Приговор приведен в исполнение Зверев Сергей

– А сколько спивается от нищеты и безнадеги?! Сколько колется дрянью? Нюхает клей по подвалам, потому что у них уже сейчас нет перспективы. Платон Петрович, я не сентиментальная барышня, и меня сложно разжалобить историями о великосветских бездельниках-наркоманах. Простите, но генетическому фонду, как вы изволили выразиться, кушать порою нечего. Папа, не получающий зарплату месяцами, на бутерброд в школу не наскребет! В армейском строю дистрофиков ветром качает. Так что давайте без высокопарных выражений! – Свое возмущение Святой выдал залпом.

– Ладно… – не разжимая зубов, произнес магнат, хлопая ладонями по коленям. – Семьи сгоревших от наркотиков объединились в лигу, если хотите, партию или союз. Название не имеет значения. Это негласное объединение, не зарегистрированное и не участвующее в выборах. Нас сплачивает одна идея – виновники должны быть наказаны высшей мерой…

– Уничтожены?!

– Да.

– Уличные торговцы, наркоши, разбавляющие дозы сахарной пудрой, чтобы обдурить таких же бедолаг и сорвать деньгу, курьеры, бабки, выращивающие мак на дачах… Платон Петрович, вам придется развязать террор похлестче тридцать седьмого года. Я не верю в ваш фанатизм, и на маразматика вы не похожи… Уничтожены или уничтожен?!

Вопрос не в бровь, а в глаз озадачил Бодровского, настроившегося на пространную речь для внимательного слушателя. Загипнотизировать ораторским искусством экс-спецназовца, приученного оперировать четкими понятиями, конкретными датами и ясно поставленными задачами ему не удалось.

– Вы нетерпеливы, – мрачнея, пробурчал магнат.

– Надоело сидеть сиднем. Да и в родные пенаты я намечал вернуться немного позднее. Короче, хватит ходить кругами! – отрезал Святой, скрестив руки на груди. – Вы или лига приговорили кого-то к смерти? Не мелкую сошку с парой чеков героина в кармане, а крупную рыбу? Наркодельца высокого пошиба? Весьма кстати подвернулся и я – человек вне закона, с репутацией классного профессионала. Очень удобная личность для беспрекословного выполнения любой грязной работы. Это не ново, Платон Петрович, убирать преступников руками преступника. Не ново… Я верно улавливаю логику?

– Отчасти. Члены лиги весьма влиятельны. У них достаточно средств и возможностей, чтобы исправить перекосы в вашей судьбе. Снять судимость, добиться пересмотра дела, подвести под амнистию или заплатить очень большие деньги, с которыми можно обосноваться в любой точке земного шара!

«Широкий выбор, – скептически усмехнулся про себя Святой. – Мягко стелешь, да жестко спать. Чего-то ты, Платон Петрович, темнишь. Не договариваешь. Платных убийц в России как собак нерезаных. Только свистни – батальон сколотить можно. Да что батальон – дивизию сформировать на бабки, вбуханные в мою доставку. Мудришь, деляга, на мне свет клином не сошелся!»

Бодровский упорно продолжал гнуть свою линию, то бормоча словно религиозный фанатик, то захлебываясь криком. Задатки трагика в магнате определенно имелись.

– Дмитрий, вы не представляете масштабов бедствия! Каждый день в Москве потребляется вагон наркотиков! Правительству наплевать на вымирающую нацию. Мы, честные люди, хотим поставить преграду этому потоку дряни, захлестывающему улицы наших городов! Спасите тех, кого можно спасти! Эти азиаты, мусульманские фундаменталисты, ненавидящие белую расу, очищают жизненное пространство для своих орд! Вы же проливали кровь на войнах с этими выродками, поклоняющимися Аллаху. Вы же патриот! Русский офицер! – Бодровский понес околесицу, попахивающую фашизмом.

Чтобы не потерять нить разговора и остудить митингующего собеседника, Святой налил вина, жестом предлагая выпить. Пока Платон Петрович булькал, запрокинув голову, он вычленил из услышанного бреда рациональное зерно: «…Бодровский заикнулся о мусульманах. Значит, работенка будет предложена в Азии или на Кавказе. Значит, я понадобился для операций в горах. Логично… Придурок, умеющий палить на лестничной клетке подъезда, сдохнет, надев шестидесятикилограммовый рюкзак горного стрелка. Киллер из уголовной братвы загнется только от одного вида заснеженных пиков, к примеру Приэльбрусья… Ай да Бодровский, все просчитал и еще комедию ломает. Назубок мой послужной список выучил».

Святой почувствовал удовлетворение от интеллектуальных гонок. Предчувствия его не обманули.

Охладив пыл вином и исчерпав свой ораторский запал, Платон Петрович вновь раскрыл папку и извлек карту с устаревшим грифом: «Министерство обороны СССР. Топографическое управление».

От бумажной простыни, наклеенной на марлевую основу, повеяло чем-то родным, давно забытым. Сколько таких карт побывало в планшете Святого! Сколько бессонных ночей было проведено над составлением маршрута рейдов в те места, где черт ногу сломит… Неужели история действительно повторяется?!

– Мы нащупали наркоцепь! – с жаром полководца, начинающего атаку, говорил магнат, накрыв квадрат карты пухлой ладонью. – Шли методом проб и ошибок. Покупали сведения у милиции, наркодилеров, перевозчиков. Здесь… – палец Бодровского скребанул по бумаге, оставляя вмятину от ногтя, – на стыке границ Киргизии и Таджикистана, в труднодоступном горном районе функционирует крупнейшая фабрика, производящая синтетический наркотик. Это страшное зелье, за считанные месяцы превращающее человека в животное, выжигающее внутренности. Оно чрезвычайно популярно у молодежи, сходящей с ума по синтетике. В Москве употребление азиатской дряни приняло размеры эпидемии. А на вершине наркокартеля находится некий ублюдок, называющий себя Эмиром. Там, в горах, в своей резиденции, он недосягаем для правосудия, и мы хотим, чтобы вы, Дмитрий Рогожин, обезглавили гидру: отправили Эмира к его мусульманскому богу и разнесли в пух и прах все его производство! – Грудь Платона Петровича вздымалась, точно он пробежал марафон.

– Эмир… кто он? – Святой невольно подтянул карту, всматриваясь в коричневые пятна, обозначавшие хребты горного массива, светло-желтые просветы перевалов и долин.

