Фамильный оберег. Закат цвета фламинго Мельникова Ирина

Глава 15

Ойратский лагерь смахивал скорее на кочевье, чем на боевой стан. Рогожные и кожаные шатры, войлочные юрты, обозные телеги, кибитки, лошади и боевые верблюды у коновязей придавали ему вид степного улуса. Только обилие оружия да некоторый порядок в расположении выдавали, что это – военный бивак. Здесь каждый был занят своим делом. Кузнецы развернули походные кузницы и принялись подковывать лошадей. Забегали вестовые от одного куреня к другому, задымили костры; над ними на железных треногах закрепили котлы с водой, развесили на огромных вертелах овечьи и бычьи туши…

Мирон смотрел на сотни юрт и шатров, разбитых внизу, на кибитки, на дымки костров: там на вертелах уже жарилось мясо, а в котлах кипела жирная похлебка. Запахи поднимались вверх, кружили голову. Мирон вспомнил, что не ел с утра, но не мог уйти с галереи, словно от его ухода зависела участь города.

– Не-е, сегодня ойраты на приступ не пойдут, – послышался голос Сытова.

Мирон оглянулся.

– С чего вы взяли? – спросил сердито. – Может, они перед сражением сил набираются.

– Не скажите, – с довольным видом покачал головой Козьма Демьяныч. – Оне голодными приучены воевать, чтоб в кишках пусто было. Да и брюхо легкое к земле не тянет.

Мирон хмыкнул и отвернулся.

В осадном таборе ржали кони, громко переговаривались, суетились люди в желтых, зеленых, синих халатах. Лязгали доспехи и оружие. Сверкали шлемы, украшенные разноцветными султанами, отсвечивали зерцалами красные и черные круглые щиты. А вдали, на холме, куда ни стрела не долетит, ни пуля, ни пушечное ядро не достанут, взгляд выхватил пять или шесть высоких шатров – зеленых и желтых с позолотой, в окружении хвостатых знамен и стягов. Двойной ряд кибиток, поставленных вплотную друг к другу, отделял шатры от остального лагеря.

«Ханская ставка», – подумал Мирон.

Впрочем, немудрено, что он догадался об этом без подсказки Сытова. Сновавшие возле шатров всадники в богатых, расшитых золотом халатах, надетых поверх доспехов, явно были или свитой, или стражей хана Равдана.

Подступала ночь, а враг пока не предпринял никаких действий. Только в ставке Равдана глухо ухнула пушка, а следом над самым высоким шатром взметнулся полосатый флаг.

В остроге посчитали это сигналом к атаке. Отчаянно задудели рожечники, бросились к бойницам стрельцы и казаки, замерли возле орудий пушкари, ожидая команды от старшего канонира «Пали!». Натянули тетивы лучники, и разложили перед собой тяжелые болты самострельщики.

В стане врага громко загалдели, заметались воины, но и только, ничего знаменательного не произошло.

Стемнело. Ветер размел облака, и поднялась над горами и степью луна. Над всей необъятной Сибирью, наверно, полыхала она – огромная, пунцовая, окутанная черными клубами зловонного дыма.

Осадный табор понемногу затихал, но острог не засыпал долго. Скупо тлели в избах и клетях горнушк [47] да жирники, и погасли только под утро. Перед рассветом, когда немилосердно хочется спать, стража на башнях с рвением принялась выкрикивать славу сибирским городам.

– Сла-авен!.. – кричал невидимый в смрадной мгле стрелец, постукивая прикладом самопала в бревенчатый настил караульни. – Славен город Тобольск!

– Сла-авен город Томск! Сла-авен!

– Славен город Краснокаменск…

– Славен город Кузнецк… Тюмень… Иркутск сла-авен!..

В железных корчагах, отсвечивая кумачом, горела, бросаясь искрой, смолистая щепа. Боевые факелы освещали дрожащим светом крепостные стены и башни. И вдруг забухал набатный колокол…

Забегал, засуматошился острог. Но сотники и десятники быстро навели порядок, грозными окриками заставив проснуться боевой дух защитников города. На стены бежали служивые; вылезло из шатров, шалашей, из-под телег все посадское ополчение.

Дозорный на башне дал знак: к крепостным воротам шел через вал человек с белой тряпкой в руках. Шел, шатаясь, едва передвигая босые ноги. Воевода признал в нем краснокаменца. Кыргызы увели его в плен еще три года назад. Посланца впустили в острог через потайной лаз. Он, желтолицый, измученный, молча вынул из-за пазухи узкую, скатанную в трубку бумагу и подал ее Ивану Даниловичу. То был второй лист от хана, писанный на двух языках: монгольском и русском. Равдан повелевал воеводе кровь не проливать, Енисей-реку очистить тихо и никогда на эти рубежи ногой не ступать. Далее он снова требовал выдачи аманатов и возврата ясака за пять лет, что собрали русские албанщики с его, Равдана, данников-кыргызов. За послушание обещал богатые подарки и милости… Правда, судя по всему, хан не слишком надеялся на послушание, потому что в конце послания принялся угрожать.

