Фамильный оберег. Закат цвета фламинго Мельникова Ирина

Глава 17

– Ваша милость, казаки построились!

Кто-то тронул Мирона за плечо, и он мигом открыл глаза. Занимался серенький рассвет. Было сыро и холодно. Он выбрался из-под кошмы и тотчас замерз. Захар подал ему ломоть хлеба с куском копченого мяса и большую кружку с горячим отваром таежных трав.

– Выспались, барин? – спросил он заботливо. – А то дергались, когда спали, кричали что-то.

Мирон недовольно покосился на лакея, но промолчал. Выпив отвар, он согрелся, а вскочив в седло, и вовсе пришел в себя. Казаки, покачивая длинными кыргызскими пиками, шагом выехали на торную тропу.

– Справа по три, рысью марш! – скомандовал Овражный.

Отряд пошел на рысях. Надо было пользоваться временем. На заре, когда над рекой и в распадках еще туманно, легче пробраться незамеченным и ускользнуть от противника.

Где-то сбоку в кустах радостно заверещала пичуга, луч солнца, вырвавшись из-за сопок, ударил в лицо. Мирон пришпорил коня и догнал Овражного, который ехал во главе их маленького отряда, покуривая трубку.

Грудь Мирона свободно дышала чистым степным воздухом. Россия, Москва, – как они далеко! Там еще ночь, когда здесь, в Сибири, уже вовсю светит солнце. И самое главное, он был готов вычеркнуть из памяти все, что напоминало о прошлом. Ничего сложного! Ведь ему уже не раз приходилось это делать.

Скоро казачий отряд втянулся в узкую падь, и пришлось убрать фланговые дозоры. Справа и слева поднимались отвесные скальные стены теснины, а над ними топорщились каменистые вершины сопок. Пирамида из плоских плит песчаника возвышалась над самой дорогой, словно благословляя трудный путь. Камни были обвешаны выцветшими разноцветными ленточками; у подножия пирамиды валялись кости, стояли глиняные чашки с бурыми остатками какой-то еды. Как пояснил Овражный, пирамидка называлась «обо»; здесь обычно кормили духов, задабривали их, чтобы спокойно миновать опасное место.

– Поверху, поверху смотри! – крикнул Овражный, предупреждая казаков, и пояснил Мирону: – В таких прижимах кыргызы мастаки засады устраивать. Могут и сверху накрыть. Но другого пути нет!

Он взмахнул саблей, и по его сигналу казаки карьером пронеслись через теснину, чтобы скорее выбраться из ущелья.

Широкая холмистая долина разлеглась перед ними. Ветер играл высокими травами; они колыхались, и казалось, это волны набегают на морской берег.

Овражный привстал в стременах и, указывая нагайкой, обернулся к Мирону:

– Ваша милость, эвон кыргызская деревня! С версту до нее, не боле!

Мирон поднес к глазам подзорную трубу. Юрты, крытые берестой, весело белели под редкими деревьями на берегу реки. Чуть дальше виднелась юрта Эпчея, накрытая все тем же красным пологом.

Особого движения в деревне не наблюдалось. Несколько всадников, правда, крутились на ближних подступах к аалу, но это были, похоже, воины бега. По виду они точь-в-точь смахивали на тех, что участвовали в недавнем конном ристалище.

И все же к кочевью бега отряд приблизился осторожно, по дну лощины, чтобы как можно дольше не быть на виду. Овражный с головным дозором подъехали к первой юрте, спешились и зашли в нее. Тут произошло нечто совсем неожиданное. Овражный, покатываясь со смеху, рассказывал потом Мирону, что в юрте взору казаков предстал старый толстый кыргыз с жидкой косицей на затылке и хилой седой бороденкой. Он сидел голышом в высоком деревянном ушате, а розовощекая молодайка поливала его водой, терла спину и что-то щебетала при этом. Овражный ошеломленно смотрел то на кыргыза, то на молодайку с высоко задранным подолом рубахи. Встреча вышла столь неожиданной, что они несколько секунд изумленно любовались друг другом. Первой пришла в себя молодайка…

Мирон и остальные казаки увидели уже конец этого представления. Придерживая сабли, дозорные опрометью выскочили из юрты. За ними выбежала молодайка с большим ковшом в руке, метнула его в спину Овражному, окатив того водой, и завопила так, что у Мирона заложило уши. Следом вылез старик в накинутой на голое тело бараньей шубе и молча потрусил в сторону ближних юрт.

В аале поднялась неописуемая паника. Отовсюду выскакивали кыргызы, махом вскакивали на коней, тянули из ножен сабли, а из саадаков луки. Мгновение, и отряд казаков оказался в плотном кольце возбужденных всадников, потрясавших саблями и короткими копьями.

Овражный поднял руку и что-то прокричал по-кыргызски. По толпе прошел, как волна, тихий говор. Всадники расступились, позволяя проехать плотному воину в доспехах и шлеме с красным шелковым султаном. Это был Эпчей.

– О, царев посланник! – сказал Эпчей весело и, приблизившись, встал стремя в стремя рядом с Мироном. – Ну что, как там воевода живет-здравствует? – спросил он и хитро прищурился.

– Иван Данилович тяжело ранен, – сухо ответил Мирон. И в упор посмотрел на бега. – Вы разве не знаете, что крепость в осаде? Что город едва не захватили джунгары и ваши братья-кыргызы?

Эпчей поморщился, но отвечал спокойно:

– Вблизи города паута много, скот не пасется, только мается. Мы ушли вместе со стадами и табунами в горы. Здесь ветер дует, гнус не докучает. Поэтому об осаде слыхом не слыхивали. Правда, что-то гремело в той стороне, мы думали, сухая гроза идет. Бывает такое в степи.