Инстинкт прирожденного солдата будоражил кровь молоточками, стучавшими в висках. Внутри сложенной карты был глянцевый картон аэрофотосъемки, сделанной с большой высоты. Сквозь облака просматривалась дельтообразная долина с коробочками зданий в ее северной оконечности.

– Монстр! Азиатский царек… – запричитал Бодровский.

– Только без эпитетов! – попросил Святой.

– Разное толкуют о нем. Говорят, бывший генерал Советской Армии, пропавший без вести в Афганистане и всплывший, когда началась заваруха с исламистами-таджиками. По другим сведениям – простой участковый милиционер из туземцев, чьи предки были ханами… Восток… Там живут и жили по законам средневековья. Азия… что еще добавить? – пожал плечами Платон Петрович.

– Там люди живут по своим законам, и не нам их судить. Со своим бардаком разобраться бы!.. Что ж, ваше предложение, Платон Петрович, вдохновляет на самопожертвование. Миссия благородная. В самый раз для человека с прозвищем «Святой». Но я не собираюсь таскать для какой-то секретной лиги каштаны из огня даже за сотни тысяч «зеленых»…

– Мы можем предложить гораздо более значительную сумму, – веско произнес Бодровский, нахмурив брови.

– Миллион?! – улыбнулся Святой.

– Это реально…

– Нереально мое участие. Я никогда не был наемником… – Святой встал, вразвалочку прошелся по комнате, взял с тумбочки пачку сигарет, но, передумав, положил обратно. – Можете сдать меня властям, чтобы компенсировать деньги моральным удовлетворением. Не зря же меня везли на роскошной яхте через три моря?..

Бодровский не шевелился, созерцая отполированные в маникюрном салоне ногти. В своем спокойствии магнат походил на анаконду, обвившую добычу кольцами и отдыхающую после охоты перед процессом заглатывания. Такое спокойствие насторожило Святого. Он чувствовал бы себя увереннее, если бы магнат разбушевался.

Тихим, невнятным голосом, сцепив пальцы на животе, Платон Петрович спросил:

– Вы знакомы с восточной игрой «го»?

– «Го»? – переспросил Святой, встав рядом.

– Цель этой игры – так расположить свои фишки, чтобы соперник оказался побежденным еще до того, как осознает, что его окружили. Я научился играть в «го» давным-давно, а моим учителем был настоящий мудрец… – Бодровский опустил веки. – Рогожин, мы идем по одной дорожке, и не пытайся с нее свернуть. Бесполезно. Все равно ты вернешься ко мне! – Магнат говорил иносказательно, точно баснописец прошлого века, но смысл был достаточно прозрачен, и, чтобы смягчить неприкрытую угрозу, он добавил: – Жаль, что вы не согласились добровольно выполнить миссию. Эмир заслуживает смерти…

Помолчав, Платон Петрович бодро поднялся, подавая руку:

– Давайте попрощаемся.

– Насовсем? – настороженно спросил Святой, готовый к любой гадости.

– На время… – Магнат расплылся в улыбке от уха до уха, хохотнув, словно ему щекотнули пятки. – Извините за причиненные неудобства и примите от меня посильную помощь. Москва – дорогой город…

Пухлый пакет был начинен стопкой банкнот, новехоньким общегражданским паспортом с фотографией Святого, вымышленной фамилией и московской пропиской, водительскими правами, закатанными в пластик.

– Вторично меняю фамилию. – Покрутив в руках документы, Святой убедился в их аутентичности. – Как бы не запутаться? Платон Петрович, вы выпускаете меня на свободу?

Магнат развел руками:

– А что делать? И на старуху бывает проруха. Силком такого сокола не удержать. Зачем плодить калек? Ведь еще денек, и вы раздробили бы моим парням головы. Верно? – Бодровский заговорщицки подмигнул, зайдясь лающим смехом. – Предпочитаю числить вас другом, не врагом. Мое предложение будет актуально до конца года. Подумайте на досуге.

Подойдя к зеркалу, Бодровский затянул узел галстука, поправил прическу. Застегнув пиджак на все пуговицы, пружинистой поступью, не соответствовавшей грузному телу, он добрался до двери. Приоткрыл ее, высматривая кого-то, и, обернувшись, шутовским тоном бросил Святому:

– Передаю на поруки! О вас есть кому позаботиться!

Дверь широко распахнулась, пропуская жердину под два метра ростом. Высоченный парень ринулся к Святому.

– Командир! – орал парень, и от его вопля дребезжала люстра. – Командир! Не узнаешь Вовку Гуляя? Вот ты где затихарился! Командир…

Короткими перебежками группа из пяти человек пробиралась от груды тлеющих резиновых покрышек к проржавленному остову автобуса. Рассредоточившись, прочесывала территорию, двигаясь от захламленного железяками пятачка к осиновой роще. Кто-то шел, выпрямившись, как на параде, кто-то пригибался к земле, затравленно зыркая по сторонам. Лица бойцов были закрыты масками – с пластиковыми очками для глаз и маленькими дырочками для носа. На груди застегнуты жилеты-патронташи, заполненные кассетами боезапасов и баллончиками с газом.

Авангард отряда достиг реденькой рощи с начинающей желтеть листвой. Двое спустились в неглубокий овраг, отделяющий деревья от свалки металлолома.

Оттуда, из корпуса отколесившего свое «Икаруса», раздался хлопок. Безликий человек в пластиковом наморднике стрелял из оружия, напоминавшего укороченный лазерный пистолет героев фантастических фильмов, в спину тем, кто не успел добраться до оврага.

Роща тоже ожила. Залегшие среди рытвин и кочек люди повскакивали и припали на левое колено, принимая удобную позу для ведения огня. Огрызаясь ответными очередями, отряд, попавший в засаду, метался в поисках пути отступления. Группа, несшая потери, неумолимо редела. Бойцы падали в грязь, перекатывались, отползали по-пластунски к горевшим покрышкам, надеясь спрятаться за дымовой завесой, неслись вперед в лобовую атаку, а противник обходил их с флангов, клещами зажимая отряд.

Исход боя, происходившего на паре гектаров пересеченной местности ближнего Подмосковья, не вызывал сомнения. Отряд, прошляпивший снайпера, засевшего в ржавой коробке автобуса, был обречен. Пленных в этой битве не брали. «Убитые» снимали маски с потных лиц, распахивали камуфляжные куртки, перепачканные краской, и с любопытством досматривали расстрел товарищей по оружию.

