный на оба лезвия.

– Вишь, какая я! Просто так не дамся!

– Оставайся, – вздохнул Мирон, справедливо полагая, что утро вечера мудренее. Если Андрей взъярится, спровадить Олену будет легко. И пускай тогда Сытов заботится, как уберечь ее от ревнивой женки.

Подобрав подол и перебирая в воде белыми ногами, Олена забралась в дощаник. Забросила узел в камору, снова перебралась на берег и, не спросив помощи, заволокла вьюк с припасами на корму. Затем уселась на борту и, отмахиваясь березовой веткой от комаров, принялась болтать босыми ногами в воде, с вызовом поглядывая на Мирона. Но он не замечал этих взглядов и, словно оцепенев, не мог отвести глаз от ее крепкой фигуры, высокой груди, а когда девка нарочно задрала подол выше колен и, черпая ладонью воду, стала обливать ноги, приговаривая: «Ой, устали ноженьки по жаре да каменьям хаживати!», почти сомлел, покрывшись влажным потом.

Привел его в чувство голос Сытова:

– Ой, батюшки, кажись, Андрюшка сюды наяривает. Прячься, Олена! Давай в камору!

Но было поздно. Овражный заметил девку.

– Што, Козьма Демьяныч, – подошел он, криво улыбаясь, – шалаву нам свою подкинул? А как мы ее делить будем?

– Она стряпухой пойдет, – заметил Мирон угрюмо.

– Знамо дело, стряпухой. – Андрей, не снимая сапог, зашел в воду, махнул через борт. Олена, приоткрыв влажные губы, снизу вверх смотрела на него.

Овражный схватил ее под мышки, резко поставил на ноги. И принялся хватать за грудь, бедра, тискать, мять девку, словно кусок глины. Она взвизгивала, похохатывала, но не вырывалась. Платок спал с головы, коса упала на спину. Не обращая внимания на Мирона и Сытова, Олена закидывала назад голову, показывая белую тонкую кожу шеи. Андрей хватал ее губами…

Мирон почувствовал, как кровь прилила к лицу.

– Брось! – рявкнул он. – Брось девку!

Овражный оглянулся. Глаза его сверкнули. Он оттолкнул Олену, и она упала спиной на борт, вскрикнула. Но есаул даже не посмотрел в ее сторону. Снова перемахнул через борт, прошлепал по воде. Остановился перед Мироном, покачиваясь с пятки на носок.

– Ух, спелая девка! Съел бы, косточек не оставил!

Олена, встав на колени, обернула косу вокруг головы, повязала платок и присела на корме, сложив руки на коленях и потупив взгляд. Со стороны посмотреть – само смирение, и только пунцовевшие щеки выдавали – девка разогрелась не на шутку.

– Пошли уже, – сказал Мирон, потянув Играя за повод. – Нашел себе забаву! Одна баба на всех, забьют нас служивые! Взбунтуются!

Андрей хмыкнул, скривился.

– Пошли! – И, оглянувшись, погрозил Олене кулаком. – В камору лезь! Ночью кого приветишь, узнаю! Утром без головы останешься!

– Ты не прочь, если она стряпухой пойдет? – удивился Мирон.

– Да пускай себе, – Андрей склонился ниже, прищурился: – Давай седни ты с Оленкой займешься, а завтра к вечеру, когды стан раскинем, я с ней поиграюсь, – и припечатал сильной ладонью кулак. – Загоню гвоздик в досочку!

Опешив, Мирон молчал, не зная, что сказать. Всякое случалось в его жизни, но чтоб одну бабу на двоих иметь! Но тут вспомнил, как обихаживал три месяца подряд супругу важного немца Ватсберга. Разве не делил ее со спесивым вельможей? А как они забавлялись в ее будуаре, хоть и была та дама лет на десять старше Мирона! Старше и опытнее. А уж сведуща была в амурных делах чище гетеры! Как старалась ему угодить, завлечь любовными игрищами, чтобы дольше удержать в своих сетях! А эта простолюдинка сама идет в руки. Чего ж отказываться? Сколько мужиков на ней скакало! Авось еще двух наездников выдержит.

