Приговор приведен в исполнение Зверев Сергей

Гуляй переспросил: «Ты всех трех оттрахал?»

«Нет, – отмахнулся приятель, заливая горе разбавленным пивом. – Только двух…»

Олимпийский марафон меркнет по сравнению с тем, как несся Вовка к общаге, тщетно надеясь в душе, что еще не поздно, что друзья еще не сняли штаны. Он не бежал – летел и едва не сбил на перекрестке лейтенанта из армейского патруля. Еще минут пять ушло на объяснение с ним. Пока под гогот патрульных Вовка подбегал к общаге, в окне третьего этажа потух свет. Потом Гуляя не пускала вахтерша, и Вовка кричал под окнами. Потом он лез по водосточной трубе, проклиная себя и тупых своих друзей. В довершение ко всему Гуляй перепутал комнаты и ввалился в форточку к бухгалтерше, той, у которой, как позже выяснилось, была внучка. Но Вовка успел. Для его сослуживцев все закончилось хорошо. Приятель из пивной был впоследствии жестоко бит. Самого Гуляя друзья зауважали еще больше и присвоили почетную кличку «Санитар».

Самолет с восходящей звездой отечественной попсы медленно летел над горным хребтом. Впереди, за пепельно-серыми скалами, начинался совсем другой мир. Святой не любил эти марсианские пейзажи. Бывшие советские Средняя Азия и Закавказье вызывали у него тоску своей средневековой нищетой, которая соседствовала с шикарными автомобилями и роскошными дворцами новых властителей, а их гостеприимство уступало место ненависти и страху. Власть и деньги здесь значили меньше, чем слово пророка Мухаммеда, а людская жизнь не стоила ничего. Святой видел этот мир изнутри глазами солдата тогда уже чужой страны и понял только одно: маршируя по дорогам Азии, нельзя останавливаться, потому что в движущуюся мишень попасть труднее. Чего он действительно никак не мог взять в толк, так это зачем Сытых вез сюда Стэллу. Нужно было иметь или очень вескую причину, или поистине куриные мозги, чтобы добровольно отправиться с гастролями в страну вышедшего из подполья ислама.

Уловив удобный момент, Святой пересел ближе к продюсеру:

– У меня к тебе осталось несколько вопросов.

– Можно подумать, – недовольно заметил Сытых.

Его тяготило присутствие Дмитрия, но он старался не подавать вида. Святого представили как спецкора элитного столичного журнала, готовящего забойный цикл фотографий о Стэлле и ее команде. У Святого не было отбоя от желающих попозировать. Самыми назойливыми оказались мальчики из танцевальной группы. Одному он в конце концов пообещал набить морду, если тот подойдет к нему ближе чем на метр.

– Ну, так о чем же ты собирался спросить на этот раз? – Сытых уставился в пол.

Продюсер не любил, когда ему смотрели в глаза, хотя если надо, смог бы выдержать даже взгляд медузы Горгоны и не покраснеть.

– Эта чертова дыра, куда мы летим…

– Независимая республика, – поправил Святого собеседник, давая понять, что в некоторых вопросах следует быть щепетильнее.

Может, в другой раз тот и не обратил бы внимания на иронию, скрытую в словах продюсера, но сейчас не сдержался.

– И ты, и я, – в голосе Святого появились металлические нотки, – прекрасно знаем, что это не республика, а дыра, из которой ежегодно выкачивается несколько тонн героина и еще бог знает сколько проходит транзитом. Всем вокруг плевать, кто сделал настоящую Стэллу наркоманкой. В соседнем салоне в данную минуту от «кокса» народ стоит на ушах, в то время когда ты цедишь греческий коньяк.

– Человек сам выбирает: пить ему коньяк или садиться на иглу, – философски заметил бизнесмен. – Можно еще как ты – пытаться изменить этот мир. Последнее, хочу заметить, не менее вредно для здоровья.

– Я не верю, будто концерты Стэллы – коммерчески выгодное мероприятие.

– Просто у тебя нет чутья. Деньги не всегда являются результатом математически выверенной логики. Зарабатывать их – значит поступать нелогично.

– Особенно, – добавил Дмитрий, – если это грязные деньги. Кто-то хочет стать богатым, чтобы жить без проблем, а вместо этого имеет проблем еще больше. Вот уж где нет и намека на присутствие логики. Возьмем тебя, например. Арендовал самолет, который, того и гляди, начнет разваливаться прямо в воздухе; собрал кучу отъявленных дегенератов и летишь с ними в республику, где каждую минуту может вспыхнуть гражданская война. Зачем, спрашивается?