Арендованный кусок земли служил полигоном для игры в пэйнтбол – суррогат войны для дяденек с толстыми кошельками, не наигравшимися в детстве. Вооружившись маркером, прозванным «обрезом» за короткий ствол, поклонники острых ощущений бомбили друг друга желатиновыми шариками с краской, действуя по сценарию, придуманному филдоператором – этаким массовиком-затейником, наворачивающим разные заковыристые ситуации со всевозможными декорациями.

Бывший сержант подразделения спецназа, которым командовал Святой, разбитной и шалопутный малый Вовка Гуляй, веселивший друзей на привале похабными частушками, теперь развлекал состоятельную публику войнушкой. Правда, порой подбирался народ посерьезнее, чем представители конкурирующих компаний, самозабвенно лупившие из пистолетов-маркеров. На полигон наведывались сотрудники спецслужб, бритоголовые «братаны», телохранители. Они приходили поупражняться в мастерстве убивать. Для них Гуляй поднимал почасовую ставку за пользование лазерными насадками и электронной системой регистрации попадания.

Секьюрити Бодровского натаскивал бывший сержант, гоняя по оврагам и пригоркам полигона до седьмого пота. Платон Петрович любил смотреть показательные выступления своих телохранителей и даже сам не гнушался порезвиться в пэйнтбол, предпочитая вариант «волк-одиночка» и расстреливая всех попавших на мушку…

Филдоператор Вовка Гуляй, истощив фантазию, а может, не желая напрягаться, предложил клиентам незамысловатый сюжет «битва до последнего человека». Сформулировав командам боевую задачу, он поставил раскладной столик на лысой макушке возвышенности, откуда полигон просматривался как на ладони, выложил бутерброды, достал китайский термос, расписанный красными цветами, и, только оборудовав наблюдательный пункт, дал сигнал, пальнув в небеса из стартового пистолета.

– Понеслось могилово! – скучающим голосом произнес Гуляй, извлекая из кармана пятнистого жилета плоскую жестяную манерку с джином. – Жахнем, командир, для сугреву.

Нежаркое августовское солнце карабкалось по небосклону, освещая чахлую растительность полигона, реденькую рощу и фигурки людей в камуфляже, напоминающие навозных жуков.

– Я не похмеляюсь, – отказался Святой, вспомнив старого англичанина, до вечера не бравшего в рот ни капли спиртного.

Прошлую ночь он провел у Гуляя. Расквартировавшись на кухне, они пили ледяную водку из холодильника и не хмелели. От бывшего сержанта Святой узнал, что еще три дня назад Бодровский предупредил его о приготовленном сюрпризе.

– …Я офигел, Святой!…Бодрыч говорит, командира твоего притарабанил! Приютишь? – гарпуня вилкой разрезанный помидор, частил Гуляй.

– Кто?

– Бодрыч… Бодровский. Я так его для краткости называю. Мощный мужик! Все в Москве схвачено и ботвы[11] немерено. Я у него со многими шишкарями за ручку здоровкаюсь, но Бодрыч… – Гуляй многозначительно хмыкал, закатывая глаза, – какими бабками ворочает?! Зубр! С женой только невезуха…

– Ольгой Григорьевной?

– Психованная баба. Дерганая какая-то. Однажды рубились всей бригадой в пэйнтбол, и она напросилась. «Позвольте, – говорит, – Володенька, мне поохотиться». Вклинилась в середину игры и давай по муженьку сандалить. Бодрыч глотку дерет: «Оля, мы из одной команды!», а она будто оглохла. Лупит очередями. Истерика с бабой приключилась. Голосила о погубленной жизни, пока в обморок не грохнулась. А Бодрыч, молодчина, стоял перед психопаткой и улыбался так, знаешь, спокойненько. Нервы у мужика – канаты. Другой по сопатке вломил бы и по б… отправился тоску развеять… – Гуляй смачно зачавкал помидором, перемалывая розовую мякоть ровными, чуть пожелтевшими от никотина зубами.

Ту ночь Святому не хотелось тратить на обсуждение ловкачеств магната, психического нездоровья его жены и выяснение размеров состояния человека, вызывавшего щенячий восторг у Гуляя.

Ночь принадлежала безвозвратно минувшему былому, где притаилось горе и война, никому не нужная доблесть и предательство. Владимир раскладывал пасьянс из фотографий, на которых улыбались знакомые беззаботные лица.

– Витек, – тусклым, поминальным голосом бормотал бывший подчиненный Святого, – подорвался на мине под Башутом. Леха Сорокин – пропал без вести. Генка…

– Гена прикрывал отход группы с перевала. Оттягивал боевиков на себя. Помнишь, Гуляй, какой туман висел? Словно саван… белый-белый. В жизни ничего подобного не видел! – Святой с поникшей головой, облокотившись на стол, возвращался мыслями на тот проклятый перевал, блокированный боевиками.

– За ребят! – Гуляй налил по полной. – Пусть земля им будет пухом!

Водка казалась пресной, как водопроводная вода.

– Мстили мы чехам[12], ох мстили… – скрежетнул зубами Гуляй. – Оттянулись до вывода федеральных войск будь спок, командир. Еще долго икать будут, вспоминая спецназ. – По-кошачьи сузившиеся зрачки экс-сержанта полыхнули дьявольским огнем.

«Бог ты мой, как война людей прессует. Был смешливым пацаном, с девчонками кокетничал, а сейчас талдычишь о мести, словно инквизитор, отправляющий еретиков на костер. Покалечила тебя война, а ты и не заметил».

Ученых трактатов о деформации души в университетских библиотеках Святой не читал, познавая на практике страшные истины: безусый юнец, водрузивший на стриженую башку краповый берет спецназовца, испытав впервые удивительное ощущение от убийства врага, срывался с тормозов и не мог остановиться. В нормальную жизнь, где нет наркотически пьянящего чувства опасности, такие парни не вписываются.

Гуляй бредил войной и не спешил забыть ее кошмары. Двухкомнатная квартира в микрорайоне Митино напоминала филиал военно-спортивного общества: стены, оклеенные вырезками журнальных фоторепортажей чеченской кампании, четыре типа тренажеров «Кеттлер», нунчаки на подоконнике и прислоненный к дверному косяку борцовский манекен с полопавшейся от бросков кожей, деревянный щит с нарисованной от руки ростовой мишенью, в которой торчал всаженный по рукоятку штык-нож.