«Если ж ты, Ивашка, – обращался он к воеводе, – станешь поперек моей воли и начнешь бой, мои воины крепость и острог сожгут, людей побьют, а тебя, как паршивую собаку, посадят на кол…»

Пока зачитывали ханские посулы, воевода, с налившимся кровью лицом, сердито пыхтел. Затем спросил посланца:

– Что? Велико войско у Равдана?

– Говорят, тыщи три верховых, да еще пеших тыщи две, да на подходе с тыщу работных людей, что рвы засыпают и мосты через них наводят. Пушек долгомерных с ними десять да малых с дюжину. А ядра по пятнадцать да двадцать фунтов. Воины, те, что пешие, все с луками да пиками, но есть и с одними ножами. Огневые пищали лишь у калмаков, да и тех немного.

– Слыхал я, что кыргызам тоже боевой запас достался с Большереченского острога?

– Достался, – ухмыльнулся казак, – токо ихний главный шаман сказал, что в самопалах да мушкетах дух Эрлика, кыргызского дьявола, значитца, живет, и быть от того огня всем худо. Так что кыргызы то оружье в костер бросали вместе с пороховыми зарядами. Грому было до небес. Добрую дюжину кыргызов на месте уложило.

Пленника Равдану возвращать не стали, только выстрелили из затинной пищали камнем, обернутым ханским посланием, а поверх того послания красовался жирно нарисованный кукиш.

* * *

Порозовели снежные шапки дальних гор. Угасли ночные костры осадного табора. Люди на стенах острога и крепости переговаривались сиплыми после короткого сна голосами, почесывались, кряхтели, зевали во весь рот. Ждать пришлось недолго. Ударил набатный колокол; на площади ему вторил соборный. Но теперь он гудел не благостно, не молитвенно, а грозно и тревожно, как его собрат на крепостной башне.

Воевода, стоявший рядом с Мироном, поднес к глазам подзорную трубу и, свирепо сопя носом, уставился на калмацкий стан. Затем, опустив трубу, высморкался в два пальца, и так оглушительно, что гул пошел окрест.

Во вражеском лагере вновь грянули огромные тумбаны и деревянные кенкерге – барабаны поменьше, а над ханской ставкой взметнулось длиннохвостое желтое знамя с распластанной черной птицей.

Началось! Мирон почувствовал, как, словно в ознобе, натянулась на скулах кожа. Пьянящее чувство опасности, азарт боя и нараставшая ярость холодили щеки и сушили рот.

Студеный ветер с реки задувал в лицо, но Мирон, не отворачиваясь, смотрел, как почти мгновенно выстроились внизу в длинные шеренги калмацкие воины. А с холма, где находилась ханская ставка, ударили пушки, но ядра не долетели до стен, упали, какие в ров, какие на пепелище, что осталось от приострожной деревни.

Вражье войско сначала медленно, а затем почти бегом двинулось вверх по горе. Казалось, всколыхнулась морская гладь, и огромные волны ринулись на острог.

Первая волна – ойратские мушкетеры с подоткнутыми за пояс полами халатов, – катилась под прикрытием огромных, в рост человека плетеных щитов, которые по двое тащили полоняники – русские мужики и бабы, худые, грязные, изможденные. У мушкетеров – фитильные ружья с сошками, за спиной щиты из деревянных, стянутых ремнями планок. Вторая волна несла лучников с боевыми луками, с тремя, четырьмя колчанами на спине, тоже под прикрытием щитов и пленников…

Барабаны били не переставая. Ритм их участился, и воины побежали быстрее, быстрее. Желтые яловц [48] на шлемах сотников мелькали, как солнечные зайчики. «Хорошая цель для стрелков!» – подумал Мирон и потянул из рук Захара пистолет, хоть и понимал, что пистолетная пуля здесь бессильна – слишком далеко.

Защитники острога молча наблюдали, как поднималась снизу вражья рать. Как карабкалась, ползла, корячилась на линиях заграждения, но все ж неумолимо приближалась к стенам города. Как за десяток саженей от первого рва упали на колено мушкетеры. И, прикрываясь щитами, выстрелили. Взвились над стволами дымки. Первые пули полетели в стрельцов и казаков, прильнувших к бойницам. Дружно взревели защитники острога. Грохнули со стен ответные выстрелы, пушечные и пищальные, более прицельные и потому удачные. Выкосили поляны в сплошной массе бежавших. Но место отступивших назад стрелков заняли лучники. Взметнулась вверх туча стрел, словно огромный пчелиный рой вырвался на волю и закрыл небо. Стрелы выли, зудели, визжали. Во сто крат громче, чем в стане Эпчей-бега.