На лице продюсера появилась кислая улыбка.

– К куче дегенератов добавь еще трех ненормальных с оружием, темным прошлым и не менее темным будущим, – проговорил Сытых.

– Ну-ка, что это за разговоры насчет прошлого?

– Да так, навел кое-какие справки.

Дмитрий насторожился. В воздухе им ничего не грозило, но кто мог точно знать, что их ждало внизу, на земле.

– Я с друзьями собрался прикончить одного негодяя, – сказал Святой.

Сытых совсем не удивился. Наоборот. Только исключительно из приличия продюсер уточнил:

– Надеюсь, негодяй не знает о вашем решении.

– Не уверен, – честно признался Дмитрий.

Сбор информации о наркодельце шел по принципу обратной связи: чем больше Святой узнавал про Эмира, тем уязвимей становился сам. С того момента, как Бодровский пошел на прямой контакт со Святым, акция банкира превратилась в секрет Полишинеля.

Внезапно салон первого класса погрузился в полумрак. Стэлла решила немного вздремнуть. Это вызвало у Сытых тихое негодование.

– Хороша дура, – зашептал он. – Полчаса осталось, а она собралась спать!

– С настоящей Стэллой было проще?

Продюсер перешел с шепота на шипение:

– Еще хуже. Теперешняя, по крайней мере, не колется.

– Пока, – заметил Дмитрий. – Но при твоем бизнесе это временное явление. Назад из Азии повезешь наркоту. Я угадал?

Человечек в кресле напротив издал протяжный стон и вдруг закудахтал, давясь от смеха. Из черно-зеленых глаз его брызнули слезы. Лицо побагровело и стало похожим по цвету на советский паспорт.

– Наконец понял! – Повизгивая от восторга, Сытых театрально запрокинулся набок. – Ты уверен, что я серьезно занимаюсь травкой! – Он вцепился Рогожину в локоть и начал трясти его, повторяя: – Я перевожу наркотики?! А что еще? Продаю человеческие органы, граблю музеи?! Здесь ведь раньше в музеях было много ценного…

– Кроме музеев, ценности потихоньку, постепенно вывозились и из некоторых дворцов, не так ли?

– Из каких дворцов?

– Из эмирских, падишахских… Но идет война, и все сразу не вывезешь…

– Ну да, конечно, я и волшебную лампу Аладдина вывез! Ха-ха-хаа…

Святой угрюмо ждал, пока продюсер справится с внезапным приступом веселья. Наконец ему это надоело. Неуловимым движением Дмитрий сдавил весельчаку кадык.

– Вставай! – приказал он.

Хрипящего продюсера Дмитрий выволок в уборную. Со стороны могло показаться, что фотографа внезапно осенило на редкий кадр и теперь он объят музой творчества.

Упитанная тушка бизнесмена зависла над унитазом. Голова продюсера и по совместительству исполнительного директора несколько раз нырнула в клозет, после чего они с Рогожиным вернулись на место и продолжили разговор. Водные процедуры подействовали на Сытых успокаивающе. Он начал отвечать четко, стараясь употреблять как можно меньше лишних слов, при этом заискивающе улыбался.

– О насколько большой партии наркотиков идет речь? – снова повторил вопрос Святой.

– Очень большой. Иначе не стоило бы устраивать всю эту возню с гастролями. – Сытых тут же взмолился: – Только не спрашивай – кто? Я не знаю. И про груз не знаю. Мне отвели роль статиста.

– Но ты сам сказал, что груз будет большой. Откуда тогда такая уверенность?

– Предчувствие. На меня надавили. Объяснили все геополитическими интересами России в этом регионе. Предложили маршрут, по которому должны пройти гастроли Стэллы, деньги, рекламу.

– Какое отношение ты и твоя певичка имеете к геополитическим интересам страны? – не понял Святой.

У него уже была возможность убедиться, что за подобной формулировкой чаще всего скрывается денежный интерес отдельных личностей, тех, которых в последнее время принято называть «олигархами».

Хозяин Стэллы думал точно так же.

– С каких пор наша попса двигает русскую культуру? – Сытых громко высморкался в носовой платок. – От меня ничего не зависело. В музыкальном бизнесе прогореть очень легко. Шаг в сторону – и тебя нет. Да и какое мне дело, кто стоит за этим туром. Есть заказ – есть деньги, а песен у нас хватит. Ну а то, что речь идет о наркотиках, догадаться не сложно. И потом, мне намекнули весьма прозрачно.