Жилище Гуляя производило жутковатое впечатление. Лишь рыжий кот Паулюс, бродивший с гордо задранным хвостом, вносил домашнюю нотку уюта своим мурлыканьем.

«Чокнулся Вовка. Соорудил себе храм войны и тащится. Впрочем, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Хорошо, что к бандюгам не подался. Такого бы спеца с руками оторвали. Гранатометом ювелирно работает, и в рукопашном бою ас. Для „братков“ ценнейший кадр. Наверняка подкатывали к Гуляю. Не могли такого парня не приметить. Ан нет, не скурвился… Нашел, где пар выпускать». – Святой взвешивал на ладони крест ордена «За мужество».

Регалию пристегивал к госпитальному одеялу, пропахшему карболкой, почитаемый в войсках генерал Рохлин, посетивший моздокский госпиталь, куда угораздило загреметь Гуляю под самый занавес чеченской бойни.

– Мы домой улетали с полевого аэродрома. Бетонка вроде бы надежно охранялась, никаких проблем не предвиделось. Загрузились в транспортник, стали выруливать на взлетную полосу, и тут бац! – Гуляй надул щеки и причмокнул губами, имитируя взрыв. – Есть контакт. Ракета по двигателю в яблочко ударила. Транспортник завалился на крыло, горит. Охрана чешет из автоматов по кустам как очумелая. В салоне дым, паника, прыгают в аварийный люк, ноги ломают… Я хрястнулся мордой о бетон, звезды в глазах заплясали. Упал, отжался и вижу: чехи зажигательными пулями по заправщику шарашат. Я, блин, секу, рядом телега со штабелем боеприпасов стоит. Припарковался какой-то мудила. Ну, думаю, стопудово рванет и вместо аэродрома большой гриль будет. Я к машине. Завел, а скаты продырявлены. Как докандыбал до капонира, не представляю… Вылез и чувствую, что в штанах мокро. Я прибалдел, мацаю задницу ладонью и прикидываю, куда спрятаться, где прокладку сменить. Кореша ведь засмеют, обделался, скажут, Гуляй. Прохватил под дембель понос! Потом глядь, из мягкого места кровища хлещет. Прострелили, сучары черножопые, мой задний мост, когда я к наливнику шпарил. Сейчас на пляже не покажешься. Девки обхихикают, когда мой курдюк увидят, – горевал Гуляй, поглаживая муаровую ленточку орденской колодки.

Бывший сержант окосел внезапно, как будто алкоголь, скопившийся в желудке, достигнув критической массы, поднялся по венам и затопил мозг. Осоловелыми глазами Гуляй вперился в Святого, потянулся через стол, сметая посуду с закуской.

– Командир… – заплетающимся языком гундосил Владимир, – командир, мы еще отфачим всех этих долбаных козлов. Клево, что ты вернулся! Разливай, командир, по мензуркам, вмажем как следует.

Бутылка выскользнула из рук Гуляя и, орошая пол спиртным, закатилась под стол. Опасаясь, что хозяин квартиры может последовать туда же, Святой вскочил с табуретки:

– На боковуху, Вовка, пора!

Подхватив под мышки перебравшего Гуляя, он затащил полубесчувственное тело в комнату. Уложив друга на тахту и не найдя одеяла, Святой при свете бра с разбитым плафоном, обмотанным изолентой, просмотрел настенный вернисаж.

Из комнаты доносился раскатистый храп.

Среди фотографий видное место занимала репродукция индусского божества, восседавшего на пирамиде из человеческих черепов. Божество усмехалось Святому таинственной восточной улыбкой. Миндалевидные глаза, отражавшие свет бра, казались живыми, а приоткрытые полные губы хотели что-то сказать. Такие плакаты Святой часто видел в комнатах офицерского общежития среди иконостаса обнаженных красоток, скрашивающих убогий быт казармы. Воин Арджуна, герой священной летописи кришнаитов, убивавший и не отвечающий за содеянное, импонировал многим участникам той войны. Бог, чья профессия и внутренний закон – убийство, был доступен для понимания непрерывно воюющих людей, находящих в Арджуне родственную душу.

Постояв перед плакатом, Святой, поддевая ногтем кнопки, прочно вбитые в стену, снял репродукцию и скрутил лик чужого божества в трубочку.

– И тебе, небожитель, пора на покой! – тихо, стараясь не разбудить сопящего во сне Гуляя, произнес Святой.

Приведя в порядок кухню, он заварил крепкого чая, не опасаясь бессонницы. Потягивая из керамической чашки с отколотой ручкой обжигающую влагу, Святой терпеливо восстанавливал в памяти каждое слово сбивчивой речи Бодровского. Где-то там находился ключ к будущему.

Но серое вещество, именуемое мозгом, бунтовало, действовало по своей программе, реставрируя не фанатичное разглагольствование борца с наркотическим зельем, а фрагменты карты и аэрофотосъемку логова азиатского наркобарона, чью горделивую кличку «Эмир» он услышал за тысячи километров от Москвы, в комнате, похожей на разделочный цех мясокомбината.

Пунктуально, в шесть утра подняв дрыхнущего Гуляя зычной командой «Тревога», Святой загнал приятеля под холодный душ, предупредив, что не поедет смотреть раунд пэйнтбола с хмельным водителем за рулем.

Закрывшись в ванной, Гуляй приводил себя в порядок, напевая хриплым голосом незнакомый Святому шлягер.

Важный, словно швейцар дорогого ресторана, рыжий кот терся о ногу гостя, признав его за полноправного обитателя квартиры.

– Паулюс… четвероногий бродяга, ну что ты попрошайничаешь? – Святой взял животное на руки и заглянул в изумрудно-зеленые глаза.

Урчащее существо, выпустив когти, массировало колено Святого, оставляя затяжки на спортивных брюках.

– Врежет тебе хозяин за испорченное добро, – ласково укорял Святой, гладя пушистую шерсть Паулюса.