В душе, конечно, оставались сомнения и даже страх, что грешно все это, грязно. И соглашаясь с Андрюшкой, он сам себя подписывал на страшные мучения и корчи в аду, но горевший в чреслах огонь помутил разум. И он лишь робко заметил, ничуть не сомневаясь, что Овражный его высмеет:

– Как-то не по вере это! Противу канонов православия!

Андрея и впрямь его слова развеселили. Он даже согнулся в поясе, захохотав:

– Так нам попа в поход не досталось, чтоб нашу веру блюсти! В те места пойдем, куда Всевышний взгляд не кидал. Там заповедь одна: на Бога надейся, а сам не плошай!

– Еретик ты, Андрюшка! Безверник! – сплюнул сердито Сытов.

Не оглядываясь, он пополз в гору и быстро исчез из виду в подступавшей темноте.

Андрей и Мирон проводили его взглядами. Справа на берегу вспыхнуло низкое пламя: то казаки, охранявшие суда, запалили робкий костерок. Есаул перехватил повод.

– Отведу конягу. Поставлю у себя на подворье. А ты иди, – Овражный подтолкнул его к воде. – Не тушуйся! Девка свое дело знат!

– Неловко как-то! – повел плечом Мирон. – Так вот сразу…

Андрей вновь захохотал. Играй дернулся и нервно всхрапнул. Олена на корме сдернула платок с головы, облизала губы:

– Иди ужо, милок, не волынься! Не пожалешь!

Мирон, забыв про все на свете, ступил в реку. Поскользнулся на камнях и со всей высоты своего роста рухнул в воду, подняв столбом брызги. Олена зашлась от смеха. Он, подтягиваясь, лез через борт, перекидывал ногу, но какая-то сила влекла назад. Тогда девка, схватив его за шиворот, рывком втянула на судно. И Мирон, еще не придя в себя от холодного купания, повалил ее на дно, на ящики, на вьюки и, задирая подол, краем глаза заметил, как Андрей, ведя в поводу Играя, уходит в гору.

– Дроля! Дроля! Сладкий мой! – шептала под ним Олена, а сама торопливо тянула с него рубаху, порты…

Ее руки – горячие, сильные, знали, как распалить, как довести до умопомрачения. И когда он, наконец, ощутил то, что искал – влажную горячую глубину, тесную и трепетную, все в нем будто взорвалось. Мирон задохнулся от восторга, стиснув Олену в объятиях. А она все поддавала и поддавала крепким задом, сжимала его бедрами, подвывая и взвизгивая, а то вдруг вцепилась в его плечо зубами и, вскрикнув тонко и жалобно, обмякла…

И тут же тучей налетели комары, облепили потную спину. Мирон выругался и накинул на себя рубаху, набросил на Олену сарафан. Но она отшвырнула его и лежала перед ним, как тогда, в гостевой избе, бесстыдно раскинув ноги, оглаживая себя по бедрам, животу ладонями, и что-то бормотала с закрытыми глазами. Соски на ярко белевшей в темноте груди походили на сладкую черешню в маменькином саду. Мирон припал к ним, втянул один в рот, второй прищемил пальцем и принялся перекатывать, как ягодную косточку. Сосок был таким же твердым, с пряным привкусом…

Луна взошла над сопками, над спящим острогом. Овражный, поднявшись на гору, присел на поляне и засмолил трубку. Комаров наверху разгоняли ветерок и табачный дым. Отпущенный на волю Играй щипал мягкими губами траву, осторожно переступая по камням, а есаул смотрел то в черное, точно смолье, небо с мириадами крупных и мелких звезд, то вниз, на пристань, где один из дощаников покачивало, как на бойкой волне.

«Потешься, паря, потешься! – усмехался одними губами Овражный. – Може, ндрав укоротишь? И тебе покойно, и мне беззаботно!»

Луна плыла по небу и таращилась на землю пустыми очами. Кричала тоскливо ночная птица. Лаяли где-то собаки – лениво, лишь бы подать голос. В остроге перекликались караульные. Есаул легко вскочил на ноги, свистнул, подзывая Играя, и, прыгнув в седло, пришпорил жеребца:

– Пошел, Играюшка! Пошел!