– Имя заказчика ты знаешь?

– Что ты! – Сытых затряс мокрой головой. – Это было бы равносильно смертному приговору. – Он бесшумно вздохнул, полный жалости к самому себе: – В любом случае я влип по уши.

Святой не стал возражать. Но и до конца поверить, что Сытых абсолютно случайный в наркобизнесе человек, он не мог. Продюсер оказался слишком уж мягкотелым. Таких обычно держат в стороне от серьезных дел, не говоря о том, чтобы доверить товар на несколько миллионов долларов. А если тебе вдруг попадается случайный человек и тут же спешит поделиться чужими секретами, то есть над чем задуматься.

На этом беседа завершилась. Оставшиеся полчаса Святой просидел в состоянии мрачной сосредоточенности, стараясь докопаться до смысла всего происходящего вокруг него. Мысли путались, цеплялись одна за другую, вызывая обрывки, казалось, давно забытых воспоминаний. Прошлое цепко держало Святого в своих объятиях, но худшее, как обычно, ждало его впереди.

После развала Союза бывшие советские республики поделились на бедные, нищие и на Прибалтику. Но были еще такие, которые, вроде Таджикистана, заняли место в особом, «черном» списке. Их сотрясали бесконечные природные катаклизмы: засухи, наводнения, землетрясения. Они находились в состоянии перманентной гражданской войны, клановых разборок и, что еще хуже, постепенно теряли внутреннее единство.

Республика, в которой обосновался Эмир, существовала как раз на грани между миром и войной. На центральной площади ее столицы еще не стояли танки, но там уже ходили люди с автоматами наперевес.

Русские давно уехали за пределы так и не ставшей родной страны, бросив годами нажитые квартиры и дома. Теперь каждый новый день начинался не с программы «Утренняя зарядка» по радио, а с призыва муэдзина с вершины минарета.

Последней зимой столица подолгу оставалась без света и тепла. Сразу после новогодних праздников с улиц и скверов города начали исчезать деревья. Ночью их срезали под корень и пускали на дрова. Люди грелись часами у костров прямо во дворах домов. Немного согревшись, они спешили занять очередь в магазин. Одно время ввели продуктовые талоны на хлеб и сахар. Водку в магазинах не продавали, но ее всегда можно было купить на базаре.

Как каждый уважающий себя правитель, президент независимой республики первым делом расправился с местной оппозицией и построил собственную резиденцию. В президентском дворце заканчивались отделочные работы, когда пришла новость о мятеже на севере страны. Воспользовавшись возникшим замешательством, враги попытались захватить телецентр в самой столице. На все приказы выступать к телецентру армейские чины отвечали: «Нет горючего. Как только появится, так сразу и отправимся на защиту дорогого и любимого нашего президента». Положение спасли вертолетный полк и президентская гвардия. Пока вертолетчики удерживали выходы из мятежной долины, гвардейцы вырезали оппозицию заодно с семьями. Вечером симпатичная, но скромная, чтобы не оскорблять чувства верующих, дикторша преспокойно врала о всеобщем благополучии и мире. Дворец все-таки достроили, и над его главным куполом засверкал золотой полумесяц, издали похожий на надкусанную баранку.

– Мы опять победили, – заметил по этому поводу фельдшер Петров, разбавляя кипяченой водой медицинский спирт.

Андрей Софронович Петров пять лет отпахал урологом в областной больнице, пока однажды не разбил очки заведующей. Вообще Андрей старался женщин не бить, особенно по лицу. Считал это плохой приметой. Заведующую, с которой у него был продолжительный роман, Петров приревновал то ли к мужу, то ли еще к кому. Вместо разногласий на бытовой почве разжалованному в фельдшеры врачу едва не пришили дело о разжигании национальной вражды.

Разгоревшийся было скандал утих сам собой. Меньше чем через год заведующая с молодым любовником подалась на историческую родину, оставив мужа и четырехкомнатную квартиру. Петрову предлагали вернуться, намекали на далеко идущие перспективы. Но он, что называется, пошел на принцип и наотрез от всего отказался.

У Андрея постепенно наладилась частная практика. Разумеется, не совсем легальная. С одной стороны давило государство со своими дурацкими законами, с другой – наступал ислам с не менее специфическими законами шариата. Если бы не то обстоятельство, что услугами Петрова пользовались очень влиятельные люди, ему и самому впору стоило бы подумать об отъезде.

