Фамильный оберег. Закат цвета фламинго Мельникова Ирина

Глава 27

Кто-то назойливо касался ее лица руками, трогал шею, тянул за волосы… И вдруг она поняла: с нее пытаются снять серьги. Те самые, которые она пообещала Ончас не снимать, пока не вернется домой.

– Пусти! – закричала она, как ей показалось, не своим голосом, а на самом деле едва слышно прошептала: – Отдай серьги!

Открыв глаза, она тут же зажмурилась от избытка света. Где она, как оказалась в этом солнечном, сверкавшем белизной пространстве? Единственное яркое пятно – расплывшееся, мутное поначалу, проявилось, как изображение на фотобумаге, в ореоле рыжих волос…

– Мама! – прошептала Татьяна и улыбнулась: – Откуда ты взялась? – И тут же забеспокоилась, поднесла руки к ушам. – Где мои серьги? Кто их снял?

– Танечка! – радостно воскликнула мать. – Пришла в себя!

И закричала:

– Юра, Юра! Иди сюда! Танечка глаза открыла!

Рядом с материнским проявилось лицо отца. Он ласково щурился дочери, а в глазах блестели слезы.

Но Татьяну сейчас больше занимало то, что серьги Айдыны исчезли из ее ушей.

– Где серьги? – уже нетерпеливо спросила она и сделала попытку подняться. Голова закружилась, и она вновь упала в подушки.

– Лежи! Лежи! Вот твои серьги! – придерживая одной рукой дочь за плечо, Галина Андреевна протянула ей раскрытую ладонь. – Это я их сняла. Они ж тебе все уши оттянули! Тяжесть такая! Ни причесать, ни умыть как следует!

Татьяна взяла серьги, сжала их в кулаке. Теперь они были в безопасности. Очень хотелось закрыть глаза и вновь погрузиться в блаженную темноту, чтобы не слышать пронзительного голоса матери.

– Откуда у тебя эти серьги? – вопрошала та. – Я их никогда не видела! А этот перстень? – Она схватила ее за руку. – Примитивный, но такой стильный!

С раздражением Татьяна отметила в глазах Галины Андреевны знакомый хищный блеск.

– Галя, – голос отца звучал на удивление строго, – побойся Бога! Разве серьги и перстень самое главное сейчас? Они перешли Асе по наследству, то ли от бабушки, то ли от тетки.

– Но ты ничего не говорил о них, – голос матери взлетел ввысь. – Посмотри, это ж древность, да еще какая! Представляешь, сколько они стоят сегодня? У девочки могли их украсть. Она могла их потерять!

– Дура! – сказал отец устало. – Я знал, что ты дура, но не до такой же степени… Ты посмотри, что с твоей дочерью? Где она? А у тебя серьги на уме!

– Папа, мама, не ссорьтесь! – умоляюще прошептала Татьяна и взяла отца за руку. – Что случилось? Ты вернулся в Питер?

– Танечка, – голос отца звучал ласково. – Я приехал навестить тебя. Ничего страшного не произошло. Э-э-э… Небольшая автомобильная авария! Ты сейчас находишься в клинике. Врачи говорят, что все наладится…

– Хыс Хылых! Я вспомнила!.. – Татьяна на мгновение закрыла глаза и вновь их открыла. – Это был фламинго. Я сбила фламинго?

Она заметила, как быстро переглянулись отец и мать. Галина Андреевна ласково погладила ее по руке.

– Какой фламинго, деточка? Не было там никакого фламинго.

Татьяна ее словно не слышала. Мысли расплывались, к горлу подступала тошнота, но ей хотелось узнать главное…

– Там еще был мужчина. С велосипедом. У него кровь текла по рукам…

– Ой, не бери в голову, – махнула рукой Галина Андреевна. – Ты здесь ни при чем! Ты его не сбивала. И он никаких претензий к нам не имеет. Говорит, забыл, что нужно тормозить, когда увидел, как ты врезалась в дерево!

– Он первым пришел к тебе на помощь, остановил кровь. Вызвал «Скорую» и милицию, – подал голос отец. – Он ехал тебе навстречу и, прости, дочь, никого не видел. Твоя машина ни с того ни с сего съехала с дороги и ударилась в дерево.

– Очнулась? – кто-то третий возник между отцом и матерью. Судя по халату нежных салатных тонов и шапочке – доктор. Молодой! Слегка за тридцать. С лицом, щедро усыпанным темными конопушками.