Эпчей безбожно врал, это явно читалось на его лице, но Мирон решил раньше времени не обострять отношения и лишь твердо сказал:

– У меня серьезный разговор, Эпчей-бег! Надеюсь, у вас найдется время меня выслушать?

* * *

Поджав под себя ноги, Эпчей сидел на ковре и внимал с хмурым видом тому, что говорил Мирон.

– Я тебя понимаю, царев посланник, – сказал он, когда Мирон замолчал, – но и ты меня пойми. Сгорит острог, русские уйдут, пусть не навсегда, на время, но я ж не уйду с ними? Мне здесь жить! Джунгары семь шкур сдерут, если я откажусь им албан платить, а если узнают, что я матыров отправлял на помощь русским, то весь мой род истребят.

– Получается, русские тогда хороши, когда албан в три соболя берут? – вкрадчиво поинтересовался Мирон. – Я всегда говорил, что ты хитрая бестия, бег, только Иван Данилович не верил, убеждал меня, что Эпчей никогда не лжет. Выходит, я был прав. А русские вернутся, даже если им придется на время уйти, это ты, бег, верно заметил. И тогда тебе на этих землях точно не жить, именем государя клянусь. Ойратов рано или поздно мы все равно вытесним. Тогда опять на поклон к русскому царю пойдешь? Но учти, твой поклон уже никто не примет. Так что выбор у тебя небогат: или помогаешь крепости и получаешь все почести и свободы, или ждешь: победят – не победят джунгары. А вдруг не победят?

– Постой, – Эпчей поднял руку, – паки много и быстро говоришь! Но я все понял! Дай мне немного времени! Шаман камлать будет. Духи скажут, кому я помочь должен.

– Ты уверен, что скажут?

Эпчей насупился и отвел взгляд.

– Шаман нашего рода Хырча ночью камлал. Духи спали, ничего не сказали. А Чалбырос чайачы – Милосердный творец – по небесам бродил, где-то там затерялся. Сегодня Хырча снова камлать будет.

– А если духи и сегодня не проснутся? И Чалбырос ваш не отзовется?

Эпчей пожал плечами и вышел из юрты.

* * *

Камлание проводилось вне стойбища. Это Мирону пояснил Айдол. Русских, само собою, на него не позвали. Эпчей после разговора сразу исчез, но, видно, оставил вместо себя старого воина приглядывать за непрошеными гостями. А казаки именно так себя ощущали – непрошеными, потому что родичи Эпчея шарахались от них, как от прокаженных. Может, по той причине, что орысы были одеты в кыргызские доспехи и смотрелись довольно нелепо на низких лошаденках. Ни для кого не являлось секретом, каким образом эти доспехи и лошади попали к ним.

Несмотря ни на что, их сытно накормили, напоили айраном, даже предложили отдохнуть на мягких кошмах, для чего отвели несколько отдельно стоявших юрт.

Есаул изначально отнесся с подозрением к этому предложению. Как бы кыргызы не вырезали их отряд во время сна. Поэтому решили разделиться на две части. Пока первая половина людей спит, вторая охраняет. И наоборот…

Мирон проснулся от дикого воя ветра за войлочными стенами. Ковер, висевший у входа, шумно влетел вовнутрь и захлестал туда-сюда, сбрасывая с полок кухонную утварь. Юрта дрожала под порывами ветра, раскачивалась, и казалось, вот-вот развалится. Мирон и Захар, натягивая на головы малахаи, выскочили наружу. Все вокруг пребывало в смятении: по воздуху летали куски бересты, прикрывавшей юрты, клочья войлока, какие-то тряпки, ветки, листья, мел, песок… Люди бежали к коновязям, где рвались испуганные лошади. Солнце в радужном ореоле палило немилосердно. Мирон мигом покрылся потом с головы до пят.

– Метуха! Метуха [54] – кричали казаки.

Мирон увидел гигантскую бурую завесу – от земли до самого неба гнулись и метались деревья, что-то стонало и выло в воздухе. Кошма, сорванная ветром с юрты, летала, как большая белая птица. Еще мгновение – и все кругом погрузилось во мрак, завертелось, закружилось, свилось в тугой клубок вихря. Рот, глаза, волосы – все засыпало мелкой пылью. Мирон схватился за руку Овражного, чтобы не упасть, и тот быстро пригнул его к земле. Почти тотчас пыльный столб рассыпался над ними, пронесся дальше, уменьшился в объеме, как тающее облако. Небо прояснилось, но на месте стойбища Эпчеева рода все было опустошено и разрушено: валялись сорванные и опрокинутые юрты, клочья разметанного сена, какой-то скарб: вьюки, сундуки, ковры, кошмы, посуда…

По поляне бродили родичи Эпчея – мужчины и женщины, дети и старики, собирали свои пожитки, испуганно переговаривались, поглядывая на небо. Они уже не обращали внимания на казаков, которые тут же поднимали разбросанное оружие, успокаивали лошадей.

Мирон отошел в сторону и присел на поваленное ураганом дерево, чтобы прийти в себя. Было в ней что-то демоническое, в этой мгновенной напасти, необъяснимое, и потому чудовищное. Может, и не буря то вовсе была, а пронеслись над степью и горами на быстрых маралах с сорока рогами могучие чайяны в развевавшихся барсовых шкурах – боги-хранители Саянских гор и бескрайних степей?

Шум и крики за спиной отвлекли Мирона от размышлений. Он оглянулся. Эпчей в доспехах, но без шлема, лицо – в черных боевых разводах, подъехал в сопровождении нескольких воинов к Мирону и спешился.

– Ну, что, бег, проснулись твои духи? – быстро спросил князь, потому что на лице Эпчея ясно читалась тревога.