Зацокали глухо по камням подковы. Звуки быстро увязли в кромешной тьме. А внизу Мирон наконец-то оторвался от ненасытной девки.

* * *

Свежий ветерок гнал волну, раскачивая судна, и разгонял комаров. Глубокая ночь поглотила все вокруг. Мирон и Олена сидели на вьюках, прижавшись друг к другу, закутавшись в парусиновый полог, прикрывавший груз. Он дремал, не слишком вслушиваясь в ее монотонный говорок.

– Тринадцать годков мне было, у тяти в доме еще жила, когда меня сестрин муж ссильничал. Затащил в баню, рот зажал и надругался. Напужал после, де, ухи отрежет, если сестре или мамке скажу. Я и не сказала. А он давай кажный день да через день меня таскать, то в баню, то на сеновал, а то просто за копной сена завалит… Сестру мою, вишь, младенец бил, лихотило ее по-страшному, а он мной-то и игрался. Как я от него не забрюхатела? Но Бог отвел!

Олена широко перекрестилась. Взгляд ее был устремлен в небо. Она словно забыла о Мироне.

– Потом сосватали меня в шестнадцать годков, – продолжала она тем же тоном, без всякой горечи или волнения. – Честь по чести свадебку сыграли, а ночью-то и открылось, что пользованная я. Ох, что было! Родову мою на кулаках вынесли, меня ногами да кнутом до крови излупцевали. Косу отрезали, рубаху дегтем измазали и по селу без юбки протащили. А после заставили вокруг церквы ползать на коленях. Три раза оползла, а братовья мужнины следом бежали, ногами били и вице [74] стегали.

– И что же, домой вернулась? – борясь с дремотой, спросил Мирон.

На мгновение ему стало неловко оттого, что не испытывал к Олене сочувствия. Успел насмотреться на местные нравы. Острожные женки и девки сами шли в руки, и Олена не была исключением. Она отдавалась Мирону с неуемной алчностью, распаляя его все больше и больше. Словно хотела и выпить до дна, и самой налиться до краев.

– Не-е, в тятин дом не пошла. Побежала куда глаза глядять. Так вот до Красного Камня добралась. Тут мне счастье и привалило. Заметил меня Козьма Демьяныч. Три года как один день промелькнули. Жалел он меня, в обиду не давал, так наветила одна злыдня евонной Степаниде. Взбеленилась Степка, кинулась на меня, в волосья вцепилась! Еле нас развели!

Ноги затекли, и по ним поползли мурашки. Мирон пошевелился. Но Олена поняла это по-своему. Обняла за плечи, заглянула в глаза, прижалась теплой грудью.

– Не бросай меня, слышишь? Я тебя нежить буду, ласкать, все твои затеи сполнять. Андрюшка – злой, драчливый. Он жалеть не будет. Ему что баба, что бесермен какой…

Олена прильнула к Мирону, коснулась губами груди, а затем разом перемахнула и устроилась у него на коленях. Ее широко открытые глаза смотрели в упор. Толстые влажные губы шевелились. Девка обвила его поясницу ногами и требовательно вскрикнула:

– Ну же, Мироша, ну!..

И он снова сошел с ума. За воплями Олены и шумом воды, бившей в борта, они не расслышали шорох. Кто-то быстро пробежал по берегу мимо. Через мгновение со стороны остальных судов раздались тревожные крики, взволнованный галдеж. Темноту прорезала яркая вспышка.

Мирон мигом столкнул Олену с колен. Вскочил на ноги, прикрываясь парусиной. Один из дощаников пылал, вокруг него суетились черные людские фигурки. Натянув порты, князь спрыгнул в воду и помчался на огонь, не замечая, что Олена – в сарафане, но простоволосая и босиком – мчится за ним. Однако, в отличие от Мирона, с оружием – кривой калмацкой саблей. Откуда та взялась, непонятно.

Но пока они добежали, пожар уже притушили. В воздухе витали запахи горелой тряпки и паленого волоса.