– Как наше самочувствие? – Он присел на стул рядом с кроватью, взялся твердыми сильными пальцами за ее запястье, некоторое время сосредоточенно смотрел на циферблат часов: считал пульс.

– Отличненько! – наконец бодро заметил он. – Хороший пульс! Как у космонавта! Вот полежим немного, подлечимся и полетим на Луну! Хочешь на Луну, Танюша?

Доктор разговаривал с ней как с несмышленым ребенком, и Татьяна нахмурилась.

– На Луну не хочу! Хочу домой! – И посмотрела на отца: – Папа, отвези меня на дачу!

Лицо Юрия Евгеньевича скривилось, он отвернулся. Голос его звучал глухо:

– Танюша, я не могу… Тебе надо подлечиться…

– Зачем? Я себя прекрасно чувствую!

Татьяна уперлась локтями в жесткий матрац и попыталась сесть. И вдруг осознала, что совсем не чувствует ног. Она с ужасом сдернула одеяло. Ноги были на месте. Их прикрывали знакомые пижамные штаны. Она попыталась согнуть их в коленях – безрезультатно. Ноги существовали как будто отдельно от ее тела…

– Что? Что такое? – Татьяна перевела взгляд на доктора: – У меня паралич? Поврежден позвоночник?

– Лежите, лежите, – добродушно пробасил врач и надавил ладонью на ее плечо. – Пока вам нельзя двигаться. Но прогноз неплохой. Массаж, иглоукалывание, грязи… Все это должно помочь. Только не стоит спешить!

– Как долго не стоит спешить? – вскинулась Татьяна. – Не темните, доктор! Теперь мой транспорт – инвалидная коляска?

– Ну, зачем же так мрачно? – усмехнулся тот. – Я вам говорю: прогнозы – хорошие. С подобными травмами наши пациенты уже через год-два бегали взапуски, детей рожали!

– Год? Два? – Татьяна закрыла лицо руками.

Слезы побежали по щекам. Почему это случилось именно с ней? И именно тогда, когда она была готова начать новую, свободную жизнь?

– Танюша, успокойся, – слышала она голос матери.

Что-то взволнованно говорил отец, в ответ звучал голос доктора. Затем ее кожи коснулась влажная ватка, в нос ударил запах спирта. В предплечье вошла игла шприца. И женский голос умиротворенно произнес, опуская рукав пижамы:

– Сейчас поспит немного! А вы уходите, уходите! Дайте девчонке успокоиться!..

Сквозь наплывавшее забытье Татьяна силилась вспомнить, кому же принадлежит этот голос? Но так и не вспомнила. Лунная лодка вновь закачалась на небесных волнах…

* * *

Проснулась она от резкого хлопка, будто кто-то недалеко выстрелил. Открыла глаза и увидела рядом с кроватью склоненную голову – черные, как смоль, волосы заплетены в косичку. Но это не женщина, голова точно мужская, и плечи… Вон как растянули накинутый сверху белый халат. Вот-вот лопнет по швам! Но кто это? Дежурный врач? С косичкой? И что он ищет под ее кроватью?

– Эй! – подала она голос и коснулась рукой согбенной спины. – Нашли то, что искали?

Человек быстро поднял голову. Абсолютно незнакомый мужчина. Темные и широкие брови, а глаза… Нет, не бирюза, не лазурь, а ультрамарин. Очень насыщенный, чистый цвет… Яркие, улыбчивые глаза.

– Простите! – Незнакомец расплылся в улыбке, показав крупные белые зубы. Ослепительно белые в сравнении с его загоревшим почти до черноты лицом.

– Простите! – повторил он и основательно устроился на стуле, прихлопнув ладонью толстый фолиант в кожаном переплете. – Книгу уронил, а в ней веса – килограмма два, наверно! – И с гордостью добавил: – Конец восемнадцатого века. Это вам не хухры-мухры!

– Кто вы? – тихо спросила Татьяна. – Как здесь оказались?

– Ой, простите! – смутившись, в третий раз попросил прощения незнакомец. И протянул ей свободную руку: – Позвольте представиться. Анатолий Рейнварт, археолог.

– Археолог? – поразилась Татьяна. – Что делает археолог в моей палате? Ищет клады под кроватью?