Этот комочек напомнил Святому давнее признание Гуляя, сделанное у костра на отдыхе после изнурительного марш-броска, что в детстве он был очень пугливым ребенком, панически страшился грозы, насекомых и особенно крыс. Постановив закалить свою волю, Вовка отнял у домашнего любимца – кота – дохлую крысу. Переборов отвращение, Гуляй дотронулся до придушенного пацюка и, схватив за хвост, принес на кухню. Чтобы окончательно превозмочь ужас, он налил на сковороду подсолнечного масла, зажарил крысу и, отделив ножом лапки, съел их. Остатки крысы похоронил. Утрамбовывая ногами землю, как рассказывал Гуляй, он заметил, что кот, прижав уши, наблюдает за ним.

– С этих пор крысы должны были бояться меня, как котов, – смеялся Гуляй, не обращая внимания на рвотные корчи товарищей, отползавших от костра в сумрак, – ведь я тоже поедал их.

В спецназ Вовка Гуляй пришел добровольцем, забросав рапортами военный комиссариат. Многие сослуживцы находили у него сдвиг по фазе. Гуляй помешался на стрельбе по мишеням. Стрелял и стрелял, пока не обдерет кожу указательного пальца. Заклеив пластырем из аптечки кровоточащую мозоль, Гуляй возвращался на огневой рубеж, продолжая стрелять, пока пластырь тоже не протирался.

Самоутверждение у парня доходило до паранойи…

Отмокнув под душем, Гуляй бодрой трусцой пронесся в комнату, откуда вскоре донесся лязг приведенных в движение тренажеров. Разогрев мускулатуру, бывший сержант заскочил на кухню и, стоя у стола, принялся уплетать приготовленную Святым яичницу с помидорами.

– Полный улет, командир! Фирменная хавалка! Тебе в повара надо подаваться! – Он похвалил кулинарные таланты гостя набитым ртом. – Я щас сгоняю на стоянку, подтарабаню к подъезду тачку, и айда мое хозяйство смотреть!

Собрав кусочком хлеба растекшийся по тарелке желток, Гуляй закончил завтрак и, взглянув на часы, опрометью вылетел из квартиры.

Через пять минут прерывистый сигнал, похожий на кодированное сообщение азбукой Морзе, вызвал Святого на улицу.

Крошечный «Форд-Фиеста», средство передвижения отставного сержанта, ехал по московским проспектам, выполняя наглые обгоны, после которых вслед автомобилю неслись возмущенные гудки. Город-лабиринт, этот бетонный монстр, начинал активную жизнь. Банковские клерки спешили в свои конторы, уличные торговцы открывали киоски, выкатывали лотки, размножившееся племя бегунов совершало утренние пробежки.

Значительных перемен в облике мегаполиса Святой не находил. Прибавилось рекламных щитов, обновленных фасадов, названий иностранных фирм на крышах высоток. Стандартный европейский город, выставляющий напоказ богатство и роскошь посреди дремучей нищеты фантастически обширной страны.

– Не люблю Москву, – признался Святой.

– Почему? – выполняя очередной каскадерский обгон, спросил Гуляй.

– Этот город берет человека за горло! Слишком нервный темп жизни. Слишком много денег делает здесь круговорот, принося пользу немногим. Старость надо проводить в провинции. В домике с палисадником и цветущей вишней под окном.

Водитель «Фиесты» достал зубами сигарету, нащупал рукой прикуриватель. Затянувшись, он выпустил струю дыма, которая, ударившись о лобовое стекло, расплылась и возвратной волной ушла к задним сиденьям.

– Хандришь, командир. Москвушка – клевый городишко. Правда, гнили тут расплодилось, как мухоморов в лесу. Понаприезжали урюки, чебуреки, пинг-понги узкоглазые. Просто Вавилон какой-то. Но в провинции… – Гуляй скривил физиономию, точно его накормили лимоном. – Долго ты по заграницам шастал. Утратил, так сказать, чувство реальности.

– Бодровский трепанулся?

– О чем? – попытался уйти от ответа Гуляй.

– О моей заграничной сладкой жизни… Ладно, Вовчик, за язык не тяну. Понимаю, что тебя постукивать приставили.

Веко Гуляя дернулось:

– В натуре, командир! Что за базар?! Я же рапортовал: Бодрыч, тертый змей, меня напряг и тебя приютить просил. Но чтобы закладывать… – Он сделал большие глаза.

– Наивняк гонишь, – переходя на полузабытый приблатненный сленг, ставший ныне общеупотребительным языком, упрекнул Святой. – Бодровский вербует меня для щекотливой работенки и тебе ярмо накидывает на шею. Так что, Володя, не раздувай щек и не коси под олигофрена… А впрочем, поступай как знаешь… – Он умолк, не видя смысла устраивать форменный допрос.

«Если Гуляю отвели роль соглядатая, то пусть так и будет, – рассудил Святой. – Возможно, проболтается сержант, поможет заглянуть в картишки Платона Петровича. Все равно ведь не оставят в покое. Будут шаркать за спиной подошвами… Почему Бодровский так взъелся на какого-то паразита, окопавшегося в горах? Из-за сына?! Душещипательная версия, но не убедительная. И о причинно-следственной связи Эмира со смертью наследника ничего конкретного не сказал. Отделался общими фразами о синтетическом наркотике, подпольных лабораториях в горах. А может, и впрямь заклинило башню у Платона Петровича? Всяк по-своему с ума сходит…»

Свернув с Кольцевой автострады, «Форд» подпрыгивал на ухабах проселочной дороги, вьющейся вдоль лесной опушки, с резвостью необъезженного скакуна.

– Разминка позвоночника перед боем?! – попытался пошутить Святой, то и дело упираясь макушкой в обшивку крыши малолитражки.

– Держись крепче. Чердак проломишь, – ворчливым тоном человека, оскорбленного незаслуженными подозрениями, произнес Гуляй, почти не пользовавшийся тормозами.

Гонка по колдобинам подмосковной дороги закончилась у домика из шлакобетонных блоков, около которого уже стоял микроавтобус и несколько автомобилей. Игроки надевали толстые вязаные свитера, крепили на бедрах кобуру с заправленным пистолетом-маркером и рассовывали по отсекам жилета-патронташа баллончики с газом.

Гуляй обходил участников игры, подавая для подписи типовой контракт: «…Я отказываюсь от материальных претензий и требований к организаторам игр и другим игрокам, которые могут причинить мне травму или иной физический или моральный ущерб. Данный отказ распространяется на моих возможных наследников и опекунов».

