Приговор приведен в исполнение Зверев Сергей

– Что это вы руки распускаете, молодой человек? Ваши документики… – Упиваясь властью, милиционер держался одной рукой за портупею, а вторую положил на кобуру, болтавшуюся на приспущенном ремне.

– Простите, дома забыл. – Святой вспомнил, что даже не удосужился вызубрить легенду нового паспорта, который ему всучил Бодровский.

– Склероз? – с издевкой спросил кривоногий, делая знаки напарнику. – Придется пройти в отделение. Там освежим память, вспомним адресок, заплатим штраф за вызывающее поведение в общественном месте.

– Какое поведение? – переспросил Святой, отвыкший от милицейского беспредела.

– Злостно нарушающее общественный порядок. – Кривоногий фыркнул, словно закипевший чайник.

– Что я сделал? – недоуменно пожал плечами Святой, не врубаясь в идиотскую ситуацию.

– Выражался…

– Что?

– Нецензурно выражался! – на ходу сочинял кривоногий, одновременно вызывая по рации патрульную машину, курсировавшую в этом квадрате.

Загреметь в каталажку со всеми вытекающими последствиями по воле какого-то косолапого самодура, щерившего редкие зубы в поганой усмешке, не входило в планы Святого. Сделав шаг в сторону, он увлек за собой постового.

– Слушай, друг, давай добазаримся. – Святой выразительно похлопал по карману, намекая на некоторое денежное подношение. – Я девушку встретил, которую лет сто не видел. Неудобно перед знакомой. Понимаешь, брат, уже успел в ресторан пригласить, а тут такой облом!

Святой «косил» под разбитного повесу, прожигателя жизни, хотевшего любыми способами замять конфликт.

Неплохой знаток психологии, он готов был заплатить минутой унижения и энной суммой, но тут не к месту встряла Дарья, принявшаяся размахивать редакционным удостоверением.

– Почему вы обращаетесь с людьми, как с грязью? Прекратите заниматься шантажом и вымогательством! Эка невидаль, человек документы дома оставил. Я могу поручиться за него…

Кривоногий вспыхнул, словно порох, оскорбленный в лучших чувствах скандальным поведением приглянувшейся симпатичной девушки. Напыжившись, милиционер рявкнул что-то нечленораздельное и, забыв о нормах приличия, перешел в контратаку, обращаясь непосредственно к Дарье:

– Может, эта книжечка липовая. Мы таких журналистов пачками сгребаем на улицах… Четвертый, Четвертый, срочно пришлите машину. У нас задержанные. – Матюгнувшись в отключенную рацию, распалившийся патрульный брызгал слюной в шизофреническом припадке: – Разгуливаете по бульварам в юбочках до пупка! Снимаете всяких козлов обкумаренных, а потом топыритесь по подъездам… Ничего, попаритесь в отделении.

Редкие прохожие, среди которых мелькали сомнительные личности, повыползавшие из подворотен, притормаживали, заинтригованные разговором, шедшим на повышенных тонах. Но под взглядом рассвирепевшего колченогого милиционера зрители бесплатного уличного представления сникали и, убыстряя шаг, растворялись в сумраке. Только самые непримиримые противники стражей порядка осуждающе качали головами, выражая свой протест негодующим шепотком:

– Ментура обдолбанная… цепляются к людям без причины.

Игнорируя глухое ворчание прохожих, колченогий вертел в руках удостоверение журналистки, подозрительно косясь на Святого.

– Все-таки придется пройти в отделение для выяснения личности! – бубнил милиционер, принципиально не шедший на уступки.

Увлеченный исполнением служебного долга, колченогий не чувствовал опасности, надвигавшейся на него и напарника с тыла. Двухметровый Гуляй, шедший вразвалочку от приткнувшегося у бордюра «Форда», сменил ритм движения. Он ступал с пятки на носок, разминая ступни перед разбегом. Гуляй оставался в машине, когда Святой пошел за журналисткой, и сейчас наверстывал упущенное, намереваясь предпринять акцию по освобождению командира. Остановившись за спинами милиционеров, он прислушался, вникая в суть конфликта, а затем продолжил разминку.

Святой разгадал намерения приятеля по наклоненному вперед корпусу. Остававшийся вне видимости патруля, Вовка Гуляй хотел ударом со спины свалить колченогого и прямым выпадом сразу же садануть по его напарнику. Мастер рукопашного боя без труда мог «закатать» стражей порядка в асфальт.

– Гуляй! – одними губами шепнул Святой. – Гуляй, отставить! Не сметь…

Зрачки Святого подавали безмолвный приказ бывшему сержанту: «Остановись, не делай глупостей». Поймав взгляд командира белыми от звериной ярости глазами, Гуляй пошатнулся, опуская плечи. Его бугрившиеся мышцами руки повисли. Присоединившись к группе и натянуто улыбаясь, Владимир обратился к милиционеру:

– Здравия желаю… Какие проблемы?.. Мои документы?! Пожалуйста…

Предельно вежливый экс-сержант подмигнул прижавшейся к Святому журналистке. Старший патруля тщательно проштудировал водительские права и паспорт.

– Вы что, адвокат задержанного? – с легкой издевкой спросил колченогий.

– Ага, на общественных началах, – схохмил Гуляй, вкладывая документы в бумажник. – Хочу взять нарушителя на поруки. Послушай, командир, ведь несерьезно человеку вечер портить только потому, что он в другой куртке паспорт забыл.