– Клады ищут кладоискатели, – усмехнулся Анатолий. – Археология занимается… э-э-э, несколько другими объектами, хотя находки древних кладов не возбраняются. Постойте! – Он шлепнул себя по лбу и положил книгу ей на ноги. И что с того? Теперь на них хоть центнер таких книг набросай, все выдержат!

Археолог шустро поднялся со стула, метнулся в угол и тут же объявился снова с большой вазой, в которой полыхали пламенем не виданные ею прежде цветы. Но почему ж не виданные?

– Жарки? – прошептала Татьяна и коснулась пальцами нежных лепестков.

– Вы бывали в Сибири? – Анатолий вновь уселся рядом, удерживая вазу на коленях. Несколько лепестков упало на белую простыню. А на Таниных пальцах осталась рыжая, как огонь, пыльца.

– Нет, не бывала, – ответила она и подняла на него взгляд: – Откуда эта красота? Неужто и вправду из Сибири?

– Откуда ж еще? – с довольным видом улыбнулся ее новый знакомый. – Я как узнал, что вы очнулись, сразу звякнул своему приятелю-вертолетчику. Полетели с ним в горы. Там жарки только-только распустились, а у нас в тайге уже отцвели. Конечно, они в Красную книгу занесены, но по такому случаю…

Он смущенно пожал плечами.

– По какому случаю? – быстро спросила Татьяна. – Объясните, наконец, откуда вы взялись? С вашими книгами, цветами, археологией? Даже если я ударилась головой, это не повод морочить меня.

– Это не вы ударились головой, – серьезно ответил Анатолий и сделал попытку пристроить вазу в ее ногах. Попытка закончилась неудачей. Оранжевые лепестки засыпали простыню, одеяло и джинсы археолога. Тогда он поставил вазу на пол.

– Это я ударился головой, – сказал он с мрачным видом и непроизвольно коснулся розового шрама на лбу. – Свалился в буерак, когда увидел, как ваша машина летит под откос. Вы мастерски вписались в березу. Впрочем, она спасла вам жизнь. Иначе падать бы вам еще метров пятьдесят.

– Вон оно что! Вы – мой спаситель… – прошептала Татьяна, устало закрывая глаза. – Я видела Хыс Хылых… Никто не верит мне…

– Надо же! – В голосе Анатолия ей послышалось восхищение. – Вы знаете, что такое Хыс Хылых?

Татьяна открыла глаза. Не дождешься! Так она и расскажет первому встречному о своих более чем странных видениях.

– Так, слышала кое-что, – произнесла она неопределенно, с явным желанием прекратить неприятные ей расспросы.

– Жаль, – археолог поерзал на стуле, – а я-то подумал, вдруг вы интересуетесь нашей Хакасией?

– Хакасией? – из вежливости переспросила она. – Где это? На юге? В России?

Она уже устала и хотела остаться одна, чтобы обдумать те печальные известия, от которых ее поспешили оградить лекарствами.

– Вот так всегда! – улыбнулся Анатолий. – Конечно, на юге, только Сибири! В самом сердце Азии. Совсем крохотная республика! По нашим сибирским меркам, конечно!

– Да? – Татьяна приподняла брови, давая понять, что этот факт ее очень занимает. – И там водятся Хыс Хылых, то есть фламинго?

– Водились, – вздохнул Анатолий. – Раньше, говорят, их встречали на озерах. Сейчас – не видно. Но это не моя епархия. Хакасия – рай для археологов. Я в тамошних курганах копаюсь уже лет десять. Знаете… – он замолчал на полуслове.

В этот момент Татьяна слегка приподняла голову и завела пальцами волосы за уши. Темные зрачки неожиданного посетителя сузились.

– Что это у вас? – спросил он тихо и протянул руку.

– Что именно? – с надменным видом поинтересовалась она, понимая, что речь идет об ее серьгах.

– Откуда у вас эти серьги? – быстро произнес он и склонился ниже, прямо к ее лицу.

– Я уже второй раз за последнее время слышу этот вопрос, – ворчливо произнесла Татьяна и, секунду поколебавшись, вынула серьги из ушей. – Смотрите. Мне не жалко!

– Где-то у меня была лупа? – засуетился археолог.

Перед глазами опять мелькнула тугая косичка, спина, обтянутая белым халатом. С довольным видом Анатолий водрузил на колени черную кожаную сумку и с вдохновением принялся рыться в ней. Наконец в его руках возникла большая лупа. Такие Татьяна видела в руках реставраторов и киношных сыщиков.