– Духи проснулись и крепко рассердились! Шибко ругали Хырчу, обещали ноги сломать, если снова их не поймет. Видишь, что натворили? Айна – чертей наслали. «Хююн ол айна. Вихрь – это черт», – говорят у нас. Нужно быстрее отряхнуться, и несчастья обойдут человека стороной. – Эпчей вздохнул. – Однако шибко бестолковый шаман у меня. Совсем старый стал…

– Говори яснее, – Мирон посмотрел на него с подозрением. – С чего вдруг шаман бестолковый? Отчего духи злились?

Эпчей присел рядом с ним.

– Двести эров с луками я дам! И сто матыров! В панцирях, с мечами и копьями. Больше не смогу быстро собрать. Остальные люди за полусотню верст отсюда кочуют. Сам с матырами пойду. – И, заметив, что Мирон по-прежнему смотрит на него с недоумением, пояснил: – В прошлый раз, когда шаман камлал, спросил он у своих тёсей, с кем Эпчею быть, помогать ли орысам? Тёси не ответили, но прилетел филин, заухал, крыльями принялся махать. Хырча его прогонял, боялся, что он тёсей спугнет, а филин никак не хотел улетать. А ведь это знак от духов был: помогать орысам – людям с птичьим клювом вместо носа и круглыми, как у совы, глазами. Понимаешь?

– Понимаю! – с облегчением улыбнулся Мирон и посмотрел в белесое от жары небо. Пыльного облака уже и след простыл.

– Шаман сегодня долго бил в бубен у огня, лук тетивой вверх на колени ставил, в Небесный мир уходил, – продолжал бег. – Когда вернулся, сказал, что боги Эпчеем довольны, велели помогать орысам. А джунгары пришли и обратно уйдут, но много их под острогом ляжет.

Войско Эпчея было готово к выступлению. Придерживая за уздцы плясавшего под ним коня, бег высоко взметнул меч перед воинами:

– Тэ-э-эр! Когда вы, мои триста мужей, пойдете, пусть не шевелится соринка, не шевелится былинка! Не делайте столько шума, сколько комар делает! Не будите камни, не тревожьте травы! Тэ-э-эр!

– Тэ-э-эр! – проревели воины, вздымая ответно клинки и копья.

А Мирон подумал, что, будь его воля, всю жизнь кормил бы мышами того неизвестного филина, который так вовремя подвернулся шаману под руку.

Глава 18

Близился вечер, но защитники острога знали: в эту ночь им уж точно не придется спать. Истекали последние часы перемирия, а там – бой! Кому смерть, кому воля! Или неволя!

Еще поутру вынесли из храма святые иконы. Седой батюшка воздел к дымному небу руку с медным крестом:

– О даровании победы над нечестивыми агарянами помолимся, братие…

Пали казаки и стрельцы на колени, шапки поснимали. Прими, Господи, на свою волю и промысел!

В вечернем сумраке служивые с пищалями и луками затаились на деревянных полатях-обходах вдоль стен острога. Ополченцы и пешие лучники попрятались за телегами, возами, заплотами, залегли на крышах посадских строений. Только ворота – самое слабое место в обороне – велено было не загромождать. По этой причине служивые кумекали, что воевода непременно решил вновь калмаков в город заманить, дескать, в тесноте посадских улиц и переулков врага легче уничтожить.

Но недолго гадали… Тишина вдруг раскололась – надрывно заголосили, завизжали в неприятельском стане; попытались ударить в тумбаны, но, видно, не срослось – замолчали барабаны, зато что-то занялось пламенем. Со стены служивые разглядели: выскочили вдруг из-за черного бора кыргызы на мохнатых конях, на арканах кого-то по набитой дороге волокут, следом калмаки скачут, нагоняют – и нагнать не могут.

Защитники острога натянули луки, изготовили пищали, ждали лишь, когда кыргызы приблизятся. Майор подал команду стрельцам: «Заряжай! По орде целься!» Глянь, а то и не кыргызы вовсе, а казаки Андрюшки Овражного…

Всадники неслись уже вдоль берега. Накрыла их туча вражеских стрел, иные казаки покатились с коней. Понял майор – самое время! И выкрикнул команду:

– Пали!

Словно гром ударил от острога: то плюнули огнем пушки и затинные пищали, следом грянул залп из самопалов. И калмаки точно споткнулись о невидимую преграду. Передние повалились, как снопы. Кони, освободившись от всадников, шарахнулись в стороны, некоторые бились на камнях, ржали, пытались подняться. На упавших налетели задние – тут стрелецкий строй сверху дал еще один залп, следом подключились лучники и самострельщики. И катившаяся на острог лавина как будто в кипящий котел попала: завертелась, закружила, перемалывая и уничтожая саму себя в каше из человеческих и конских тел. Лишь нескольким всадникам удалось вырваться из этой костоломки, и они помчались назад от города, нещадно нахлестывая лошадей.

Казаки между тем обскакали острог по-над самой кручей, укрылись за скалой. Пленников Кубасову покидали – держи, атаман, знатных ордынцев, а кто они, сами не ведаем! Из ханских шатров достали. И вновь схватились за сабли. Не кончен бой! Еще за Бессона не посчитались: срубили десятского возле ханского шатра, так мы за него! И за Федьку Тарасова, и за Борьку Грешного не сквитались, – тоже пали казаки под калмацкими саблями. И – понеслись, гикая, вереща и завывая, как кыргызы.

Привстав на стременах, Мирон ринулся в схватку в первых рядах, держа саблю высоко над головой. Рядом вопил и улюлюкал Овражный. Мирона он намеренно не замечал. Еще и получаса не прошло, как схватились они за грудки в ханской юрте…

Со стен острога в третий раз дружно выстрелили по свалке, не давая врагу опомниться. А из ворот Спасской башни вырвалась вдруг русская конница. Казачья лава в двести сабель развернулась веером под острожными стенами и бешеным наметом ринулась на вражеский лагерь. Ну, берегись, орда!