Бизнесмены, спешившие перевоплотиться в бравых рейнджеров, подмахивали бумаги и расходились, поправляя воинственную экипировку, похожую на снаряжение персонажей фильма «Звездные войны».

Среди маскарадной толпы Святой выделил пародийную фигуру колобка, лихорадочно жестикулировавшего короткими руками, по-видимому, обсуждавшего направление главного удара с товарищами по оружию. Лысоватый бутуз, чем-то напоминающий последнего генерального секретаря компартии, сверкал очками в золотой оправе, одаривая всех без разбору плоскими коробочками.

Перепало и Гуляю. Он вернулся с зацеллофанированным компакт-диском.

– Крутанем вечерком музон?! Врубимся в модные хиты! Муха не сидела… Новинка!

Святой посмотрел на обложку. Симпатичная девичья мордашка с венком полевых цветков, голографической наклейкой в правом нижнем углу и диссонирующей с общим оформлением надписью «Стэлла», выполненной остроугольным готическим шрифтом.

– Стэлла? Восходящая звезда на музыкальном Олимпе? – равнодушно спросил Святой, закидывая коробку в бардачок «Форда».

– Мне по барабану, – таким же голосом ответил Гуляй. – Эти козы на один манер блеют. Два притопа, три прихлопа, но народ хватает. Для детишек в общем-то бодяга.

– Очкастый кем певичке приходится? Муж? Спонсор?

Гуляй отрицательно покачал головой:

– Продюсер. Раскручивает молодняк, концертные туры организовывает, агентство содержит. По-моему, и студия звукозаписывающая есть. В шоу-бизнесе мужик подвизается. До Крутого или Айзеншписа ему далеко. Не та моща. Мелковат. Но бабки стрижет аккуратно. Тачку менять собирается. Второго телохранителя нанял. Тусуется в престижных кабаках… – Гуляй отправился к багажнику, и его голос зазвучал глуше: – В пэйнтбол регулярно оттягивается. Стресс снимает. Творческая натура, блин!.. Всегда первым пилюлю получает. Прощелкает противника, а потом жалуется на нарушение правил. Зануда… Сытых его фамилия.

Взгромоздив раскладной стол на спину, Гуляй поплелся к пригорку шаткой походкой человека, разменявшего ночь на застолье.

…Команда приметного продюсера с купеческой фамилией Сытых проиграла раунд вчистую. Последней добили худющую даму, бегавшую по полигону с прытью давно не кормленной борзой. Тощая амазонка, владелица риэлторской фирмы, торгующей недвижимостью, бескомпромиссно отстреливалась, пока ее не загнали в маленькое болотце, поросшее осокой. Там она попала под перекрестный огонь молодцов, стремившихся своим выстрелом поставить финальную точку в игре. Два маркера ударили дуплетом, прямой наводкой бомбардируя чахлую грудь деловой дамы желатиновыми шариками. Воительница шлепнулась в гнилую воду, задрав ноги, обутые в армейские ботинки с рифленой подошвой. К заполошному кваканью лягушачьей братии, населявшей болотце, добавился визгливый вопль поверженной пэйнтболистки:

– Сытых… Шопен хренов! Говорила, проверь автобус!

Дальше изо рта владелицы риэлторской конторы пошла сплошная забористая нецензурщина, перед которой речь портовых грузчиков казалась образцом высокопарного стиля.

Святой поморщился от вопля засевшей в болоте мегеры. Выплеснув остатки недопитого чая из крышки термоса, он посмотрел на облака, бегущие по прозрачному августовскому небу.

– У меня, Гуляй, аллергия на подобные представления. Я слишком много на подмостках других театров выступал… Театров военных действий… Сюда я больше не ходок.

Дарья Угланова, скандально известная журналистка, талантливая и небрезгливая в выборе источников информации, по праву носила титул акулы пера. Ее репортажи, расследования, сенсационные очерки котировались очень высоко, а тираж издания, опубликовавшего ее материал, рос как на дрожжах.

Прежнего удовлетворения работа ей уже не приносила. Раньше Дарья сравнивала себя с овчаркой, взявшей след: ищейка продирается сквозь колючие заросли, преодолевает препятствия, сбивает в кровь лапы, продолжает преследование, пока не сомкнет клыки на горле жертвы. Но встреча со Святым что-то изменила в ее душе. Она поняла, что зациклилась на извращенцах, реализующих свою сексуальную неполноценность в политике, на алчных дельцах, готовых продать мать родную, если сделка принесет стопроцентную прибыль, на отмороженных бандитах с другим, нежели у обычного человека, генетическим набором хромосом.

Дарье надоело разгребать грязь, но ничего другого от нее уже не ждали. Углановой снова и снова приходилось спускаться в недоступную для обывателя преисподнюю московской системы канализации, кочевать по зловонным каналам с общиной бомжей, интервьюировать проституток, тусующихся перед окнами здания Государственной Думы, пить водку в вагончиках украинских строителей, возводящих коттеджи, похожие на средневековые замки, вдоль правительственной двухрядной трассы Рублевского шоссе.

К пятничному «толстому» номеру газеты журналистка, по договоренности с редактором, должна была представить очередной забойный репортаж о вьетнамских миллионерах, сколотивших состояние на торговле низкокачественным ширпотребом.

Сроки поджимали, а тут, как на грех, в персональный компьютер Дарьи пробрался вирус, уничтоживший написанную, но не отпринтованную статью. Вместо стройных строк на мониторе отражалось какое-то безобразие из скачущих, точно блохи, символов и столбиков цифр. Обложив компьютер последними словами, Дарья отправилась в редакцию восстанавливать по памяти и черновым записям, находившимся в ящике ее стола, утраченную статью.

Трудоголик по натуре, она припозднилась, увлекшись переработкой материала. Мальчик-курьер принес ужин, купленный в «Русском бистро», завершив этим поручением рабочий день. Редакция опустела. Смолк стрекот печатных машинок. Погасли мониторы. Остановились вентиляторы. Пожилые уборщицы, вооружившись швабрами и ведрами, наводили чистоту, опорожняя мусорные корзины, пепельницы, подбирая клочки бумаг с уже вчерашними новостями.

– Баба Валя… – Угланова, шлифующая предпоследний абзац статьи, позвала рьяно трущую пол старушенцию в синем халате.

Отставив инструмент, уборщица вытерла руки подолом линялой спецодежды и подошла к столу.