– Посмотрим, посмотрим, – бормотал он, то приближая к глазам серьги, то отводя их на расстояние вытянутой руки. Затем навел на них лупу и стал вертеть их так и этак. Татьяна внутренне напряглась, как бы не сломались хрупкие подвески. Но что-то заставило ее промолчать, и она еще минут десять терпеливо ждала, когда Анатолий насладится осмотром. Надо признать, он делал это довольно бережно. Наконец он с торжеством уставился на нее.

– Говорите, ничего не знаете о Хакасии? А ведь серьги оттуда! И вообще, – он прошелся по ней взглядом, – я поделикатничал, не спросил сразу… У вас явно азиатские черты лица. Не монгольские, нет, скорее тюркские. Вернее всего, в вас течет хакасская кровь. Но почему вы это скрываете? Чего стыдитесь?

– Я ничего не скрываю! – рассердилась Татьяна. – Никто не знает, отчего у потомков князей Бекешевых азиатские черты лица. Тетушка, которая передала мне эти серьги и вот этот перстень, – она ткнула в него пальцем, – перед смертью что-то говорила про Енисей, Саяны. Я смутно помню, потому что, когда у тебя на руках умирает человек, думаешь о другом… Тем более ее слова были бессвязны, отрывочны…

– Вспомните, а? – Анатолий уставился на нее умоляющим взглядом. – Это и впрямь важно!

– Попробую, – Татьяна приложила пальцы к вискам, закрыла глаза. И тотчас открыла их.

– Я вспомнила! Она говорила о Чаадарском княжестве… Да, да, она так и сказала: «Поезжай в Чаадар, Айдына!»

– Чаадар? – Анатолий так и подскочил на стуле. – Откуда ваша тетушка знала о Чаадарском улусе? О нем почти ничего неизвестно! Многие ученые склоняются к тому, что он вообще из области мифов. И имя? Чье это имя? Почему она назвала вас Айдыной?

– Понятия не имею, – развела руками Татьяна. – Она что-то еще говорила… Кажется, что в нас, возможно, – подчеркнула она интонацией, – течет кровь старинного кыргызского рода. Скорее всего у князя Мирона Бекешева, нашего далекого предка, была или жена, или возлюбленная кыргызка.

– Мирон Бекешев? – потрясенно посмотрел на нее Анатолий. – Приказчик Абасугского острога, а потом и воевода Краснокаменской крепости? А я, историк называется, – он стукнул себя кулаком по лбу, – никак не связывал вашу фамилию с ним. Тогда все понятно!

– Ничего не понятно! – рассердилась Татьяна. – Об этом нигде, ни в каких документах не упоминается, а тетя Ася умела искать в архивах. Женой у него была графиня Синицкая, полька по происхождению. Ее портрет до сих пор у нас в семье хранится.

– В Краснокаменском музее я видел портрет неизвестного с сыном, – сказал Анатолий. – У мальчика явно азиатские черты лица. Может, это портрет князя Бекешева?

Татьяна пожала плечами.

– Тетя Ася рассказывала, что в нашей семье долго хранилась книга. Кажется, «История завоевания Сибири». Ее написал какой-то немец в конце восемнадцатого века. В ней был портрет князя. Крохотная гравюра. Но книга погибла во время войны. Так что мне не с чем сравнить…

– Тетя Ася? – переспросил Анатолий. – Так звали вашу тетушку?

– Да! Анастасия Евгеньевна Тамбасова, в девичестве Бекешева.

– Анастасия Евгеньевна? – Анатолий вскочил со стула. – Вы не представляете… – Он покрутил головой, словно собираясь с мыслями. – Я хотел с ней встретиться. У меня есть письмо… Она мне написала… – Он принялся рыться в портфеле, затем с досадой отбросил его. – В гостинице оставил, хотя это неважно. Я вырвался в Питер, но поздно. Анастасия Евгеньевна уже умерла. Я гостил на даче у своего научного руководителя, профессора Ларионова… – Он снова покачал головой. – Странно это все, очень странно! Наша встреча, фламинго, что вам привиделся… – Он подал Татьяне серьги. – Вы видели на них письмена? Это древние руны. Знаете, что там написано?

Татьяна улыбнулась:

– Увы!