– Что случилось? – спросил Мирон казачьего десятника – старшого над караульными. – Откуда огонь?

– Да вон, – кивнул он в сторону костра. – Кыргызский лазутчик объявился. Факел забросил в лодку. Вот и занялось. Но, слава те, Господи, тут же затушили. Попона, что сверху лежала, затлела, да парусина смолевая как порох вспыхнула. Сбросили кипу в воду, вроде обошлось! – Он перекрестился. – До порохового зелья огонь не дошел, а то было б грому на всю округу.

– Как это лазутчик объявился? – возмутился Мирон. – А где сторожа околачивались? Спали небось?

– Задремали маненько, – отвел взгляд десятник. – Весь день вчерась лодки загружали, подустали порядком.

– В яме хорошо отдохнете! – произнес сквозь зубы Мирон. – Как на вас в походе надеяться, коли вы караул обеспечить не сумели?

– Ваша милость, – десятник снял шапку и склонил голову. – Меня казните, а казачки не виноваты. Это я дозволил им подремать, а сам остался дозорить, токо не справился. Тоже сон сморил.

– Где лазутчик? Спытали его, откуда он? С чего вдруг решил судна пожечь?

Десятник отвел взгляд в сторону:

– Схватили его казачки, а он себя ножом по горлу! Кровишши!

– А чтоб вас! – рассверепел Мирон.

И оттолкнув десятника с дороги, направился к едва тлевшему костру. Рядом с ним чернело распростертое тело.

Подошел, склонился. Точно, кыргыз! Лицо залито кровью. Грудь, руки – все в кровавых ошметках. Пересилив отвращение, присел на корточки, вглядываясь в искаженное смертью лицо. И тут словно отблеск зарницы высветил воспоминание: Степка-кузнец торгуется с двумя степняками за медный котел… В ухе лазутчика – та самая приметная серьга, свернувшийся в кольцо барс. Он хмыкнул, но ничего не сказал десятнику. Ведь ему и в голову тогда не взбрело, что вражеские доглядчики могут свободно разгуливать по острогу.

– Вздынься, поганец, вздынься! – раздалось из темноты.

К костру, пятясь, подступили два бородатых казака. Они волокли кого-то на аркане. Как оказалось, второго кыргыза. Сначала Мирон подумал, что тот тоже перерезал себе горло. Вся морда в крови! Но почему ж мотает головой и гневно мычит? Или казаки просто-напросто нос ему раскровянили?

– Ен себе язык откромсал, – пояснил старый одноглазый казак с белой, как лунь, бородой. – Вот кровишша и хлещет. Штоб нам его секреты не выведать. Тока у него нож нашли с тамгой. Глянь, Федька, чья это тамга, какого улуса? Негли, Искерова?

Десятник взял в руки нож. Кыргыз дернулся и замычал. Лицо его исказилось злобой. Тогда старик отвесил ему крепкую затрещину, и лазутчик обвис на казачьих руках.

– Искерова, – с хмурым видом десятник оглядел нож. – Вон его тамги – волчья башка, а с другой стороны – голова емана, козла дикого.

– Клейма Искера? – поразился Мирон. – Но Искер убит! Это сын его, Тайнах, лазутчиков послал. Непременно он! Решил поход сорвать в кыргызские степи!

Нахмурившись, приказал:

– В яму лазутчика!

И, развернувшись, решительным шагом направился к тропе, что вела к острогу. Олена бросилась за ним, схватила за руку:

– Сапоги забыли надеть, рубаху…

Он отмахнулся с досадой, но вернулся. Олена, подперев щеку кулаком, молча наблюдала, как он одевается, и только когда Мирон очутился на берегу, тоскливо спросила:

– Не останетесь седни?

– Нет! – отрезал он.

Не сдержавшись, прошелся-таки по ней взглядом. Крепкие плечи, короткая шея, широкие бедра, а ноги-то… Ноги, как два карабельных кнехта! Никакого изящества! И как он мог с ней, да не один раз, да на жестких тюках? Все-таки отвратная девка! Заморочила, глаза отвела!