Лежа после ночной смены на кушетке в зале, Петров пил спирт и глядел в открытую форточку на тяжелые свинцовые облака. Внезапно дверной звонок залился звонкой трелью, выводя партию классического кастрата. На фельдшера это не произвело никакого впечатления. Все, что в данный момент находилось по ту сторону дверей, кроме серого неба и дождя, не существовало. В голову Андрею лезли мысли о самоубийстве. С некоторых пор ему стало неинтересно жить. По статистике кризис среднего возраста у врачей-урологов наступает гораздо раньше, чем у тех же невропатологов и педиатров, и чаще всего заканчивается хроническим алкоголизмом.

Звонок не умолкал, из чего Петров понял, что звонит не местный. Коренным жителям республики при всех их недостатках нельзя было отказать в одном – они никогда не навязывали свое общество другим. Тот, кто ломился в дверь, скорее всего был русским. Додумавшись до такого вывода, Петров отставил в сторону стакан и полез в бар за купленным по случаю «вальтером». Ни один народ в мире не боится так встречи с соотечественником за границей, как русский. Два незнакомых американца просидят в кафе на Де Кейсерлей в Антверпене вместе несколько часов, обсуждая преимущество хотдога перед гамбургером и делясь последними бейсбольными новостями. Два русских, встретившись там же, в лучшем случае молча проглотят булочку, давясь горячим кофе, и, не оборачиваясь, бросятся бежать в разные стороны, настолько велик их ужас перед себе подобными.

Петров жил не просто за границей России, а в местности, официально получившей название «ближнее зарубежье». В результате естественного отбора обыкновенных русских здесь сменили «новые русские», которые наведывались в эти края исключительно по делам бизнеса. Бизнес у них в основном был нелегальный, но, в отличие от врачебной практики фельдшера, гораздо прибыльнее. Сам Петров считал всех приезжающих в республику русских бандитами и всячески избегал общения с ними.

– Кто там? – спросил Андрей, пытаясь разглядеть в дверной «глазок» незваных гостей.

Их оказалось двое, что только усилило его опасения.

– Нам нужен доктор, – сказал один из них требовательным тоном.

– Вы попали не по адресу. К врачам ходят в больницу. У входа вы видели надпись «больница»? Нет! Значит, это не больница.

– Но нам сказали, что здесь живет доктор! – настаивал человек за дверью, не убирая палец с кнопки звонка.

– Не живет! – возразил Андрей. – И перестаньте, в конце концов, звонить! Все равно никто не откроет.

– Почему?

– Никого нет дома! – ответил Петров, давая тем самым понять, что разговор окончен.

Воинственно размахивая пистолетом, он вернулся на диван, отложил «вальтер» в сторону и уставился на недопитый стакан. За окном не переставая шел дождь. Приступ русофобии сменился у фельдшера внезапной тоской по родине, тем, что русские привыкли называть ностальгией. Забыв про пистолет, со стаканом в руке Андрей выскочил на лестничную площадку.

– Эй, мужики! – закричал он. – Вы еще тут?

– Тут! – откликнулись с улицы помилованные гости, стоявшие под козырьком подъезда.

Быстро сбежав по ступенькам вниз и стараясь не расплескать спирт, Петров спросил:

– Кто звонил?

– Я. – Парень шагнул навстречу.

– Пей! – приказал фельдшер, протягивая стакан и пристально следя за незнакомцем.

– Спирт? – спросил тот и бросил вопросительный взгляд на друга за спиной.

– Спирт, – подтвердил врач.

Андрей давно не видел, чтобы так пили. Парень влил в себя содержимое стакана, ни разу не поморщившись. Он заглотнул спирт несколькими движениями, словно факир, и отдал назад пустую посуду.

Фельдшер многозначительно хмыкнул, но на всякий случай решил уточнить:

– Водку будешь?

– Я с другом.

– Хватит на всех. Заходи.

Гость протянул ладонь и представился:

– Владимир.

– Андрей, – в свою очередь сказал врач и добавил, подражая чеховским героям: – Андрей Софронович Петров. Фельдшер.

Вовка кивнул.

– А это мой друг Паша, – отрекомендовал Гуляй Дробина, с мрачным видом наблюдавшего со стороны за происходящим.