Оторопев от неожиданности и нахальства русских, ойраты даже не успели перестроиться в лаву. Паника мгновенно, как ветер охватывает пшеницу, завладела всем войском. Теперь даже боги не смогли бы остановить это бегство. В тот момент у каждого убегавшего только одно было на уме: быстрее найти родной улус и откочевать подальше. Бежали алтысарцы и модоры, алтайцы и барабинцы, чатские татары и кузнецкие, побежали и все иные, кто успел. За ними, как дым пожарища, растекалась вздыбленная пыль, раздавались скрип и грохот кибиток, и коней ржание, и отчаяния вопли многие. Вдогонку им пушки сыпали свинцовый горох, озорно и устрашающе гаркали казаки, победно выли есаульские трубы…

А навстречу отступавшей джунгарской армии вылетели из-за увала с визгом и диким ревом «Э-э-э-э-э-э-х-х-ха! А-а-а-а-а!» Эпчеевы конники; впереди – могучий бег с высоко поднятой саблей. Прямо на казачью лаву погнали они толпу, что оказалась перед ними. И вмиг вражеского войска как не бывало: кого казаки посекли, кого воины Эпчея стрелами и копьями побили, кого с утеса или в реку столкнули, а кто-то и сам прыгнул, стремясь уйти от смертельного удара. Редкие оставшиеся в живых воины Равдана наперегонки бежали, скакали к увалу, надеясь затеряться в лесу. А соединенный отряд русских и кыргызов гнал их и гнал все дальше и дальше от острога, пока не устала рубить рука, пока не затупилась сабля…

Контайша Равдан в красном халате, под которым пряталась медная кираса, в расшитых сапогах с загнутыми кверху носками сидел в седле с серебряной оторочкой, ветер трепал кисточку на меховой, китайского покроя шапке. Двадцать верных нукеров окружали хана. И все они наблюдали с холма, как погибала джунгарская армия. Такого нелепого поражения никто не ожидал. Еще два дня назад исход был понятен. Русским не выстоять однозначно! Но, может, боги оттого и отвернулись от Равдана, что раньше времени возгордился он, возомнил себя великим полководцем. А ведь еще дядька, старый Галдан, предупреждал племянников: «Не воюйте с орысами! Придет время, будете просить у них помощи!»

У контайши имелись еще кое-какие резервы. Он мог бы послать в бой две сотни конников-кыргызов – совсем свежие, не успевшие побывать в бою. Их привел Тайнах, сын Искер-бега, которого еще во время первого штурма сразила русская пуля. Сам Тайнах удачно бежал из острога и просто искрился желанием отомстить орысам за пережитые мучения и позор заточения. Но Равдан опасался, что русские втянут его конников в город, где перебьют по одному в тесных, затянутых дымом улочках. А это были, по сути, последние силы контайши, если не считать сотни «серых волков» – его личной стражи.

Хан с болезненным выражением на лице не отрывал взгляда от побоища, разыгравшегося под стенами острога. Казалось, он ничего не видит и не слышит вокруг. Но обернулся, когда нукеры за его спиной возбужденно загалдели, а мурза Санчар осторожно тронул его за локоть. Толстое лицо мурзы перекосилось от испуга.

– Светлейший хан, – голос его дрожал. Знал, что плохую весть принес, а хан в таких случаях не церемонился, сам рубил голову дурному гонцу.

– Что такое? – прищурился Равдан, в груди вдруг заныло, зажгло, словно костер загорелся.

– Ставку твою, светлейший хан, русские казаки разнесли. Кого убили, кого в полон забрали…

Хан побагровел. Он вмиг забыл о жестоком разгроме. Одна, только одна мысль осталась в голове. Как там молодая любимая жена Деляш? Как сын – долгожданный первенец Галдан-Цэрэн? Неужто погибли или, того хуже, попали в плен? Имя сына Равдан только в мыслях произносил, а пока новорожденного по обычаю называли Мукевюном – плохим мальчиком, чтобы обмануть духов болезней. Еще и пяти дней не прошло, как он появился на свет в шатре под стенами русского города. Тяжело рожала Деляш, чуть не умерла. Тогда хан приказал стрелять из пушки, чтобы напугать духов, мешавших ей разродиться. До сегодняшнего дня малышом занималась нянька, русская полонянка Анфиса, а Деляш все еще находилась между жизнью и смертью…

Глаза у хана блеснули, как у затравленного зверя.

– Уходим! – крикнул он и первым направил коня к разоренной ставке, скрывавшейся на холме среди густого подлеска. Только один шатер, шатер Деляш стоял на поляне нетронутым среди разбитых, изломанных, изорванных шатров хана и его свиты. Вокруг валялись тела «серых волков». Густо положили их казачьи сабли. Видно, выскочили русские внезапно, застали нукеров врасплох. Среди них оказались еще живые, но хану было не до раненых. Спешившись, он бросился к шатру, и – о, счастье! – услышал, как заголосил, зашелся в плаче младенец, а следом залилась лаем крохотная постельная собачонка Деляш. Он рванул шелковый полог…

Дородная, розовощекая Анфиса с заколотой в узел косой сидела на мягких подушках возле зыбки и кормила младенца грудью, расстегнув синий терлик. Увидев хана, упала на колени и поползла, протягивая ему ребенка и подвывая от страха. Деляш, лежавшая на мягкой постели из лисьих шкур, повернулась на бок, довольно легко – и посмотрела на Равдана слегка раскосыми черными глазами. При виде хана они засветились радостью. Счастливая улыбка озарила бледное, как зимняя луна, лицо.