Но вслух ничего не сказал и, развернувшись, быстро зашагал по тропе к острогу. Следом два казака поволокли сомлевшего лазутчика.

Олена лежала с открытыми глазами на жестких, больно мявших бока и спину тюках, таращилась в черное небо, грызла ржаной сухарь и умилялась, вспоминая: «Миро-о-онушка! Славный мой! Ладушка! Тело белое, точно сметана, а глазки голубенькие. Колечки на шее, прям коприна, тоже мягонькие. И волосом рус…»

Слегка всплакнув, Олена притихла и долго еще слушала не смолкавшую и ночью тайгу: тоскующий свист какой-то птицы, хриплое мяуканье рыси, заунывный вой волчицы, подзывавшей волка. Потом тайгу вспугнул чей-то дикий вопль: не то страстный лешачий клич, не то хохот болотной кикиморы. Это кричала сова, возвращаясь с добычей в гнездо. Но эти звуки не пугали Олену, как не пугало ее будущее. Бывало и хуже!

Она накрылась с головой парусиной и заснула. А во сне счастливо улыбалась.

Глава 21

Еще до восхода солнца собралась вся ватага, без малого три сотни служивых, казаков и охочих людей, перед съезжей избой. За многими прибежали следом женки и детишки, приковыляли старики и старухи.

Батюшка, обратившись к востоку, читал напутную молитву.

Люди молились в глубоком молчании, иссеченные солнцем и ветром лица их были суровы.

– Избави нас Иисус Христос и Царица Небесная от огня, меча, потопу, гладу, труса и хвороби…

Выстрелила острожная пушка, давая знак к отплытию. Тогда, по обычаю, распили по чарке и с шутками да смехом двинули к лодкам. Долго заводили по мосткам упиравшихся лошадей. Те недовольно ржали, казаки бранились. Одна коняга сиганула через борт. Пока ее загоняли на берег и вновь тянули по мосткам на судно, прошло около часа. Солнце уже выглянуло из-за горы, когда Петро Новгородец прокричал долгожданное:

– Эй, ватага, отваливай!

Сбросили чалки, потянули из воды якоря – связанные в сетку камни.

– Ну, славен Господь! – Петро Новгородец крепко взялся за руль.

– С походом, братцы! – прокричал Овражный, приложив ко рту ладони. – Бери-и-сь! Загре-е-е-бай!

Ударили в медный корабельный тумбан на яртаульно [75] лодке.

Мирон снял шапку и тоже перекрестился:

– Господи, благослови!

И все торопливо закрестились вслед.

Гребцы, подстраиваясь под удары барабана, поплевали в ладони. «Э-э-эх!» – дружно выдохнули и взялись за длинные тяжелые весла-греби.

– Р-раз! Р-раз! Р-раз! – разнеслось над рекой, а следом – удар! еще удар! – вспарывая воду, упали греби, и пошли, пошли неспешно – одна лодка за другой, – забирая на матеру.

Есаул прошел на нос судна и, высоко подняв над головой, метнул в воду флягу вина, затем разломил через колено ковригу хлеба и тоже бросил волнам в пасть.

Чтобы загладить путь-дорожку, старый казак, бормоча «Отче наш», плеснул за борт кедрового масла.

Кто-то диким голосом завел песню:

С других лодок подхватили:

Подняли рогожные и ровдужны [76] паруса. Мигом навалился ветер, и заходил бурунами, задышал, как живой, Енисей.

С первой лодки покрикивали:

– Держись по матере!

И пошли, пошли дощаники, тяжело выворачивая на простор реки, где от берега до берега с версту, наверно, а то и больше. Пошли, разгоняя утренний туман, вспахивая темную воду, пугая тишину веселым гоготом и криками. И за этим гамом совсем потерялся голос кукушки, разносившей над безбрежными просторами тайги свое извечное «ку-ку»…

* * *

Вот уже неделя пошла, как взвалил Енисей на свой хребет небывалую ношу: плыли остроносые, широкодонные корабли, плыли на юг. Шли под парусами и на гребях. Люди на борту не разгибались весь световой день, страдали от гнуса и палящей жары, проливных дождей и пробиравшего до костей северного ветра. Плеск воды, хриплый гам и брань, а то вдруг удалой свист и хохот висели над рекой днем и ночью. Перепуганные птицы и звери падали в зеленые заросли, затаившись, пропускали чудовищные лодки и бежали, летели, прятались в таежную глухомань.