– Если дословно, то: «Добром укроти зло» или «Оседлай зло!» Что-то вроде этого! – Анатолий улыбнулся. – Видите, насколько мудры были наши предки даже в те времена, когда война была способом существования большинства народов!

Он снова внимательно вгляделся в серьги и вернул их Татьяне.

– Это настоящее откровение для меня! Серьги с фигуркой богини Имай! Очень сильный женский оберег! Двенадцатый или одиннадцатый век. В то время кыргызы были великим и могучим народом. Пока не пришел Чингисхан. Берегите их! Это ваша единственная связь с той эпохой!

Он помолчал мгновение.

– Очевидно, вы не все мне рассказали, но это неважно. Поезжайте в Чаадар, Татьяна!..

– Но как… – начала она.

Тут с шумом открылась дверь, и на пороге возник Виктор. Он вытирал мокрый от пота лоб большим носовым платком. Сам он был тоже большим, толстым, с красным распаренным лицом.

– Ну, как тут моя невеста? – Он по-хозяйски вошел в палату.

Следом ввалился телохранитель с огромной корзиной цветов. Татьяна всегда удивлялась, как Виктор, владелец модной художественной галереи, знаток и ценитель живописи, умудряется находить столь нелепые и безвкусные букеты. Сегодняшний был не лучше и своей аляповатостью поражал воображение. Вершиной пошлости в этой чудовищной композиции являлась зеленая пластмассовая русалка, чья голова с огромными пунцовыми губами торчала из цветов и бессмысленно пялилась на мир выпученными по-лягушечьи глазами. Все это великолепие Татьяна отметила мгновенно. Кроме того, ей не понравилось, что Виктор, словно ненароком, оттеснил плечом археолога. Тот, правда, лишь отступил в сторону и с очевидным любопытством наблюдал за происходящим.

– Я – не твоя невеста! – процедила сквозь зубы Татьяна. – Не бросайся словами. Ты ведь прекрасно знаешь, что никогда не женишься на калеке!

Виктор застыл на полпути к кровати. Глаза его сузились, губы превратились в тонкую полоску, но произнес он почти добродушно:

– О! Юнга мой взбунтовался?

– Брось свои глупые шутки! – почти прошипела она, сожалея, что не может дотянуться до толстого фолианта, который по-прежнему валялся у нее в ногах.

Вот бы запустить им в голову этому самовлюбленному недоумку! Но, видно, мысли ее были не столь сильны, чтобы передвигать тяжелые предметы по воздуху. Фолиант остался лежать на прежнем месте, а она решительно произнесла:

– Забирай свою клумбу и – пошел вон! Больше никаких совместных дел и проектов!

– Постой! – прищурился Виктор. – Как это никаких дел? А кто деньги будет отрабатывать, что я потратил? Тарас Бульба? Прости, у тебя контракт не завтра истекает. Четыре года еще корячиться. И мне плевать, что твои ноги не ходят! Голова и руки работают? И то ладно! Меньше по тусовкам бегать будешь! – Он радостно потер ладони. – Ишь, не по нутру ей, что невестой назвал? Да на кой ляд…

Виктор не договорил, потому что Анатолий схватил его за галстук и молниеносно намотал полосатый язык на кулак.

– Ты-ы-ы! – Голос его дрожал от гнева. – Тварь жирная! Ты и мизинца этой девушки не стоишь! Извинись, погань, немедленно!

– Отпусти! – заверещал ее бывший воздыхатель. – Кто такой? Да я тебя… Мишка-а-а!

Телохранитель, отбросив корзину с цветами, рванулся на помощь хозяину, но археолог отшвырнул его свободной рукой и усмехнулся:

– Лучше не лезь! Я каждый день кайлом работаю. Звездану в лоб, мало не покажется!

Двери вновь распахнулись. В проеме толкались, стремясь обойти друг друга, взволнованный отец, испуганная мать… За ними маячил доктор. Глаза его метали молнии. Он что-то гневно и громко говорил, но все же не смог перекрыть вопли Виктора. Тогда Татьяна подняла руку.

– Папа, – сказала она, – я еду в Чаадар! Не держи меня! – и закрыла глаза, чтобы отключиться от шума и гама, царившего вокруг.