– Светлейший хан, – сказала она тихо, – казаки были здесь. Страшные, лохматые, вонючие. Их предводитель схватил меня за косы, а второй занес саблю над нашим мальчиком. Анфиса закричала, выхватила у них Мюкевюна. Тогда в шатер вошел другой казак, молодой, с голубыми, как небо, глазами. Видно, более знатный, чем первый. Он крикнул, что женщины и дети ни в чем не виноваты. И велел нас не трогать!

Хан перевел взгляд на Анфису. Все еще стоя на коленях, она держала мальчика на руках, и тот, найдя сосок, сладко чмокал с закрытыми глазами. На шейке его виднелась серебряная монета, висевшая на кожаном шнурке – талисман бу. А на зыбке найденные в степи наконечники стрел – зубы волшебного дракона лу буугин сумн. Сильные обереги, однако, у его сына, если от казачьей сабли спасли!

– Хорошо ест? – спросил хан.

– Хорошо, очень хорошо! – закивала с готовностью Анфиса и потянулась перстами ко лбу, но, спохватившись, отдернула пальцы и принялась поправлять рубашонку маленького наследника джунгарского ханства.

– Знатным воином будет, – задумчиво сказал хан и посмотрел на Деляш: – Дорогу домой осилишь?

– Осилю, – смущенно улыбнулась она. – Дорога домой всегда короче. Только Анфису не трогай. Она вступилась за нас. С казаком дралась за Мюкевюна.

Хан смерил Анфису долгим взглядом, но ничего не сказал, вышел из шатра. И не видел, как полонянка торопливо перекрестилась сама, а затем, оглянувшись на Деляш, осенила крестным знамением и младенца, заснувшего возле ее большой теплой груди.

– Мы уходим! Отвести войска от города! – приказал хан.

Он даже себе не желал признаваться, что от его войска мало что осталось после первой же сшибки с русскими в поле. Не мог он поверить и тому, что не все кыргызы встали на его сторону, да еще насмелились помогать его, джунгарского контайши, врагам.

Равдан яростно скрипнул зубами и погрозил камчой закрытому дымной пеленой острогу:

– Ничего! Хан Равдан непременно вернется! И тогда камня на камне не оставит от города!

Глава 19

Мирон сидел на откосе, подставив лицо теплому ветерку, дувшему с реки, и блаженствовал. Упивался тишиной и покоем впервые за те месяцы, что прошли с его отъезда из Москвы. После страшной сечи еще гудело в ушах и пересыхало горло. Но осознание того, что он вышел из боя без малейшей царапины, пьянило и возбуждало. Ноги не держали, как после доброй чары вина.

Острожный люд ликовал. Равдан спешно отвел остатки войска от Краснокаменска. Лазутчики позже донесли: потекли калмаки в великом страхе и спешке к Томь-реке, следом пошли вверх по ней к перевалам. Русские догонять их не стали. Хоть и сломлен враг, и побит крепко, но в отчаянии драться будет за десятерых.

Мирон лег на траву, подложив под голову казачью шапку. Черное небо с крупными звездами казалось близким-близким. Словно крупной солью посыпали Чумацкий шля [55] Внизу бились о берег и с шуршанием откатывались назад свинцовые волны. Одуряюще пахло молодыми травами и мокрой землей. Но стих ветерок, и тотчас налетели комары. Чертыхнувшись, Мирон поднялся на ноги и увидел, что кто-то пробирается сквозь густой кустарник, освещая дорогу факелом. Мирон схватился за саблю. Кого несет в эти дебри?

– Барин! Барин! Вы где? Куда подевались? – услышал он голос Захара. – Вас к воеводе кличут!

– К воеводе? – поразился Мирон и поспешил навстречу слуге.

Сошлись они на кочковатой поляне. Захар успел переодеться в чистые рубаху и порты и выглядел несравненно приличнее своего хозяина.

– Неужто жив Иван Данилыч? – с недоверием уставился Мирон на Захара. – Или кто на его место самовольно заступил?

– Дышит пока, – отвечал слуга, отводя в сторону чадивший факел. – С лавки не встает, но при памяти. Всех поднял, чтобы всенепременно вас найти.

– С чего вдруг я ему понадобился?

– Не сказывал, – пожал плечами Захар, – но краем уха я слыхал, он-де хочет увидеть воина славного, что острог спас от нечисти.

Мирон с еще большим подозрением посмотрел на слугу. Похоже, не врет! Только вот не верилось почему-то, что воеводе захотелось воздать ему по заслугам. Наверняка решил вновь упрятать его в тюремную клеть.

…Возле покоев воеводы толпились люди. Служивые, купцы, мытный и таможенный головы, казачьи сотники… Словно никто из них не уходил отсюда со вчерашнего дня, когда Мирон встречался с Костомаровым. И тут он даже шаг замедлил от потрясения, осознав, что с того момента прошло чуть больше суток, а сколько всего случилось, и сколько раз за это время он был на волосок от смерти.

– А-а-а, Мироша! – Слабая улыбка тронула бледные губы. – Пришел-таки?

Воевода по-прежнему лежал под образами. Лицо его пожелтело и осунулось до неузнаваемости. Но он все еще был жив, хотя глаза уже тлели небесным огнем.

– Пришел, – Мирон опустился на лавку у противоположной стены. – Звали?

– Звал! – Рука воеводы едва шевельнулась, а пальцы сложились, как для крестного знамения, но на большее сил, видно, не хватило, и рука вновь бессильно упала с лавки.

– Смог бы встать, в пояс тебе поклонился бы, – по щеке воеводы покатилась слеза. – Спас острог, Мироша! Русский оплот спас! Исполать тебе присно и во веки веков! Андрюшка Овражный сказывал: вельми ты в конной драке сноровистый. И вершник изрядный! А он не горазд блядословит [56] У него доброе слово крепче булата!