Из острога обрушился на наступавших ответный ливень стрел. Но калмаки все бежали и бежали, прикрываясь щитами и умудряясь посылать стрелы. Одну за другой, почти мгновенно. Они приседали на колено, а из-за их спин летели в русских воинов уже пули успевших перезарядить свои мушкеты стрелков…

– У, чертова орда! – Захар подхватил лук упавшего рядом казака. Стрела прошила того навылет. И принялся ловко отряжать стрелы в ревущего внизу врага.

– С нами бог! – долетел до Мирона голос воеводы.

Иван Данилович взмахнул над головой мечом и ринулся с крепостной стены вниз к острожным воротам.

Снова заговорили на башнях пушки, затявкали по-собачьи затинные пищали, раскаленные ядра и пули полетели в противника.

– Картечью пали! – взмахивал рукою канонир.

И пушки с ревом плевались огнем, выбивая новые проплешины в рядах наступавших. Но эти проплешины мгновенно затягивались, как затягивается травой вспаханная земля. Человеческая масса лилась, как вода из бездонного ведра, затапливая все вокруг и не оставляя надежды на спасение.

Из-за спин бежавших выдвинулись внезапно воины, тащившие длинные осадные лестницы и лесины с торчавшими на ладонь сучьями.

А из таежного лога, натекая на острог, ринулась вдруг конная лава. Низко пригнувшись к гривам маленьких лохматых коней, с ревом и визгом неслись к его стенам всадники. Сотни узкоглазых конников в боевом раскрасе – с черными разводами на лицах.

– Кыргызы! – пронеслось над острогом.

А всадники в низко надвинутых малахаях, в легких доспехах уже закружили карусель под стенами острога, посылая беспрерывно стрелы в бойницы и поверх кольев, поддерживая тех, кто карабкался по тыну вверх. Повалились вниз убитые и раненые русские защитники прямо на копья наступавших; там и тут замолчали пищали; упали, обливаясь кровью, возле своих пушек три или четыре пушкаря…

В городе занялись пожары от огненных стрел, что пускали конные лучники. Оставляя дымные хвосты в небе, стрелы яркими птицами перелетали первый и второй тыны, впиваясь в заплоты и стены изб, падая на тесовые кровли и сухой, как порох, гон [49] Бабы, старики, дети метались в дыму и огне, пытались водой из бочек заливать пламя, но напрасно. И скоро острог затянуло черным вонючим дымом.

Дикая животная сила давила на стены острога, лезла вверх с неуемной жаждой крови и неукротимой яростью, сметая все на своем пути. Сверху на них валились бревна, летели камни, лилась горячая смола. Но ничто не могло сдержать эту силу, дымившуюся от напряжения, упивавшуюся битвой, запахом крови и человеческим страхом. И остановить ее было так же невозможно, как погасить лесной пожар, плеснув на него из ведра.

Уже обрушились обходные настилы, подломленные тяжестью дравшихся врукопашную калмацких и русских воинов. Вражеские лучники уже оседлали забрал [50] и лупили стрелами без разбора в своего ли, в чужого, одурев от запаха и обилия крови.

Русские каким-то чудом сдержали натиск и даже принялись теснить калмаков к воротам, а те уже трещали и прогибались под натиском новых сил противника, но пока стояли: спасали решетки из кованых полос железа.

Тут совсем близко ударили пушки. Калмаки, воспользовавшись сумятицей под стенами острога, перетащили, прикрывая щитами, несколько пушек поближе. Свинцовые ядра рванулись вперед, проламывая стены, пробивая бреши в частоколе. В образовавшиеся проломы ринулись конники. Озверевшие от уколов шпор, запаха крови, злые косматые лошаденки заплясали, закрутились под всадниками перед вторым рвом.

– Эх-х-ха! – со звериным восторгом орали кыргызы, прижимая к бедрам хищно нацеленные острые копья. Задние крутили над головами тускло сверкавшие клинки. Тяжелые стрелы и болты самострелов лущили доспехи, как горох, не щадя ни лошадей, ни их хозяев. А сзади ополченцы замкнули круг телегами и возами с сеном. Еще мгновение – и дрогнет кыргызская конница, зажатая с двух сторон обезумевшими в схватке орысами. Враз вспыхнуло сено, охватив всадников огненным кольцом. Вздыбились, захрапели кони. Рухнули в ров конники, сбитые русскими копьями и стрелами.

Но тут сквозь проломы в частоколе, сквозь порушенные ворота налетела подмога: ойратские нукеры, спешившись с коней и рубя мечами и топорами направо и налево, бросились на ворота второго тына и буквально снесли их, навалившись толпой, орущей и визжащей, уже ничего не видевшей под ногами и окрест.