По крутым распадкам спускалась к воде черемуха, гремя камнями, сбегали ручьи, с обрывистых круч скатывались водопады. Острова заросли огромными тополями и березами в два обхвата. Травы там стояли по пояс. Алые пятна марьиных кореньев и оранжевые – жарков расцветили не только березовый ситец на взгорьях и островах. Хвойная тайга тоже похвалялась разноцветьем, отчего казалась светлее и благосклоннее.

Но Енисей был суров и непредсказуем. Первое испытание пришлось на второй день плавания. Течение вдруг усилилось. Лодки сносило назад. И как ни усердствовали гребцы, выбиваясь из последних сил, дощаники то и дело разворачивало поперек реки.

– Однако луда (здесь – порог) скоро, – сказал, наконец, Новгородец. – Парус в прижимах тока во вред!

Быстро свернули паруса. Гребцы взялись за весла. В реве воды было не разобрать, что кричали кормщики. Русло сузилось. Торчали у берегов, как моржовые клыки, скалы-останцы. С грохотом бросались на них огромные волны, оставляя на крутых боках ошметья желтой пены. Камни-заливухи мелькали в крутящейся воде справа и слева. Точно огромные рыбины, казали круглые спины.

Гребцы вцепились в весла мертвой хваткой. Оплошай сейчас один из них, не удержи гребь, и считай – все! Пропали крещены души! Хорошо, если дощаник сядет на камни. Хуже некуда, если затянет его между глыбами, завалит в улов [77] тогда только щепа через день-другой выплывет возле Краснокаменска.

Яртаульная лодка неудачно выполнила маневр и не вписалась в узкие каменные ворота. Ее молниеносно развернуло вдоль волны, и та, легко подхватив судно, швырнула его на камни. Нос повело вверх, корму вниз. Затрещали, ломаясь, как сухая лучина, греби. С других дощаников, не имея никакой возможности приблизиться и помочь погибавшим, наблюдали, как прыгали в кипящий поток люди. Крики, вопли о помощи заглушили вой и грохот метавшегося в теснине, обезумевшего Енисея. Так в одно мгновение исчезли в бурлящей пучине полсотни служивых. Не помогли животворящие молитвы, что шептали они побелевшими губами, не помогли проклятия, что они орали в равнодушное небо. Но своей гибелью спасли товарищей, плывущих следом. Указали им безопасный путь.

Петро Новгородец правильно угадал матеру. Распахивая бившую ключом воду, дощаник ловко прошмыгнул между двух огромных валунов, поддев носом высокую волну. Разбил ее и пошел, пошел вперед к маячившему впереди выходу из теснины, давя буруны, сбивая шапки пены с бросавшихся навстречу остроконечных волн.

За дощаником Новгородца прошмыгнула лодка Никишки Черкаса. А в ней – развеселая компания. Кроме самого Никишки, неизменный его товарищ Фролка-распоп да примкнувший к ним Гаврилка Гоняй-поле. Встретили они караван версты за три от города и с той поры не отставали ни на сажень. Висели на хвосте последнего дощаника, как пришитые. Легкая, в сравнении с загруженными дощаниками, лодка шла ходко, прочно держалась на волне. Потому и в теснине вырвалась вперед, миновав порог вслед за судном Новгородца.

За ними прошли и все остальные.

Неяркий, облачный день постепенно разогрелся, ушли тучи, запрыгали по воде солнечные зайчики. Овражный перешел с носа на корму к Мирону. Присел рядом, раскурил трубку.

– Эх-ма, – только и сказал тоскливо. – Не за понюшку табака сгибли мужики. Прогневил я Бога, когда хвастал, что каждого, кто помрет, схороню по-христиански.