Глава 28

Голос ее удивлял: он звучал то низко, почти по-мужски, то взвивался флейтой. В нем слышалось дыхание степного простора с гонимыми ветром волнами ковыля, табунами диких лошадей, застывшими в небе башнями облаков; песня лилась, казалось, из самой груди Айдыны. Переливчатая мелодия вилась то как дым над костром степняка, то вдруг вспархивала и жаворонком звенела в поднебесье. Песня Айдыны завораживала так же, как завораживает говор горного ручья, бегущего среди замшелых камней…

Мирон распахнул окно. Весенние запахи проникли в избу, вымывая зимние – табака, пота, дровяного чада. Он почти по пояс высунулся наружу. Ослепительно-голубое небо глянуло на него с высоты, посаженая по осени береза ткнулась в лицо клейкими листочками… Худо-бедно, но пережили зиму! Едва-едва хватило хлебных запасов, всю полову вымели. Благо башлыкы выручили, привезли толокна да мяса вяленого и соленого, не дали погибнуть острожным насельникам от голода. От цынги хвойные настои спасали. Хоть и горькие они, пить невмоготу, но на что не пойдешь, если жить хочется.

Айдына и Олена внизу развешивали на веревах постиранные рубахи, порты. Ожила девчонка, окрепла, повеселела. Вон, даже песни распевает. И Адай возле нее крутится, точно пришили пса суровой ниткой к хозяйкиным шароварам. Мирон с каким-то болезненным любопытством наблюдал за Айдыной. То ли весна действовала, то ли еще что, но он почти все время думал о ней. Непонятные были мысли, тревожные… Чаще и чаще он ловил себя на желании коснуться ее руки, дотронуться до нежной щеки, а долгими ночами, лежа на жесткой лежанке, мечтал, что она вдруг подойдет, откинет одеяло…

Все внутри сжималось в сладком предчувствии, по лицу катился холодный пот… Совсем близко Айдына, только протяни руку… Но что-то удерживало его, и днем он старался подолгу не смотреть в ее сторону. Так, бросит мимолетный взгляд, и все! Больше – ни-ни!

Странное дело, но Айдына его чуралась сильнее, чем кого-либо в остроге. Она уже знала с десяток русских слов, ее собеседники чуть больше по-кыргызски, и этого им вполне хватало для общения. Она болтала с Фролкой и Никишкой, посмеивалась над Гаврилой, почтительно внимала Новгородцу и Игнатею. Захарка вырезал ей из чурки деревянного болванчика. Она и с болванчиком общалась. Но, встретив Мирона, закрывалась от него рукавом и убегала, краснея и что-то лопоча по-своему. Может, чувствовала его неподдельный интерес?

Он молча досадовал и с завистью наблюдал, как Олена и Айдына, что-то весело щебеча, плетут венки из первых одуванчиков на пригорке возле часовни, или как Захарка соперничает с ней в стрельбе из лука по старому пню, на котором известкой намалевали круг. Айдына уже не раз обходила парня в стрельбе и в метании копья. Собравшиеся вокруг служивые одобрительно гоготали, когда ее стрела летела точно в цель, и язвительно подначивали Захарку, которому явно не везло, словно кто глаза его отводил от мишени.

Всем пришлась по душе славная, быстроногая и улыбчивая кыргызка. И защитников у нее объявилось много, а первая среди них – Олена! Она вилась над Айдыной, как орлица над орленком, распустив над ней свои мощные крылья. Айдына, судя по всему, тоже души не чаяла в своей спасительнице, которая чудом каким-то отняла девчонку у смерти. До Рождества пролежала раненая на лавке, не вставая, и только на Масленицу впервые вышла из избы. С той поры они так и передвигались по острогу – втроем: впереди – Олена, за ней – Айдына, а следом – Адай! Пес тоже оправился после страшной раны. Остался только розовый шрам на бедре, который так и не зарос шерстью.

Вот она присела на бревно и прищурилась, подставив лицо солнцу. И Мирон вдруг понял, что не представляет дальнейшей жизни без этого тоненького создания, без ее поразительной красоты голоса, ее раскосых глаз, чувственных губ и нежных рук, слишком хрупких в запястьях, чтобы удержать в них саблю или копье…

Тут словно что-то толкнуло его в спину. Ноги сами понесли к выходу. Мирон быстро спустился вниз. Подошел к девушке. Заметил удивленный взгляд Олены и растерянный – Айдыны.

– Пойдем! – Он взял ее за руку.