Створки медленно повалились, подминая и давя русский служивый люд, тех, кто рвал жилы и, оскалившись от страшного напряжения, держал, держал ворота и не устоял под напором озверевших ойратов и кыргызов, что перли уже в раззявленный пролет. Теснясь и толкаясь, они сбивали друг друга с ног, падали, не успевая встать, а по ним, как по мосткам, уже бежали другие, но очень похожие – в пестрых халатах, с круглыми щитами, со страшными окровавленными лицами и распахнутыми в диком реве ртами. И, не вмещаясь в узкий пролет, перетекали через частокол, будто жидкая опара через край ушата у нерадивой хозяйки. И через миг-другой пестрое клокочущее месиво уже бурлило на узких улочках посада, вытесняя его защитников по горе вверх, под стены крепости…

Узкоглазый дух степной войны Хара Моос бок о бок с чудовищным Лао-Mиao буддистских кумирен сцепился здесь с рыжим и бородатым Перуном, а может, с русым и голубоглазым Сварогом. Русский мат слился с ревом тысяч глоток, вопивших «Й-а-а-а-а!». Так почти тринадцать веков назад вопили и верещали грязные варвары Аттилы, захватывая один за другим города Европы…

Мирон все порывался броситься вниз на подмогу оборонявшимся, но Сытов всякий раз хватал его за шиворот и с неожиданной силой отбрасывал назад и гудел сердито, что еще не время, что негоже цареву посланнику совать голову в эту бойню и что-то еще яростное, непонятное сквозь неистовый грохот и гул боя. И князю оставалось только махать со стены саблей и кричать от бессилия. Ведь даже Захар, забыв о хозяине, давно был внизу, живой или мертвый, но там, где люди дрались так, будто от этого зависела не только их жизнь, но жизнь всего сущего на земле.

* * *

Сверкая кирасой под рваньем кафтана, на башню поднялся воевода. Руки его и подол были в крови, волосы слиплись от пота под шлемом, который он сдвинул на затылок. Следом появились казачьи сотники, стрелецкий майор и предводитель ополчения – купец Старомыслов. Тоже потные, грязные, с безумными глазами. Доспехи, оружие, кафтаны – в кровавых ошметках. И дышали они тяжело, жарко, с храпом и фырканьем, как запаленные лошади.

Стрелы летели плотно и метко, не позволяя высунуть голову из сруба.

– У, погань косоглазая! – выругался воевода, когда тяжелая стрела с трехгранным наконечником с глухим стуком впилась в ограждение галереи в вершке от его ладони и застряла, трепеща оперением. Отлетевшая щепа попала Сытову в щеку, он, побледнев, быстро выдернул ее и, зажав рану рукавом, покосился на Мирона. Воевода этого не заметил.

Иван Данилович некоторое время напряженно всматривался вниз, затем процедил сквозь зубы:

– Всех на ворота! Выпустить из поруба сидельцев. Вооружить! Пусть прощенье государево кровью отслужат!

– И висельников выпустить? И окаянников? – осторожно справился стрелецкий майор.

– Всех! Я сказал: всех! – пристукнул воевода кулаком по брусу. – Всех татей, всех висельников! Всех воров из «опальной»! Живыми останутся – отпущу гулять по свету! А кто струсит, тех самолично на рел [51] вздерну!

Майор, придерживая на голове шлем, ринулся исполнять приказ.

Тут подал голос Сытов.

– Иван Данилыч, – робко обратился он к воеводе. – Может, выдать им аманатов, раз требуют? Я на всякий случай велел их к тайному подлазу привести. Вдруг уйдет тогда татарва?

– Аманатов, живо! На башню! – рявкнул воевода, даже не посмотрев на Сытова. Но тот мигом рванулся вниз, пересчитав спиной ступеньки узкой лестницы.

– Плохо дело, – воевода покосился на Мирона и, опершись руками в стены башни, выглянул в бойницу. – Давит нас проклятая орда! – И сплюнул сквозь зубы на деревянный настил.

– Неужто и впрямь уйдут, если выдать им аманатов? – осторожно справился Мирон.

– Выдать? – покосился на него воевода и расхохотался. – Я им выдам! По четвертинкам! Я им покажу, косорылым, как русскую крепость воевать!

И злобно, по-волчьи ощерился, выставив крупные желтые зубы.

– Что вы надумали? – уставился на него с подозрением Мирон. – Я не позволю казнить аманатов! Без указа государя вы их пальцем не тронете!

– Не позволишь? Не трону? – Воевода в ярости дернул себя за бороду, глаза налились кровью. Он схватился за саблю и подступил к Мирону, тесня его к выходу из башни.