Достаточно было беглого взгляда на Пашку, чтобы понять, кто из них двоих болен. Дробин осунулся. На бледном лице играли нервные желваки. В мутных от бессонницы глазах читались тоска и недоумение. Так смотрит корова, идущая на убой. Внезапно свалившаяся на него хворь казалась смертельной не сама по себе, а от того, что случилась так некстати. «Подхватить венерическую болезнь по пути к логову Эмира, – откомментировал новость о появившихся у друга болях в области паха Гуляй, – могло только существо, несдержанное в своих желаниях». Было решено пока ничего не говорить Святому, а попробовать отыскать знающего врача на стороне. Очень скоро приятели убедились, что сделать это не просто. Времени на поиски не оставалось. О том, чтобы обратиться в кожвендиспансер, не могло быть и речи. В отчаянии Дробин носился по гостинице, где остановилась команда Стэллы, чтобы свести счеты с заразившей его подругой. Имени девчонки Паша не знал. Вдобавок оказалось, он не совсем точно помнил, как она выглядела. Точнее, совсем не помнил, не считая одной подробности.

– У нее под правой грудью большая родинка, – почти умоляюще объяснял Дробин Вовке. – Очень красивая, похожая на сердце.

– И что, нам теперь следует посрывать бюстгальтеры со всех здешних телок?! – бушевал Гуляй. – Нет, я, конечно, не против. Но, во-первых, где гарантия, что ты еще чего-нибудь не подхватишь, а во-вторых – зачем? Морду бабе набьешь, покалечишь! Так пользы от этого никакой. Крик только лишний поднимется. И потом, может, ты и не заразился вовсе.

– Как не заразился? Болит ведь! – жалобно тянул свое Пашка.

– Болит! Поболит, поболит и отвалится, – пошутил Гуляй, за что тут же получил удар под дых.

Придя в себя, Вовка раздобыл где-то адрес местного подпольного светила. Этим светилом и оказался опальный в прошлом уролог.

– Раздевайся! – отдал Пашке короткую команду Петров, когда они поднялись в квартиру.

Дело происходило в зале. Гуляй, чтобы не смущать друга, удалился на кухню готовить закуску.

– Рубашку можешь не снимать, – заметил фельдшер совсем потерявшему ориентацию Пашке, надкусывая большую зеленую грушу.

Врач отложил грушу на столик, рядом с пистолетом.

– Минет любишь? – спросил он, и, пока Дробин беззвучно шлепал губами, собираясь с мыслями, Петров сам сделал вывод: – Да кто ж его не любит?!

Пашка молча согласился.

– Давно болит? – последовал новый вопрос.

– Дня три.

Врач недоуменно поднял глаза:

– Вы, батенька, когда любовью занимались?

– Тогда и занимался.

– А до этого?

– До этого он исключительно самоудовлетворялся! – донеслось из кухни.

Закончив осмотр, Петров вынес вердикт:

– Абсолютно здоров.

– Здоров? – недоуменно переспросил Дробин, так, что сразу было не разобрать, рад он или нет.

– Однозначно! Можно, конечно, взять мазки на анализы и так далее. – Андрей мыл руки в ванной. – Это еще дня два. Пожалуйста, если у вас есть время.

Времени у друзей не было. Из-за дождей в горах начались оползни. Некоторые районы уже оказались отрезанными от внешнего мира. Как обычно, вдобавок к природным стихиям в самой столице начали разгораться политические страсти. Два местных клана, к одному из которых принадлежал президент, а другой еще со средневековья держал под собой северные провинции, решили породниться. Президент собирался выдать замуж сразу двух своих племянниц. В качестве женихов выбор пал на сыновей Мохамеддина – человека, не без основания считавшегося вторым лицом в стране. Трудно было переоценить последствия подобного союза вчерашних заклятых врагов для республики. Не секрет, что династические браки спасли в прошлом не одно государство от окончательного развала и гибели. Проблема заключалась, однако, в представителях других родов, видевших в подобном союзе смертельную опасность для себя. Все шло к новой вспышке гражданской войны.

Оказалось, что вопросы политики мало волнуют Петрова. Он отказался от денег, которые ему предложил за помощь Вовка, но взамен потребовал выпить вместе с ним.

– Не верьте, если вам скажут, будто доктора черствые и бесчувственные! – кричал Андрей, заливаясь пьяными слезами. – Мы просто очень одинокие люди! А все почему?

– Честно говоря, не имею ни малейшего понятия, – ответил Гуляй.

– Я тоже, – добавил счастливый Пашка, небрежно развалившийся на диване.