Она вздрогнула, потупилась, но руку не отняла. Мирон понимал, что все кому не лень с жадным любопытством наблюдают за ним и Айдыной. Но потянул ее за собой наверх, в светлицу. Она едва заметно сопротивлялась, но не настолько, чтобы тащить ее волоком.

– Эй, – подала голос Олена, – куда девку повел?

Кто-то сердито шикнул за ее спиной. И Олена осеклась.

Поднялись в светлицу. Сердце Мирона бешено колотилось. Видно, и впрямь разум его помутился. Он притянул Айдыну за плечи к себе. Увидел ее запрокинутое лицо, порозовевшие щеки. Девушка закрыла глаза, едва слышно прошептала что-то. И, забыв обо всем на свете, он принялся покрывать поцелуями нежную кожу, а потом, изголодавшийся, ошеломленный, впился в мягкие податливые губы. А она, вскрикнув гортанно, обвила его шею руками.

Сколько ж страсти было в этом тоненьком, с прозрачной кожей теле! Горячей, взрывной страсти, но ни капли робости, ни грана стеснения, ни одного жеманного вздоха! Она не отталкивала его руки, не вырывалась, не царапалась. Просто сбросила одежду и потянула на себя Мирона, а в глазах точно зарницы вспыхнули. В черных, как ночь, глазах, таинственных и глубоких, будто омут. В таких немудрено утонуть. Вот Мирон и утонул. Почти мгновенно…

В какой-то момент рассудок дал о себе знать, напомнив, что весь острог напряженно гадает, что происходит в покоях приказчика. И без труда догадывается, что именно. Но страсть победила. Обоюдная страсть. Остатки разума вспорхнули и вылетели в распахнутое оконце. Туда, где в острожном дворе бесновалась Олена. Игнатей и Захарка держали ее за руки, посмеиваясь и подначивая:

– Чего, Олена, бьешься? Вишь, не тебя выбрал, а молодку нетронутую…

Овражный смотрел на кутерьму исподлобья, а когда в ответ на громкий стон из оконца по толпе казаков пробежал смешок, рявкнул:

– Геть отсюдова! Кончай баклуши бить, остолопы!

…Мирон заснул под утро. Голова Айдыны лежала у него на плече. Он прислушивался к ее дыханию, но радости не было, хотя еще час назад он задыхался от счастья и не верил, что такое возможно. Мрачные мысли не давали покоя. Он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить девушку. Она сладко посапывала, не подозревая о его сомнениях.

Он клял себя за этот почти животный порыв и не знал, как поступить дальше. Никто в остроге не посмел бы высказать ему откровенно, что думает по этому поводу. Но отношение к Айдыне, несомненно, изменится. Того гляди, Олена примется из ревности шпынять ее, бабы начнут злословить за ее спиной, станут подсмеиваться служивые… Об Эмме он не вспоминал. Смирился, что потерял ее навсегда. Но жениться на кыргызке? Нет, к этому он не готов… К тому же она некрещеная и вряд ли согласится принять его веру…

Но мысли мыслями, а молодость брала свое. Сонная Айдына повернулась набок, обняла его, прижалась тесно горячим телом. И он заскрипел зубами от отчаяния. Что за глупость он сотворил? Теперь уже ничего не исправить… И, отведя ее руку, повернулся к ней спиной.

Усталость победила. Мирон заснул. А утром обнаружил, что Айдына ушла, лишь на подушке осталась вмятина – след от ее головы. На полу возле кровати он нашел маленькую раковину. Одну из тех, что она носила в косах…

– Эй, Мирон! – послышался снизу голос Олены. – Дозволь нам с Айдынкой за ворота выйти!

Мирон подошел к окну. Олена и Айдына стояли возле крыльца. Сердце Мирона дрогнуло. Девушка переплела волосы в одну косу, а платок на голове повязала, как замужние кыргызские бабы. На Мирона она смотрела спокойно, словно ничего не случилось. Да и Олена вела себя на удивление мирно. Так, может, Мирону приснилось, как он сжимал это хрупкое тело в объятиях? Но в ушах до сих пор стоял ее голос, шептавший ему на ухо ласковые, хоть и непонятные слова. Да и с какой стати ей расплетать девичьи косы?

Он мог бы тотчас выяснить это, но удержался, не спустился вниз. Лишь спросил хриплым со сна голосом:

– Чего вам?

– Щавелю надобно нарвать, – откликнулась Олена. – Щи сварить весенние!