– Кто ты таков? – заорал он, приставив саблю к груди князя. – Указывать мне вздумал? А ведомо тебе, что это мне указано заковать тебя в железы и отправить в Москву при крепком конвое? Государем указано, Петром Алексеевичем! Так что молчи, сучий потрох! Иначе велю сбросить со стены на потеху ойратам! Или Тишке-палачу на расправу отдам! И репку-матушку, и Лазаря запоешь на виске. Всю подноготную расскажешь!

– Вы что? Белены объелись? – опешил Мирон, но твердой рукой отвел от груди саблю. – Какая муха вас укусила? И врать мне не надо! Когда вы успели указ государя получить? Или вам сорока на хвосте принесла?

– Молчи, пащенок! Решил меня с кормления скинуть? На жирный кусок позарился?

– Кто вам эту чушь сказал? – поразился Мирон. – Я дни считаю, когда уеду отсюда. У меня в Москве невеста…

– Уедешь, как же! – сказал устало воевода. И, сняв шлем, вытер пот со лба тыльной стороной ладони. – Не шучу я! «Слово и дело государево» уже отправил в Москву. Дай Бог, выстоим и царевой грамоты дождемся. А я в том не сомневаюсь!

– Мы с Петром Алексеевичем уже восемь лет вместе! – надменно посмотрел на старого шельму Мирон. – Он мне, как себе самому, верит. Не пройдут ваши наговоры, ни за что не пройдут! А вот вам точно не поздоровится. Обо всем доложу государю, и об аманатах в первую очередь!

– Ну-ну, – скривился воевода, – доложишь! Как не доложить?

И отвернулся. Над настилом один за другим появились связанные восьмериком семь аманатов – заложников. По одному от каждого кыргызского улуса, давшего присягу русскому царю. Только воины этих улусов бились сейчас под самыми стенами крепости.

– Давай их на городню! – приказал воевода, казалось, утратив всякий интерес к Мирону.

– Вы ничего не добьетесь! Равдан только озвереет! – не отступал Мирон.

– Отойди, – набычился воевода, – а то повиснешь рядом с аманатами.

И тотчас казачий сотник обхватил князя сзади, завел руки за спину и оттащил от воеводы.

– Стой здесь! – приказал сотник. – От лиха подальше!

– Не трожь! – дернул плечом Мирон.

И тут увидел, что Тайнах тоже здесь. Насмешливо косит на князя узким черным глазом.

Воевода поднес к губам большую железную трубу и гаркнул в нее:

– Эй, Равдан! Калмацкая собака!

Его голос разнесся далеко окрест, перекрыв на мгновение шум битвы:

– Хотел забрать аманатов? Так забирай! Я тебе говорю, воевода русской крепости: скоро займешь место рядом с ними! Аркан у нас завсегда наготове!

На шеи аманатов накинули арканы и подвели к краю галереи.

– Остановитесь! – рванулся Мирон. – Я доложу государю!

– Пошел вон! – гаркнул воевода и самолично столкнул первого аманата вниз.

Мирон видел, как натянулся под тяжестью тела аркан, переброшенный через прясло. Злобный вопль под стенами крепости перекрыл хрип удавленного заложника, а дождь из стрел залупил по городне и крыше с удвоенной силой. Второго аманата столкнул стрелецкий майор. И тут Тайнах, который был третьим в этой связке, освободившись самым таинственным образом, прыгнул вперед, вырвал торчавшую в бревне стрелу и метнул ее в воеводу. Но не попал. Мирон успел Костомарова оттолкнуть, да так, что воевода проехался лицом по деревянному настилу. Его кираса загудела, как колокол. А Тайнах, не долго думая, сиганул вниз.

– У-ух! – единодушно выдохнули все, кроме воеводы, который с помощью Сытова, кряхтя, поднимался на ноги.

Мирон бросился к ограждению и не поверил глазам. Тайнах каким-то чудом ухватился за аркан, на котором болталось и еще дергалось в конвульсиях тело повешенного. Молниеносно скользнул вниз и, спрыгнув на землю, приземлился на корточки. Но тут же вскочил, подхватив меч, валявшийся рядом с убитым кыргызом. И потряс им. Даже с высоты стены Мирон разглядел, как сверкнули его глаза.

– Ты, сын росомахи! – выкрикнул Таймах. – Еще встретимся!

– Аманатов назад в избу! – глухо произнес за спиной воевода.

Мирон оглянулся. Иван Данилович стоял рядом и смотрел исподлобья. На лице его кровоточили изрядные ссадины.

– Это я припомню всенепременно! Кыргыза вздумал спасать?

Князь Бекешев потерял дар речи от негодования и почти не противился, когда два дюжих казака заломили ему руки за спину.