После третьего стакана он ощущал себя окончательно выздоровевшим.

Фельдшер гневно стучал кулаком по столу, отчего бутерброды на подносе подпрыгивали и переворачивались в воздухе.

– Врач, – кричал он громче прежнего, – врач ведь, как свеча, которая светит другим! Его собственная жизнь принадлежит больным!

– Сердце отдаю детям, – напомнил Гуляй.

Глаза Петрова лихорадочно заблестели. Он воспылал вдохновением к длинным разговорам о долге и клятве Гиппократа. В конце концов выяснилось, что Гиппократ был евреем, но только греческим, клятв никаких не давал, а народ местный лечил кое-как. За это Андрей Софронович Петров теперь прозябает среди азиатов, чтобы собственным примером смыть позор с благородной и древней профессии, и что уважать следует только двух докторов – Боткина и Склифосовского, а Павлов ненавидел собак лютой ненавистью, так как гимназистом его покусал пудель. Фельдшер как раз собирался научно опровергнуть досужие домыслы о вреде анальгина, когда выяснилось, что закончилась водка.

– Что, совсем не осталось? – не поверил Вовке хозяин квартиры, и они вместе полезли в холодильник.

Но водки действительно не было.

Сломленный выпавшими на его долю за последние несколько дней испытаниями, Пашка Дробин спал, свернувшись калачиком на диване. Рядом, за опустевшим столом, сидели Вовка и Андрей. Наконец фельдшер сказал:

– Необходимо продолжить банкет.

Гуляй согласился.

– Может, переместимся в ресторан? Я угощаю.

– В этом городе ночью легче уколоться, чем напиться по-человечески. Вы в Москве привыкли жить на широкую ногу, а здесь другая жизнь, со своими правилами.

Андрей замолчал и вдруг, заговорщицки улыбнувшись, спросил:

– Вовка, когда тебе плохо, ты что делаешь?

– Иду в кабак.

– Нет, в смысле недомогание там какое, башка трещит, например.

– А… – понимающе кивнул Гуляй. – Недомогание… – Он немного подумал. – Иду в кабак.

Фельдшер не выдержал:

– Да что ты заладил: иду в кабак, иду в кабак!

– Сам же спрашивал, – обиделся собеседник, – что делаю.

– Ну, хорошо, – Андрей уступил. – Давай по-другому.

– Давай, – согласился Гуляй.

– Значит, так, когда тебе плохо… – начал было фельдшер, но понял, что повторяется, и в сердцах махнул рукой. – Короче, «скорую» надо вызывать.

Оказалось, что обращаться в «скорую» Вовка не стал бы ни при каком случае, а все недомогания лечил бы сам. Петров только подивился такому дремучему невежеству гостя.

– Я тебя знаю уже почти шесть часов и поэтому вполне компетентно заявляю: ты, Вовка, полный болван!

С этими словами фельдшер отправился в коридор к телефону. Еще никогда в жизни не видел Гуляй, чтобы «скорая» приезжала так быстро. Меньше чем через пять минут машина с красными крестами и вывернутой наизнанку на капоте надписью по-английски «амбуланс» стояла у подъезда дома.

– Трофейная! – довольно сообщил фельдшер, поглаживая выпуклые бока. – Подарок от датских друзей! – тут же объяснил он, заметив недоуменный взгляд Вовки. – Вообще-то гуманитарная помощь до нас не доходит. Мне иногда даже кажется, что там, на Западе, и вовсе не подозревают о существовании этой страны. Но и то, что присылается, оседает по карманам людей, от медицины далеких. Машину пригнал один датчанин, Карстен. Рисковый парень, честно признаюсь, вроде вас с Пашкой. Когда он узнал, что «скорую» хочет присвоить Управление президента, то пообещал сжечь ее на площади перед дворцом в присутствии иностранного журналиста, выписанного сюда специально по этому поводу. Наверху и угомонились. И то, если подумать, зачем им «скорая». Хотя…

Дверца машины открылась.

– Куда едем, дорогой? – обратился к Петрову врач «скорой», словно давно числился его личным шофером.

– Махмуд, – представил Гуляю врача Андрей.

– Знаешь, почему он такой любезный? – зашептал на ухо Вовке фельдшер. – Я его от импотенции спас, и уже давно. Но здесь, к счастью, таких вещей не забывают.

Спирта, правда, Махмуд не дал, но пообещал довезти до точки, где днем и ночью торговали водкой.