Айдына смотрела на него безмятежно, слегка улыбаясь, уже не закрываясь рукавом. Мирон глядел на нее, забыв обо всем. А она вдруг вздернула подбородок и одарила его надменным взглядом. Гляди, мол, князь. Я ведь тоже княжна, хоть и кыргызская! В этой совсем еще юной девушке скрывалась тайная сила. И он понял, что эта сила ему неподвластна. Как неподвластна сама Айдына.

– Возьмите казаков в охрану, – ответил Мирон, сам себе удивляясь. В другое время он ни за что бы не выпустил Айдыну за ворота даже с казачьей охраной. А здесь словно бес попутал или какой-то кыргызский шайтан.

– Не нужна нам охрана, – уперлась вдруг Олена. – Адай нас сторожит! Дай нам свежестью подышать, по лесу побродить. А то провоняли всю округу своим табачищем!

– Ладно, идите! – бросил он, поражаясь своей уступчивости. Наваждение продолжало действовать. Он лишь предупредил: – Далеко не забредайте и голос подавайте, чтоб караульные вас слышали.

Слегка подавшись вперед, он следил за тем, как Олена и Айдына, подхватив корзины, направились к воротам. Там поболтали, посмеялись над чем-то с караульными казаками…

За спиной скрипнула дверь. То Фролка принес вязанку дров. Избы еще протапливали утром и вечером. Сбросив дрова, он подошел к Мирону, и они вдвоем принялись наблюдать, как открылись ворота, пропуская Олену, Айдыну и пса. Неожиданно Айдына оглянулась и помахала рукой. У Мирона сжалось сердце. Ему она помахала! Точно! Не зря он поймал ее взгляд, озорной, улыбчивый! И в этом взгляде он прочитал: «А ну-ка, держи меня!», но подумал, что ошибся.

– Ой, ладная бестия! – расплылся в улыбке Фролка и тут же посерьезнел, пристально посмотрел на Мирона: – Крестить надобно Айдынку. А то бегает басурманка по русскому острогу. Захарка вон ей болвана выточил! Дурак дураком, однако! Де молятся они своим идолищам, пусть и девка помолится. Все вроде в радость!

– Да он ей вместо куклы… – засмеялся Мирон и осекся.

Страшными голосами закричали на башнях сторожа. И он, не помня себя от тревоги, рванулся из избы и мигом взлетел по узким ступеням на обходные полати.

Следом пыхтел Фролка. Перепрыгнув через расстригу, ворвался на галерею Овражный…

– Итить твою душу мать! – заорал он и схватил за грудки ближнего сторожа. – Куда смотрели, оборванцы? Кыргызы под стенами, как у себя дома, пасутся!..

Мирон, стиснув до боли зубы, наблюдал, как скачут по степи с десяток всадников в малахаях с хвостами. И одна из них Айдына! Далеко виден ее алый гарусный платок. Следом Адай мчится во весь дух. А бедная Олена едва поспевает за ними на коротких ногах, машет руками и орет благим матом…

– Вертайся, дур-ра! – завопил кто-то рядом.

Но тут один из всадников развернулся, подскакал к Олене и, подхватив ее под мышки, усадил перед собой. Дружно охнули на крепостной стене. И Мирон, словно проснувшись, не своим голосом взревел:

– В седло! Догнать кыргызов!

Но конники уже скрылись за сопкой. Вырвалась за ворота казачья полусотня. С места рванула наметом. Но куда там! Через два часа вернулись служивые. И только развели руками. Как сквозь землю провалились кыргызы. Даже следов не оставили на сухой прошлогодней траве.

Замычал горестно Мирон, стукнул с остервенением кулаком по заплоту. И ушел в избу, где впервые за последний год напился до беспамятства. И провалялся в нем несколько дней, сжимая в руках крохотную ракушку…

* * *

– Папа, – сказала Татьяна, – я еду в Чаадар! Не держи меня! – и закрыла глаза, чтобы отключиться от шума и гама, царившего вокруг…

* * *

Скакала по степи Айдына, подставляя лицо степному ветру, который пах ирбеном и полынью. Скакала, и ветер развевал ее косу. Оттягивали уши тяжелые серьги, а к фигурке богини Имай словно приклеился солнечный лучик. Домой! Она скакала домой, и никакие, даже самые злобные и коварные силы не могли остановить ее в этом стремлении…