Глава 16

Мирон метался по мрачной, смердящей клети. Короткие цепи не позволяли приблизиться к узкой щели, прорубленной вместо окна, а толстые стены не пропускали звуков. Но дымный смрад проникал в клеть, разъедал легкие. То ли еще догорал посад, то ли уже полыхала крепость.

Изо всех сил Мирон пытался сохранить ясность ума, не впасть в панику. И все ж, как ни крепился, ноги подогнулись в коленях, и он свалился на грязный, липкий пол, в самое зловоние, в синий угарный чад. Веки налились свинцом, и он погрузился в темноту, глубокую, как омут…

Только слабый огонек одинокой лампады не позволил мраку поглотить его, удушить, прикончить. Сдирая колени и ладони в кровь, Мирон, задыхаясь и кашляя, полз на этот огонек. И, наконец, увидел: лампада горела перед образом архангела Михаила. Ногами архистратиг попирал дьявола, в левой руке держал зеленую финиковую ветвь, в правой – копье с белой хоругвью, на которой был начертан червленый крест.

А на стене над иконой будто солнечный луч высветил каменную надпись славянской вязью: «Прими оружие и щит и восстань в помощь Мою!» Мирон задохнулся от восторга. Его сердце услышало небесный призыв, это к нему относились таинственные слова.

Но только куда его звал Святой Михаил? На ратный подвиг, на великое служение небесного воинства?

Одно было ясно: архистратиг приказывал идти за собою.

Мирон с трудом перекрестился. Множество свечей зажглись перед иконами. А многоголосый хор пел сверху торжественно и величаво. Из-за спины Мирону подали кавалерийский палаш, и он, преклонив колени, поклялся на мече великою клятвой служить Вождю Небесному.

А затем взял оружие и пошел за Ним.

…Впереди засияло светлое пятно. Оно висело в воздухе и все приближалось, приближалось, пока не превратилось в ослепительно яркое небо, по которому бежали пушистые, как одуванчики, облака. Мирон в недоумении покрутил головой. Куда исчез чад? Почему так легко дышится? Но тут его губ коснулось что-то холодное, и рот наполнился ледяной, необыкновенно вкусной водой. Мало того, она потекла по подбородку, шее, пролилась на грудь…

Мирон открыл глаза. Небо не исчезло. Оно смотрело на него сверху, безоблачное, омраченное лишь редкими, как кисея, лохмотьями дыма.

– Мирон Федорович! – раздался знакомый голос, и над ним склонился Сытов.

И тут князь осознал, что лежит на траве полуголый, с ветхой дерюжкой на бедрах, которую, сжалившись, кинул ему один из казаков-караульных, прежде чем определить Мирона в клеть. Но ноги его и руки были свободны. Кто-то снял с него цепи и вынес из избы еще до того, как он пришел в себя.

– Как вы? – справился Сытов и с трудом присел рядом на корточки. – Воевода послал. Велел срочно явиться в приказную избу.

– С чего вдруг? – сердито спросил Мирон и, шатаясь, поднялся на ноги. – Решил, видно, местами поменяться? А что? В порубе безопасно! Пули не достанут, разве полыхнет от кыргызских стрел.

Голова скривился. Мирону даже показалось, что Козьма Демьяныч вот-вот заплачет.

– Ну что? – быстро спросил князь. – Стоим пока?

– Стоим! – кивнул Сытов. – На последнем издыхании. Удалось чуток потеснить татарву. Вышибли их за ворота острога. Они счас перемирия запросили, чтоб убитых похоронить, значитца. Чуете смрад отвратный? То оне своих покойников жгут. А сперва шаманы шибко шумели, костры палили. У нас тоже тридцать служивых погибло да дюжина ратников. Батюшка сегодня их отпел, похоронили возле храма…

– И что ж ему надо, воеводе? – нетерпеливо перебил его Мирон.

– Дак ему скоро ничего не надо будет! – вздохнул Сытов. – Кыргыз ему насквозь брюхо прошил копьем. Так что отходит Иван Данилыч. Видно, перед смертью решил покаяние принести.

– Я не поп, чтобы его покаяние принимать, – Мирон вздернул подбородок. – Одно ему оправдание, что достойно острог защищал!

– Мирон Федорович! – Сытов молитвенно сложил руки. – Простите его. В гневе воевода сам себя не чует. Может, что дельное скажет или посоветует. Помрет он, как без него против этой орды выстоим?

Мирон смерил его негодующим взглядом. Но потребовал:

– Одежду мне! Не пойду же я нагишом по крепости?