– Чего, Дашка, нада? – с напускной сердитостью спросила бабка, знавшая всех сотрудников редакции поименно. – А накурила! Батюшки! Даш, ты молодая девка, будешь столько смолить – вывеска пожелтеет. Кавалеры любят румяных. – Словоохотливая старушка, настроившись на беседу о вреде курения, принялась развивать тему: – Я на пигалиц нынешних погляжу, аж сердце заходится. Ноздрями дым пускают, и зубы ровно у лошадей – коричневые! Срамотища… После войны бабы так не курили, а жизня-то была похудшей нонешней.

– Баба Валя, ты тапочки вьетнамские носишь? – Тонкие пальцы журналистки бегали по клавиатуре редакционного компьютера, набирая чистовой вариант текста.

– Какие такие тапочки? – нахохлилась старушка, заподозрив в вопросе скрытый подвох. – Рановато мне белую обувку примерять. Я еще молодуха хоть куда… – Подбоченясь, она топнула ногой, доказывая свою превосходную физическую форму.

Отведя от монитора уставшие глаза, Дарья засмеялась над превратно истолкованными словами:

– Не кипятись, Валентина. Ты еще на шпильках по Тверской цокать можешь…

Сморщенное, точно печеное яблоко, лицо старушки разгладилось от морщин.

– Я статью о толкучках вьетнамских кропаю. Интересуюсь мнением потребителя, – втолковывала Угланова причину своего отнюдь не праздного любопытства. – Ворчит народ, что товар у них неноский, трещит по швам, расползается после первой стирки. Подошвы у обуви отваливаются. Ноют, а на базарах свои кровные рубчики отстегивают за ерунду. Я, Валентина, тебя как эксперта спрашиваю: стоит или нет на толкучке у вьетнамцев покупать вещи?

Польщенная дипломатическим подходом, старушенция поправила выбившуюся из-под платка седую прядь. С апломбом заправского экономиста, анализирующего конъюнктуру мирового рынка, говорливая уборщица пустилась в пространные рассуждения:

– Пускай торгуют узкоглазенькие. Не воровством ведь занимаются. У них хоть какую-нибудь тряпку с пенсии купишь, а то и срам прикрыть было бы нечем. В магазинах голова кругом от цен идет, в глазах темнеет. У старьевщиков… этих самых… – старушка запнулась, вспоминая англоязычное словосочетание.

– Сэконд хэнд, – подсказала Дарья, перекачивая для страховки написанную статью на дискету.

– Во, правильно! У старьевщиков я вещички брезгую приобретать. Приятельница дурой меня обзывает. Говорит, оно хоть и ношеное, но из Европы. Качественное… Пыталась я вразумить, что неизвестно с кого те вещички сняты. Может, со спидоносца какого-нибудь забубенного.

Помолчав и сокрушенно качая головой, уборщица, подрабатывающая вечерами, несмотря на преклонный возраст, вдруг перейдя на шепот, спросила:

– Ты, Дарья, скажи мне честно: вьетнамцы собак едят?

– Национальное блюдо!

– А корейцы?

– Лопают и корейцы, и китайцы тузиков, – просветила Дарья старушку о кулинарных пристрастиях выходцев из Азии и задала встречный вопрос: – У тебя что, собачку стырили? Они по дворам дворняг не отлавливают. Мне доподлинно известно. Так что, баба Валя, не греши на китайцев, – журналистка сладко потянулась, заложив руки за голову.

Крутанувшись на подвижном кресле с колесиками, Дарья выехала из-за компьютерной стойки в просвет между столами.

– Алес капут, Валентина. Поеду дрыхнуть… – голосом бедовой девахи произнесла Дарья, присовокупив строку из романса подворотен: – «А дома ждет холодная постель…» Что с собачкой случилось? Навести справки у «желтков»?

Подслеповатые глазки старушенции, спрятанные под складками век, плутовски забегали:

– Сведи меня с вьетнамцами. Познакомь, Дарьюшка! Я им такую гору мяса укажу! Неделю пировать будут. Обтрескаются! – затараторила бабка. – Сосед мой псину выгуливает. Не собака – теленок! Набегается по двору зверюга, а под дверь мне норовит нагадить. Весь коврик обдундил, и нигде управы не найти. Заикнулась соседу, чтобы не спускал кобеля с поводка, так он как гаркнет: «У тебя самой, божий одуванчик, недержание мочи, а собака ни при чем». – Старуха всхлипнула и выдавила неубедительную слезу. Та повисла на кончике носа, выдававшего приверженность бабы Вали к горячительным напиткам.

– Заметано! Пустим паршивое отродье на гуляш! Точи ножи и покупай с пенсии бутылку. Литровую… – Подкрасив помадой губы, Угланова переложила из кошелька в карман жакета несколько купюр на такси.

– Кому литрушечку готовить?

– Вьетнамцам. Они всухомятину эту собаку Баскервилей уминать не станут. Традиция! – развела руками Дарья. – Дезинфицируют желудок перед трапезой.

Подняв жалюзи, журналистка посмотрела на город. Каскады многоцветных огней неоновых реклам призывно подмигивали прохожим. Сверкающие лимузины горделиво скользили по шоссе, развозя своих хозяев по увеселительным заведениям, коих в последние годы в Москве развелось с избытком. Внешне беспечный, сытый, самодовольный город был похож на павлина, распустившего свой поражающий богатством оперения хвост, который замаскировал темные и неприглядные стороны ночной жизни каменного муравейника.

Журналистка поправила съехавший на запястье браслет и уточнила время, взглянув на циферблат часов престижной швейцарской фирмы.

– Время самоубийц, – ни к кому не обращаясь, произнесла Дарья.

Громыхающая инструментарием старуха, вернувшаяся к выполнению своих непосредственных обязанностей по уничтожению пыли и мусора, не дослышав, переспросила:

– Чего бормочешь, Дарья? Какие самоубийцы?

– По статистике, чаще всего люди, которые не в силах перенести одиночество, сводят счеты с жизнью в промежутке от одиннадцати вечера до четырех утра. Статистика – упрямая штука! – Угланова оправила примявшуюся юбку, застегнула сумку-портфель и, надев ее на плечо, вышла из помещения редакции.

Спустившись на лифте, она обменялась дружелюбными репликами с охранником, заступившим на ночное дежурство. Галантный страж проводил журналистку до двери, рассыпаясь в комплиментах по поводу статьи Углановой о распространении ВИЧ-инфекции среди несовершеннолетних наркоманов.