Мирон пожал плечами. Со стороны виднее! А Овражный и впрямь не из тех, кто за спиной негодный слух распускает. Сколько раз Мирона грудью прикрывал. Правда, в ханском шатре набросились друг на друга с кулаками, когда Мирон воспротивился похищению ханской женки с младенцем. И до сих пор глаз не кажет, верно, обиду таит.

– Ты у нас, знамо дело, отрок хупавы [57] Но не израде [58] – едва слышно продолжал воевода. – Прости меня, старого баскака, бо жизню твою поломал, как оглоблю. Но покудова царев указ до нас не добрался, спешно уходить тебе надобно. Полудне пойдете, по Енисею вверх до Абасуга, а там смотреть надо: на Абасуге или на Ое острог ставить. Лазутчиков я в те места посылал, только один вернулся. Кешка Максюк, помнишь крещену душу? Сказывал он, есть на Абасуге лепшее место, для острога дюже пригодное. А оттуда на Ою махнете. Невелика речка, но там мунгальские тропы сходятся…

Воевода с усилием перевел дыхание и виновато улыбнулся:

– Ишь, лихотит мя. Трясца замучила. Брюхо аки жалицей набили… Но зановилс [59] и душу васно водичкой омыл.

Помолчал, потом произнес тоскливо:

– Скоро в керст [60] сойду, не поминай лихом, Мироша! Одно прошу, сполни то, что заповедовал! Строй остроги, посты крепи на дальних подступах. Введи во всех слободах и деревнях порядок, чтоб каждый крестьянин имел копье, бердыш, ружье, порох и свинец, чтоб везде выбрать десятских и сотских. Пусть учатся давать отпор вражьей своре. Сего порядка достанет для отучения калмацких и кыргызских озорников от нападения на русские поселения. Андрюшка Овражный с тобой пойдет. Я с него слово взял тебе помогать. Поклялся он перед иконой Божьей Матери и крест святой целовал, что не бросит тебя в делах ваших ратных и строельных.

– Сколько человек дадите?

– Двести служилых, из них полсотни казаков, а еще сотню сам набирай из тех, кто за тобой пойдет. Сытов из казенных анбаров провизию выдаст. Донесли мне, что в Сорокине, это в десяти верстах отсюдова, с осени восемь дощаников воды дожидаются. Пойдете на них…

Перевел дыхание, помолчал, собираясь с силами, и заговорил снова:

– Большая наша забота – кыргызов довоевать: упорных и дерзких отогнать подальше, смирных всяко настращать, а потом ласку свою оказать да к шерти привести, чтоб быть им под русской рукою вовеки, пока изволит Бог земле Сибирской стоять, и чтобы ясак нам давали из года в год беспереводно. Гони, Мироша, на Абасуг, промышляй против тамошних бегов. Самых ерепенистых – убей! А тех, кто с нами с золота пить будет, нож свой лизать станет, приласкай, да вели ясак платить сполна, да скажи, чтоб жили по-прежнему, по старине в своих юртах. Старшин подарками одари, какими будет пригоже. Кто воровал, к тому и смерть придет, а на кыштымов их нашей грозы нет и впредь не будет, коли они из ослушанья не выйдут.

Голос воеводы совсем ослаб, и Мирон подошел к лавке, опустился на колени. Иван Данилыч положил ладонь ему на голову, посмотрел в глаза. И едва слышно произнес:

– Знаю, чуть не задрался с есаулом. Не дал Равданову бабу в полон взять. Эх, крещена душа! Калмаки нас не жалеют…

– Равдан и без того от города ушел, – нахмурился Мирон, – а так, кто знает, может, бился бы до последнего? Сколько крови напрасно пролили бы!

– Старая сказка есть, – воевода откинулся на подушки. – Русский воин бился с чертями в зернь, а они, мол: «Поставь на кон душу!» А воин отвечает: «Воину без души никак нельзя. Воин без души – убивец!» Так что береги душу, Мироша! Чистая она у тебя, неумытна [61] – И слабо махнул рукой: – Иди ужо… Попа тока кликни! Комкат [62] буду…

На пороге Мирон оглянулся. Воевода, скрестив руки на груди, смотрел в потолок. Но, похоже, глаза его уже ничего не видели…

* * *

В кабаке было пусто и тоскливо. Мерцал тускло огонек в жирнике, наполняя спертый воздух горьковатым чадом, да оплывала горячим воском свеча на стойке, за которой сутулился старый кабатчик Юрата Безменный. Желтые пятна света прыгали по толстощекому, одутловатому лицу, редкие седые космы прилипли к большой лысине. Тяжкие думы мрачили голову. Сколько прибытка Юрата за дни калмакской осады потерял!

Кабатчик отбил на костяшках недельный доход и чуть не взвыл от отчаяния: гроши ломаные. Того гляди, на правеж вызовут в приказную избу за недобор денег в казну. Государь вон указ издал продавать вино и пиво за пушнину. Но откуда, спрашивается, сейчас деньге взяться, да и той самой пушнине, коли вся бессемейная и бездомовная голытьба – гулящие людишки, ярыжки и бугровщики, лесомыки и шиши мелкого пошиба, проиграв в зерн [63] и лек нажитую всякими неправыми путями мягкую рухлядь, прогудев государево жалование, что кормило их и поило хмельным зельем всю долгую зиму, – снова бросилась в походы в надежде на новую поживу.

Вчера позволили сызнова питие всякое продавать, кружечный двор открыли. Целовальник ведро простого вина по рупь сорок выставил, двойного – за два сорок. Всего-то на пятачок выше, чем до осады. Но народишко будто взбесился. Покатился из города, словно сани салом смазали, а куда, сам того не знает.

Заскрипела и хлопнула тяжелая дверь. Вздрогнули слюдяные оконца. Поток свежего воздуха вторгся в смрадный кабацкий дух, слегка разбавив его запахом цветущей черемухи.