* * *

Воевода, бледный, со слипшейся от пота бородой и сбитыми в колтун волосами лежал на лавке под иконами в приказной избе. Кафтан его, набухший от крови, валялся на полу. А крепостной лекарь суетливо накладывал корпию на рану. Но, похоже, даже не часы, а минуты воеводы были на исходе. Лицо его приобрело землистый оттенок, он часто дышал и лишь иногда открывал глаза и обводил бессмысленным взором служивых, толпившихся у порога. При виде Мирона они расступились, пропуская его вперед.

– Иван Данилович! – тихо позвал князь. Вид Костомарова сразил его, и он позабыл об оскорблениях, которые сутки назад обрушил на него воевода.

– Мироша? – Глаза раненого открылись, и он глянул вдруг на князя с тем самым выражением, хитроватым и одновременно вопросительным, с каким встретил его, казалось бы, совсем недавно на плотбище.

– Я! – ответил Мирон и шагнул к лавке. – Чего вызывали?

– Проститься хочу!

Воевода прижал ладонь к животу, приподнял голову, но лекарь придержал его за плечи и укоризненно произнес:

– Лежите уже, пока кишки не растрясли!

Воевода насупился, но повиновался и снизу вверх посмотрел на Мирона:

– Каяться не буду! Уверен, Тайнашка из-за тебя сбежал!

Мирон сердито фыркнул, но воевода слабо махнул рукой:

– Одно скажу: кончится эта куролесица, в Москву не возвращайся. В случае чего, найдется кому сказать, что тебя медведь задрал или кыргызы прикончили. Пойдешь острог строить на кыргызские земли под самый Саян-камень, чтоб их сакм [52] на Краснокаменск перекрыть. Да и тамошние народцы надо под власть государя привести. Горная тайга шибко богатая, зверя много! Хороший ясак соберем! А еще говорят, там золота – целые россыпи. Мох поднимай – и бери…

Мирон, нахмурившись, молчал, и тогда Костомаров смерил его тяжелым взглядом.

– Чего замер? С перепугу, что ли?

– С какого перепугу? – Мирон гневно раздул ноздри. – Кто вы такой, чтобы за меня решать? Я подчиняюсь только Петру Алексеевичу…

– Эх-ма, – вздохнул воевода, – где Петр Алексеевич, а где ты? Здесь у меня верховная власть! Как порешу, так и будет! И все ж ты сын моего боевого товарища. Не могу я тебя на муки выдать…

Он снова махнул ладонью, на этот раз повелительно, тем, кто толпился у порога, заставив их отступить за дверь. Даже лекаря отправил вон грозным движением бровей.

Теперь они остались одни. Лицо у воеводы осунулось, черты заострились, но смотрел он сурово. И слова его звенели, как кузнечный молот, отбивавший стальную заготовку.

– Скрывать не стану, в извете государю много чего наплел, ибо боялся, что подведешь меня ревизией под монастырь. А теперь у меня только один судья. Его суда страшусь! И потому решил спасти голову твою молодую да маненько дурную! Больше ничем не смогу помочь, только отправить тебя на строительство острога. До тех мест напрямую верст этак триста пятьдесят по степям да нехоженой тайге. Царев конвой туда не сунется! Отсидишься там приказчиком, а после видно будет… Али Ромодановский помрет, али… – он хитро прищурился. – Ничего! Бог не выдаст, свинья не съест!

– Иван Данилович, – Мирон опустился на лавку у противоположной стены. – Какой острог? Я ничего в том не смыслю.

– С тобой знающие люди пойдут! Их, главное, крепко в узде держать!

– О чем вы говорите? – вздохнул Мирон. – Краснокаменск в осаде. Силы наши, как я понимаю, на исходе, а вы новое строительство замышляете.

– Замышляю, – подмигнул воевода, – потому как не верю, что татарва нас одолеет.

Он замолчал и прикрыл глаза.

Мирон с тревогой наблюдал за ним, не зная, как поступить. Но Иван Данилович с усилием приподнял веки и поманил к себе пальцем.

– Нагнись!

И когда Мирон склонился над ним, прошептал едва слышно:

– Есть одна задумка! Слухай сюда…

* * *

Сытов привел их в густые заросли в дальнем углу острога. Напахнуло сыростью и подземельем. Мирон разглядел несколько толстых и длинных плах, прикрывавших глубокую яму. Одна из них была сдвинута. Сытов высек огонь, раздул его и зажег смолистый сосновый корень, который подобрал тут же, возле ямы. Затем неуклюже, с кряхтением сполз вниз и поманил за собой Мирона. Они очутились в тесном каменном мешке, в глубине которого зияла чернотой дыра. Заглянув в нее, Мирон увидел на дне отраженное пламя факела. «Вода», – сообразил он. Чтобы проверить, бросил вниз камень. Послышался всплеск, пламя внизу рассыпалось огненными бликами.

– Это хорошо! От жажды не помрем! – сказал он. – А где ход?