– Я своему обалдую газету подсунул, так он не отрываясь прочитал, а потом слышу, с другом по телефону обсуждает. Задел парня ваш репортаж за живое! А жена скрипела: «Зачем ребенка жутью всякой пичкаешь? Строчат журналюги чернуху, развращают молодое поколение!» Гусыня безмозглая… – нелестно отозвался охранник о своей половине. – Тратится на журналы вроде «Космополитена». Подругам передает. Усядутся на кухне и давай лясы точить, какое платье элегантнее: от Версаче или от Армани. Сидят с бигудями на головах, треплются. – Охранник сплюнул, мысленно сравнив опостылевшую, всю в жировых складках спутницу жизни и грациозную журналистку, на которую он частенько засматривался, предаваясь затем самым смелым фантазиям.

Выйдя из редакции, Дарья передумала ловить такси и решила немного прогуляться и заодно прикупить провизии, вспомнив о голых полках холодильника. Круглосуточно торгующий магазин был как раз по пути.

Засунув руки в карманы жакета, она медленно шла по тротуару, видя свое отражение в озаренных подсветкой магазинах. Самолюбованием, которым иногда грешила Дарья, мешало заниматься внезапно возникшее чувство, что за ней следят. Высокий темноволосый мужчина, стараясь держаться в тени, кажется, преследовал именно ее. Угланова ускорила темп ходьбы, проверяя свои предположения. На людных улицах центра города она не опасалась ни нападения, ни домогательств. Однако, придерживаясь народной мудрости, гласившей, что береженого Бог бережет, Угланова, прижав локтем портфель, неприметным движением изъяла из бокового кармашка плоский брикетик электрошокера, способного своим разрядом парализовать на время даже гориллу.

У представителей публичной профессии, к коим относятся и журналисты, большой круг недоброжелателей и тайных врагов. С каждым новым расследованием их ряды пополняются придурками, готовыми отчубучить любую пакость. У Углановой имелся печальный опыт столкновения с героями разоблачительных статей, закончившийся двумя месяцами пребывания на больничной койке. Украинские рэкетиры, обкладывающие данью соотечественников на Киевском вокзале, разобидевшись на обличительную заметку, подстерегли Дарью у подъезда собственного дома и наградили сотрясением мозга и сломанным ребром, ноющим теперь к перемене погоды.

Дробно выстукивая высокими каблуками-шпильками убыстряющуюся с каждым тактом чечетку, журналистка, увидав милицейский патруль, догнала лениво бредущих стражей порядка. Пристроившись за их спинами, Дарья резко обернулась, чтобы рассмотреть увязавшегося за ней мужчину.

Ее глаза перебегали от одного лица к другому. Публика, фланирующая по ночному проспекту, была вальяжной. Темноволосого сзади не оказалось.

«Мистика. Миражи от переутомления посреди города видишь… Кому ты нужна, Угланова?! Шуруй на свой флэт и кукуй в четырех стенах». – Дарья остановилась, давая возможность патрулю уйти вперед.

Кривоногий милиционер, похожий на спешившегося кавалериста, слишком часто стал вертеть шеей, заметив идущую за ними красивую женщину. А милицию, и особенно патрульно-постовую службу, Угланова, как любой среднестатистический россиянин, старалась обходить стороной, зная свирепый нрав защитников общественного порядка. Кроме того, Москву будоражили слухи об участившихся изнасилованиях, совершаемых людьми в форме.

Косолапый еще раз обернулся, переполнив тем самым чашу терпения журналистки. Сочтя вечернюю прогулку окончательно загубленной, Дарья встала на бордюр и подняла руку, останавливая такси.

Привлекательная молодая женщина – это пассажир, которому всегда рады. От потока машин отделился желтый автомобиль с пластиковым плафоном-горбом на крыше. Таксист, лихо выруливая, немного не рассчитал и «поцеловался» протекторами с бордюром. Противный визг резины, трущейся о камень, заставил Угланову поежиться и отскочить.

Чьи-то сильные руки заключили ее в объятия. Затрепыхавшись, словно пойманная птица, Дарья истерически вскрикнула, привлекая внимание прохожих и патруля, спешно выполнившего поворот.

– Руки… уберите руки… – Вибрирующим от возмущения голосом журналистка урезонивала неизвестного мужчину, сужающего кольцо объятий.

– Спокойно, Дарья! Не шуми…

Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Угланова остолбенела, узнав неповторимую интонацию: немного насмешливую, с вплетенными нотками неизгладимой печали много повидавшего на своем веку человека.

– Дмитрий?! – осторожно, словно опасаясь нарушить зыбкое видение, способное рассыпаться от сотрясения воздуха, спросила она, поворачиваясь лицом к мужчине. – Святой!

– Сколько лет, сколько зим… – Подхватив девушку под локти, он оторвал ее от земли и, подержав на весу, осторожно поставил, словно Угланова была фарфоровой куклой. – Перепугал? Извини.

Утраченный от неожиданности дар речи вернулся к журналистке. Она смешно облизала кончиком языка пересохшие губы и дотронулась до плеча Святого:

– Откуда ты свалился?

– Приплыл, Дарья. По морю приплыл. А куда дальше прокладывать курс – не знаю. Думаю с тобой посоветоваться.

Они замолкли, разглядывая друг друга под ярким светом неоновых огней и уличных фонарей.

Флегматичный таксист, созерцавший трогательную встречу старых знакомых, утомившись ожиданием, нарушил идиллию:

– Уважаемая, мы едем или остаемся? Счетчик включен.

– Не напрягай, шеф! Заводи свою лайбу и отчаливай! – миролюбиво посоветовал Святой, по-прежнему обнимая девушку за талию.

Расстроенный потерей клиента таксист, не докурив, вышвырнул почти целую сигарету, которая, пролетев метеором, ударилась об асфальт и рассыпалась мириадами искр.

– Голосуют без толку, а потом зажимаются с хахалями. Прикинуть прежде надо, перед тем как шлагбаум задирать! – сварливо пробурчал водитель, выжимая сцепление.

К паре приближался патруль, привлеченный неадекватной реакцией Углановой. Кривоногий блюститель порядка взял под козырек, уставившись взглядом немигающих водянистых глаз на Святого.