– Тяжело будет сделать… – начал он.

Но Петров тут же его прервал:

– Так и мне ж, дорогой, тебя лечить было не просто.

С полчаса поплутав на машине по городским трущобам, они наконец нашли обещанную точку. Еще полчаса ушло на то, чтобы хозяева открыли дверь. Достучавшись и получив на руки бутылку мутной жидкости, Петров довольный вернулся в «скорую».

Дождь давно перестал лить. Мокрые холодные улицы, расчерченные острыми углами перекрестков в шахматное поле, замерли в предчувствии чего-то плохого, что должно было случиться уже сегодня, в крайнем случае, в конце недели, через два-три дня. Город всегда заранее знал о надвигающейся опасности.

Так было в семьдесят втором накануне землетрясения, превратившего в кладбище цветущую новостройку с несколькими тысячами молодых советских семей. В то утро первыми заволновались комнатные животные: собаки, кошки. Не знавшие ни в чем отказа, домашние любимцы превратились внезапно в свирепых фурий. Шипя и царапаясь, оскалившись, обнажая клыки, они рвались вон, на свободу. Внимательным хозяевам такая перемена в поведении их питомцев спасла тогда жизнь. Уцелевшие после катастрофы вспоминали, как бесновались ласточки, испуганно вылетев из гнезд, прилепившихся под крышами домов, и дико стрекотали кузнечики во дворах. Природа кричала разными голосами, заглушая обычный городской шум, а потом вдруг все стихло, словно невидимый дирижер махнул палочкой. Первая волна землетрясения, ее позже оценили в шесть-семь баллов, пришла с севера. Это дало повод досужим домыслам о связи ядерных испытаний и случившейся трагедии. Второй удар оказался еще сильнее. После него начались страшные пожары.

Год назад, накануне мятежа, город опять ощутил неладное. На этот раз первыми приближающуюся опасность почувствовали люди. В один миг столица онемела. Даже назойливые такси, вечно недовольно гудевшие на прохожих, исчезли, как исчезли и сами прохожие. Грохот оружейной канонады – стрекотня автоматных очередей, хлипкое причмокивание гранатометов – медленно вползал в город, и опять с севера. А когда все закончилось, долго в сумерках кружили над окраиной вертолеты, не давая заснуть уставшим и испуганным людям.

«Скорая» неслась вдоль мертвых проспектов и бульваров, пока еще мирных, но уже пустых и безлюдных.

Петров открыл бутылку, и машину заполнил тяжелый запах забродивших дрожжей. Все приложились к горлу, даже водитель сделал глоток. Гуляй пробовал шутить и несколько раз подмигнул девчонке в белом халате, сидевшей напротив, но шутки получались несмешными и пошлыми, а медсестра в конце концов демонстративно отвернулась. Тогда Вовка отобрал у Махмуда бутылку с явным намерением допить ее в одиночестве. Но тут машина остановилась.

Выглянув через окно и не узнав в блеклой многоэтажке жилище фельдшера, Гуляй подозрительно покосился в сторону Андрея.

– Это что, еще одна «точка»?

Петров не знал и в свою очередь вопросительно глянул на Махмуда.

– Мы уже час на вызове, – объяснил врач. – У мужика голова разболелась, вот он в «Скорую» и позвонил. – И добавил уже извиняющимся тоном: – Сам пойми, ну не гнать же потом машину обратно, раз по дороге можно заехать. Я тебя и твоего друга сейчас домой доставлю, подожди, дорогой, очень прошу.

С этими словами Махмуд выпрыгнул из машины и исчез в подъезде. Следом за ним засеменила медсестра, выразительно покачивая бедрами.

– Стильная телка! – вдруг отозвался водитель, неотрывно следя за движением упругого тела под белым халатом.

Андрей и Вовка обменялись многозначительными взглядами. Фельдшер, хотя и был пьян, в душе даже удивился такой несдержанности. Он привык, что местные мужики немногословны в том, что касается противоположного пола. Гуляй, обладавший большим практическим опытом в женском вопросе, наоборот, подобные разговоры любил и не преминул снисходительно заметить:

– Какая ж она стильная-то с такими ногами?

– А какие у нее ноги? – удивился водитель.

– Ты сам, что ли, не видишь?! Кривые!

Гуляй, конечно, соврал. На самом деле ноги у медсестры были слишком длинные и тонкие. При ходьбе на высоких каблуках они как бы выгибались внутрь и терлись друг о друга в коленках. Но Вовка, начав с ног, перешел уже в своих рассуждениях выше, двигаясь по направлению к талии.