– Здесь, под нами; в боковой стене колодца есть щель, – ответил Сытов. – Она выведет наружу далеко за стены крепости. Выход у реки. Прикрыт скалой и зарослями шиповника. Проход узкий, два человека в ряд не пройдут, местами вода, но не выше колена. Идти надо по знакам известкой на стенах. Знаки через каждые десять шагов. В сторону от них не сворачивайте: заплутаете. Вон, глядите, цепь. В щель спускайтесь по ней.

– Полезли, полезли, крещены души! – раздался сверху голос Захара. – Я первый!

Он протиснулся между письменным головой и Мироном, весело блеснул в темноте полоской зубов, размашисто перекрестился, и, ухватившись за цепь, скользнул вниз. Следом за ним, крестясь, но беззвучно, отправились все двадцать казаков во главе с есаулом Овражным. Как сказал воевода, то были лучшие лазутчики гарнизона, а сам есаул два года назад с тридцатью казаками захватили большой обоз с оружием и доспехами, который кыргызы отправили, как албан, контайше. Причем положили полсотни охранников, да еще с десяток ясырей в крепость привели. И Тайнаха в первый его побег именно он поймал, отчаянный есаул Андрей Овражный.

Захар напросился идти вместе с хозяином. Мирон не отказал. Лакей сражался с калмаками, как заправский воин. Его глаза горели, когда он показывал барину боевой топор, который добыл в бою, и ссадину от удара мечом. Удар пришелся плашмя, что спасло Захара. Через секунду ойрат, покусившийся на жизнь лакея, упал с раскроенным черепом. Не спас даже шлем: рука у Захарки была тяжелой, а топором он хорошо орудовал с детства, помогая деду-плотнику.

Мирона он встретил у приказной избы. Оказывается, уже второй день Захар повсюду разыскивал своего хозяина. Думал даже, что он погиб. Но затем увидел его спускавшимся с высокого крыльца и бросился навстречу.

– Барин! Живой! – и облобызал на радостях.

– Прекрати! – рассердился Мирон.

Лакей, похоже, не ведал о злоключениях барина, и Мирон решил не вдаваться в подробности. Голова его переключилась на решение других задач…

Низкий и узкий проход в скале они преодолели быстро и наружу выбрались незаметно, оказавшись в овраге, заросшем малиной и шиповником. Чтобы не ломиться сквозь заросли, пошли цепочкой по ручью, пока не миновали заставу ойратов, выставленную на тропе, проложенной бурлаками вдоль реки. Затем минут двадцать хоронились в камнях, пока два лазутчика, посланные Овражным, не вернулись и не сообщили, что путь впереди свободен. Относительно свободен!

Конные разъезды кыргызов рыскали повсюду. Время шло, почти бежало, но лазутчики пока не добыли себе лошадей. А без них до стана Эпчея не добраться.

Правда, они снова удачно прокрались по облазной тропе, шедшей поверх увала, затем спустились в распадок и здесь застряли. Кыргызы выбрали его для выпаса своих лошадей и явно не собирались уходить до утра.

Докучали комары, из распадка тянуло сыростью. Мирон продрог до костей, но не смел шевельнуться, чтобы неловким движением не выдать отряд противнику. Бесшумно, извиваясь, как змея, к нему подполз Овражный и прошептал:

– Пошли казачки! Благослови их Бог! – и перекрестился.

Мирон перекрестился следом, но виду не подал, как удивило это известие. Ведь он даже шороха не расслышал: не треснула ветка, не прошуршал упавший камень.

В тайге стояла недобрая тишина. Тревога, казалось, насквозь пропитала воздух, каждое дерево, каждую травинку. Настороженно взирали могучие сосны и березы на множество вооруженных людей, шнырявших по лесу. Молчали звери, затаившись в норах и логовах, не подавали голос ночные птицы…

Впереди едва заметно дрогнули кусты, треснула веточка под чьим-то сапогом. Мирон напрягся, подтянул к себе пистолет. Но Овражный, успокаивая, поднял ладонь и улыбнулся.

Возвратились казаки в сумраке. Захар тоже был с ними. Похоже, у него вошло в привычку не считаться со своим барином. Но Мирон и здесь не стал бранить лакея. Стыдно было среди этих людей заявлять права на чужую свободу.

Казаки воротились с добычей. В поводу вели десятка два кыргызских лошадей, с притороченными к седлам куяками, халатами, «бумажниками [53], пиками и саблями, деревянными и кожаными щитами. Конские копыта обмотали тряпками, на головы накинули мешки.

– Чтоб не ржали и не кусались, – пояснил Овражный. – Злобные лошаденки, однако, под стать хозяевам!

Переодевшись, оседлали лошадей и без тропы двинулись дальше. Миновали березняк и углубились в густой сосновый подлесок.