Подслеповато щурясь, кабатчик вгляделся в сумрак.

Вошли два рослых, плечистых мужика. Кабатчик знал их: один, с лицом, щедро усыпанным щербинами, Гаврила Гоняй-поле – бугровщик, но из тех, что не прочь с гасиловом в рукаве встретить в тайге обозы или с деревянной иглой поозорничать по дорогам. Второй – Петро Новгородец, чья расшив [64] сгорела буйным пламенем во время осады. Но он тоже не лыком шит. В ушкуйника [65] ходил, храбрым ватажником слыл. В бою против калмаков нукер ему ухо саблей отхватил. Потому и сбил Петро шапку на левую сторону, чтобы скрыть свое уродство.

Все про всех знал Юрата, только помер воевода, кому он слухи исправно приносил. Днем еще его отпели и могилку дерном накрыли. До царева указа о назначении нового воеводы встал на место Ивана Даниловича казачий голова Алексашка Кубасов. А с ним у Юраты отношения не сложились. Кубасов хмельного зелья не потреблял, табаком не баловался и казаков своих держал в строгости, от кабака, бывало, нагайкой отваживал.

– Отмерь-ка с легкой руки склянец, – гаркнул над ухом Гаврила, ощерив зубы – черные, изъеденные цынгой.

– Чего орешь? Слышу! – Кабатчик прикрыл ухо ладонью. – Оглушил, лишеник!

– Отмерь, – Петро пришлепнул ладонью деньгу. – Разбавишь вино, зашибу!

– Как можно? – торопливо моргая, сказал кабатчик.

Вино давно уже было разбавлено. Никто в этих краях не ведал истинного вкуса вина, потому как сначала оно разбавлялось водой на кружечном дворе, затем свою лепту вносил Юрата. И делалось это исправно из года в год, из месяца в месяц, хотя целовальники клялись не разбавлять вино и водку и в подтверждение клятвы целовали крест.

Гаврила и Петро подхватили чарки и, запалив огарок свечи, уселись в дальнем углу.

– Слышь-ка, – первым подал голос Гаврила после торопливого глотка, – Ондрюшка Овражный людей набирает новый острог строить в кыргызах под Саян-камнем. Верно, пойду с ним. По Абасугу, сказывают, много старых варганов. Никто в них не рылся, первым буду.

– Если кыргызы не порешат, – глубокомысленно заметил Петро, созерцая дно чарки. – Они на расправу скорые. Поймают, шкуру сдерут или на муравейник голяком бросят.

– А что мне в остроге ловить? – ощерился Гаврила. – Десять годков прошло, как прислали нас с братовьями с Холмогор на государеву пашню под Кузнецком. Кажну весну новину поднимали. Свои же пашнишки едва-едва распахать успели – все подвязаны были государевым делом. И хлеб возили по острожкам и зимовьям, и другие припасы. И на соль нас подряжали, и на гоньбу ямщицкую. А свои избы и дворы не сумели обустроить. Обещали прислать из Томска гулящих женок, но до сих пор не прислали – женитца не на ком.

Помолчал немного и продолжал глухо:

– Землицу хорошо раскорчевал, запахал. Однако один урожай жита и снял. В Красный Камень пришел, соболишек по урманам брал кулемой и черканом, по весне на плотбище лодки ладил. Тока погорело плотбище, тебе ли энтова не знать?

Гаврила скривился, залпом выпил остатки вина и жестом подозвал кабатчика: «Налей еще!»

Юрата, осторожно приблизившись, наполнил чарки вином из кувшина. И задержался. Занимательно сказывал Гаврила, заслушаешься!

– А в кыргызах, бают, жизнь ладная! В тайгах там богатства несметны: соболи черней смолы кипучей, с огневым отливом, золота, серебра в горах во множестве. Рыбы в реках, птицы в тайге непуганы, и гибнут они зазря.

– Ну и сам сгинешь, как пить дать сгинешь, – не унимался Петро. – Поймают кыргызы, порвут конями…

– Ты-ы-ы! – Гаврила пристукнул по столешнице кулаком, отчего чарки, подпрыгнув, звякнули друг о друга. – Зазря, што ли, меня Гоняй-полем прозвали? Где хочу гоняю, от байб [66] не лытаю!

– А варганы не боязно копать? – усмехнулся Новгородец. – Старые кости тревожить?

Гаврила пожал плечами:

– Приключаев хватало! Всякие кудесья повидал. И огни по курганам зрел, и голоса чемарны [67] слышал, то нечисть ихняя, айна, голову морочила. И бык синий топтал, и жаба о девяти головах по степи за мной прыгала…

Гаврила склонился ниже, глаза его мрачно блеснули из-под густых бровей, а рот скривился в ухмылке.