– Зад у нее какой-то обвислый и подергивается странно.

– Неправда! – совсем по-детски обиженно насупился водитель.

– Если она тебе нравится, то тогда, конечно, все равно, подергивается зад или нет. С другой стороны, может, как раз она тебе за это и симпатична, – гнул свое Гуляй. – Я вот стал замечать в последнее время, что люблю высоких женщин, и чтоб не ниже меня ростом.

Тут не выдержал фельдшер.

– Да что с такой двухметровой бабой делать? – спросил он.

– А что хочешь! Главное – ее много. Простор, есть где развернуться. Другую тискаешь, крутишь, и так ее поставишь, и поднимешь, а удовольствия никакого.

– Ты ее положить не пробовал?!

– Что толку! Они если лежат, то лежат железобетонно, не шелохнутся: ручки вытянут, пальчики в кулачки сожмут и глаза закатят. Дескать, делай со мной что хочешь. А мне такую и трогать противно.

– Значит, ты бы здесь, Вовка, не прижился, – резонно заметил Петров. – Женщины ихние, они ж тебе до пупа будут!

– Ты зачем наших женщин обижаешь, Андрей? – возмутился водитель.

– Уеду я от вас скоро! – вдруг сказал со злостью фельдшер. – Брошу все к чертовой матери и уеду. Лечитесь тогда сами!

В машине стало тихо. Вовка вернулся к недоконченной бутылке. Шофер закурил.

«Может, на самом деле смотать отсюда? – думал Петров. – Вместе с этими парнями. В России, конечно, бардак, но здесь ведь еще хуже. А там какая-никакая, а все-таки Родина».

Докончить он не успел. Дверь подъезда со стуком распахнулась, и показалась девушка в белом халате. Она сделала несколько шагов в сторону, невидящим взглядом уставившись перед собой. Потом, словно опомнившись, повернулась и медленно, так, как если бы каждый шаг доставался ей с невыносимой болью, пошла по направлению к машине «Скорой помощи». В неярком утреннем свете лицо ее казалось неестественно бледным. Весь внешний вид, внезапно изменившаяся походка делали медсестру похожей на лунатика.

Следом за девушкой из подъезда дома вышел мужчина. С первого мгновения было ясно, что его присутствие здесь не случайно. С расторопностью конвоира он догнал свою жертву и даже взял ее под локоть, чтобы лишний раз напомнить о себе. Медсестра машинально повела рукой, стараясь освободиться. Тогда мужчина чуть сильнее сжал пальцы. Рука безвольно повисла, а из глаз медсестры брызнули слезы.

Вся эта сцена длилась одну-две минуты. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы в «скорой» оценили сложившееся положение.

– Куда делся Махмуд? – шепнул Андрей водителю.

– Не знаю, но он не должен был отпускать ее одну, – бросил через плечо шофер и, открыв форточку, уже обращаясь к девушке, как можно спокойнее спросил: – Что-то забыла, дорогая?

– Тонометр сломался. Пришлось идти за запасным.

Гуляй почувствовал, как облегченно вздохнул рядом Андрей. Голос медсестры слегка дрожал, но он решил, что это ему показалось.

– Запасной тонометр?! – обрадовался водитель и даже разулыбался. – Сейчас мы его найдем в два счета.

– Не надо, я сама, – почти умоляюще попросила девушка. Но, вспомнив о своем строгом спутнике, поспешила поправиться: – Ты не знаешь, где он лежит.

Медсестра приоткрыла дверь в кабину, но тут на ее плечо легла тяжелая массивная ладонь конвоира, властно приказывая остановиться. Губы на мокром от слез лице девушки беззвучно прошептали: «Помогите».

Позже Петров станет уверять, что никогда до сих пор не видел таких бросков. Реакция Гуляя была мгновенной. Он, словно удав, оттолкнувшись, пролетел через салон и одним чудовищным захватом втащил внутрь обоих. Стальные объятия Вовки напоминали гидравлический пресс. Девушка вскрикнула. Мужик за ее спиной дернулся, застигнутый врасплох и раздавленный, дико завращал головой и вдруг захрипел, хватая перекошенным ртом воздух. В следующее мгновение медсестра оказалась на свободе, а ее мучитель валялся на полу.

– Никому не выходить из машины, – предупредил Гуляй. – За ними могли наблюдать из окна.