– Тут, недалече, гора есть. Хамтыт называется. Сказывали мне, татарва там своего шамана схоронила. На помосте, в керсте берестяной. На гору я не полез, боязно стало. А под горой – печера глыбокая, в ней вроде Ернейка, князь поганский, свою казну спрятал, когда его наши казачки по Чулым-реке гнали. Полез я туда, а там – дыра вниз, што твой колодец. Ох, и грохнулся я по дури-то, всю спину ободрал. Лежу в каменьях и слышу вдруг голоса. Страшные, не человечьи. Боже святый, что тут началось! Набежала вмиг нечиста сила! – Гаврила торопливо хлебнул из чарки. – Остемел я, валяюсь, как колода, очи песком залепило, не разомкну, а зрю, аки наяву! А подле меня – колгота! Бабы – костлявые, плешивые, в шубах – дыра на дыре, уши аки веялки, глаза оловянные, рожи медные, а титьки по земле волочатся, – верещат пронзительно, а после давай вкруг меня бесноваться. Ну, мыслю, лишат тебя живота, Гаврилка, истаят! Отползти бы, за камень схорониться! Но куды там! И тут слышу свист! Инда омертвел от страху! А сверху вдруг звергается на трехмордом василиске ражий детина сростом под самуе камару (свод пещеры). Рожа – чернее сажи, глаза багрецом горят, из пасти кровавые пузыри дует. Борода до пояса, черну-ушшая! А на голове – рога! Неужто сам вельзевел пожаловал? Смекнул я, что энто ихний Эрлик, самый главный кыргызский бес. А с ним ишшо два пса! Тоже черну-ушшые. Ростом с телка, зубы медные, зеленые, не лают – кровушкой харкаются. По-своему Эрлик толмачит им: «Игер-Кизер! Хазар-Пазар! Схватить его!» Меня, значитца! А я со страху-то как чихну! Раз, другой, третий, да руку ко лбу подношу, чтоб крест святой положить. Как завопила нечисть, как закрутилась! И пропала! Я-то очи отверзил, глянь, вроде кулижка в тайге. Место дивье! Глухомань! Валяюсь на травке. Вьюгачка моя под башкой покоится, и пропастиной наносит. Открыл котомку, а вся ества в червях! Смердина! И лопоть в глине, засохла, потрескалась. Но где ж я ту глину нашел, так и не познал.

– А гора та с печерой? – ухмыльнулся Петро. – Куды подевалась?

– А хто енто ведает? – пожал плечами Гаврила. – Сгинула гора.

– Помстилось тебе с устатку или ишшо с чего, – важно заметил Петро. – Такое в здешних местах случается. Не глядь, что крест ношу, но духов поганских, – кивнул он на дверь, – уважаю. Им маненько надо: вином побрызгать или мосол какой положить, а на душе покойно.

– Э-э-э! – махнул рукой Гаврила. – Энтим эрликам отдарков мало. А вот чих им наш не ндравится, и крест православный. Те псы смердящие одноглазые меня вдругорядь гоняли. Блазню дурниной: «Игер-Кизер! Хазар-Пазар!» Они башками мотают, хырчат, а тем паче бегут. Совсем загоняли по ночи! Благо зарица проклюнулась. Сгинули, будто их не бывало! Тады я вьюгачку на плечи и ходом, ходом оттедова.

– Ох, и горазд ты брехать, – захохотал Петро. – Не язык у тебя, Гаврилка, а ботало!

Гаврила обиженно засопел, лицо его налилось кровью. Видно, не миновать драки. Кабатчик благоразумно отступил за свою стойку. Бугровщик резко поднялся из-за стола, навис над Петром. Но тот надавил ему на плечо ладонью:

– Ладно, я не со зла! Тебя, ослопника, от беды хочу отвлечь.

Дверь вновь завизжала, суетливо ввалились в кабак двое. Юрата их тоже хорошо знал. Один – распоп (поп-расстрига), пропойца Фролка, второй – Никишка Черкас, тот еще варнак и насмешник. Они сдернули шапки, наспех перекрестились и – к стойке.

– Человече, – просипел Фролка. В драке с калмаками ему повредили кадык. – По чарочке-гагарочке налей-ка да поднеси хайрюза соленого.

Никишка, обращаясь к распопу и наблюдая, как Юрата наполняет кувшин пенистым вином, торопливо говорил. Видно, продолжал начатый с улицы разговор:

– …сотню с лишком набрали. Таких ухорезов да сорвиголов, что мать родную не пожалеют ради сытых кормов, чарки пенника да нарядного кафтана из аглицкого сукна. Поселили их пока в крепости, пищалями и пистолями вооружили, пять гарма [68] медных при них и порохового зелья больше пяти пудов. А мне Ондрюшка отказал. Надежи-де нет на меня! А я с калмаками на стенах получше многих дрался!

– Никишка, – махнул рукой Петро, – айда к нам!

И когда тот приблизился, хлопнул крепкой ладонью по лавке.

– Сидай, в ногах правды нет.

Никишка присел, расставив локти. Кафтан на нем был новехонький, из золотой парчи, с опушкой из белой лисы.

– Чего злобишься? – спросил с добродушной улыбкой Петро. – Зачем тебе новый острог? Надоела голова на плечах? Ондрюхе и евонному войску на Абасуге до зимы не выдюжить. Перережут их кыргызы до первых снегов.

– Да мне их острог на ять нужон, – загорячился Никишка. – Мне б туда дорогу узнать. Я сам себе забаву найду. Слыхивал, по ручьям там золота насыпано немеряно. Лопатой греби – не убудется.

– А ясыров своих куды подевал? – скривил Гаврилка щербатый рот. – Али всех сторговал?

– А, – махнул рукой Никишка, – какова лешего сторговал? Калмак пришел, весь торг нарушил. На ясыров корму не напасешься! Отпустил их с Богом. Пусть молятся за спасение души!

– Так оне ж молитв православных не знают! – расхохотался Новгородец. – А болваны ихние по-нашенски не понимают.

– Ну, можа вспомнят добрым словом, – скривился Никишка. – В моем промысле и того с лихвой.

– И-и-и, – насмешливо прохрипел Фролка. Удерживая в руках штоф с вином и две чарки, расстрига присел на лавку рядом с ними. – Что православной душе надобно? Щи с воловиной, пирог с грибами, жбан квасу да холст на рубаху. Ну, для чести еще соболь на шапку или лису на шубу. А больше зачем? В керсту добро да знатство на аркане не уволокешь. Грешно перед острожной голью нарядами бахвалиться, нарошно дегтем гарусные порты мазать. Дегтем бродн [69] смажь, дольше носиться будут!

– Так ты и бродни давно пропил, – огрызнулся Никишка, – а под рясой небось и портов нет?

– Ты мои порты не трожь! Есть у мя порты! И подрясник есть! Негоже каждому байстрюку седало казать!