Непробиваемый упрямец в форме, раздраженный канителью, разводимой все большим количеством людей, выдвинул контрпредложение:

– Ты друг товарищу, страдающему забывчивостью?

– Друг.

– Вот и давай. Садись в автомобиль и смотайся за документами, подтверждающими личность задержанного. Чем быстрее доставишь в отделение, тем скорее отпустим приятеля, – с непоколебимым упрямством заявил колченогий.

А над улицей волнами катился утробный вой сирены. Машина с проблесковым маячком мчалась по бульвару. Подмога патрулю прибыла достаточно оперативно, в корне изменив ситуацию. У Святого с Гуляем хватило бы силенок и прыти смять и уложить на землю патруль и вновь прибывших милиционеров. Ребята вели себя беспечно, вывалив гурьбой из автомобиля. Но один, то ли из-за лени, то ли педантично следуя инструкции, остался сидеть внутри машины, положив на колени автомат.

«Черт, что за нескладуха. Только стрельбы на московских улицах в честь моего прибытия не хватало. Надо паковаться и ехать в отделение. Дарью подставляю, а это скверно! Затеем дерготню, и неизвестно, чем дело обернется!» – подумал Святой, косясь на чернеющий зрачок автомата.

Из двух зол он выбрал наименьшее, зная по опыту, что с офицером договориться проще, чем с рядовым патрульным.

– Володя, я прокачусь в отделение. Отвези, пожалуйста, Дарью домой! – ровным голосом человека, которому нечего бояться, произнес Святой и, опережая конвой, двинулся к машине.

Вслед за ним сквозь разомкнувшийся круг милиционеров рванула Угланова:

– Ты никуда один не поедешь! Еще поизмываются над тобой без свидетелей!

Фраза предназначалась стражам порядка. Выскочив на проезжую часть, Дарья, не дожидаясь приглашения, юркнула в автомобиль, демонстративно хлопнув дверцей. Словно зарядившись энергией от неуемной журналистки, Гуляй, бесцеремонно толкнув колченогого плечом, прогрохотал рифлеными подошвами армейских ботинок по тротуару. Сквозь лобовое стекло Святой видел, как экс-сержант, сражаясь с заедающим замком передней дверцы «Форда», неестественно оживленно шевелил губами.

«Наверняка меня костерит последними словами за то, что я согласился поехать в отделение. Гуляй предпочел бы силовое решение проблемы с кровопусканием, мордобитием и большой шумихой на ночном бульваре. – Святой вспомнил переполненные агрессией глаза экс-сержанта, хищно мерцавшие в сумраке. – В парне накопилось еще с войны слишком много злобы. Если не избавится, эта чертовщина искорежит Гуляю судьбу. Мирная жизнь тяготит парня».

Журналистка, не вполне оправившаяся от шока, вызванного внезапным появлением человека, которому надлежало греться под средиземноморским солнцем, а не пререкаться с милицией, требовательно дернула Святого за рукав.

– Ты совсем очумел, решив вернуться! – заплетающимся от волнения языком прошелестела Дарья.

– Соскучился! – Святой оглушительно звонко поцеловал девушку в щеку.

Милиционер-автоматчик оглянулся с откровенной завистью. Глубоко вздохнув, он снял оружие с колен и поставил автомат между ног.

По дороге красный «Форд-Фиеста», помигавший себе стоп-сигналами, лихо подрезав, обогнал милицейский автомобиль.

Меланхоличный водитель с нашивками младшего сержанта на погонах определил стиль езды лихача словами:

– Со свистом чешет «фордец». На пожар, что ли, торопится?..

…Когда Святого втолкнули в дежурку, там еще продолжался допрос другого задержанного. Стоявшего враскорячку у стенки юношу обыскивали, для острастки постукивая по ребрам резиновой дубинкой.

Старший, пожилой майор, подставив лицо под струю воздуха, идущую от вентилятора, составлял протокол, почесывая ежик светлых волос. Нацарапав в бланке исходные данные, он потребовал, чтобы задержанный подошел к стойке. Кончиком шариковой ручки майор разгреб горку предметов, изъятых у парня.

– «Баян»[13], значит, выбросить успел?! Молодец. Быстрый! – устало произнес старший наряда, командовавший в дежурке. – А упаковочку кетамина заныкал в трусняк. Думал, побрезгует ментура твои яйца щупать… Напрасно, Соколов… Очень напрасно ты нами пренебрегаешь! – тоном старого педагога, отчитывающего закоренелого двоечника, говорил майор. – Не в первый раз встречаемся… Ломки боялся? «Капусты» на дурь нет, вот ты и понадеялся на «авось». Авось пронесет. Прощелкают менты упаковочку – можно будет ночь продержаться в обезьяннике. А если повезет, отпустят на все четыре стороны – раскумариться в парке под звездным небом или в подвале, – вслух рассуждал майор, не обращая внимания на сникшего наркомана, заправляющего рубашку в заношенные джинсы. – Нет у тебя мозгов, сокол драный. Губка вместо мозгов. Мы таких щенят насквозь видим. Без рентгена… Почапаешь ты, Валера Соколов, на зону! – Милиционер вывел аккуратный завиток на бумаге, любуясь своим каллиграфическим почерком.

Юноша, навалившись грудью на деревянную стойку, нервно выкрикнул:

– Лажу порешь, майор! Я больной по жизни! А больных полагается лечить. За хранение нарка не сажают! Впаивай байки лохам. Я свои права знаю!

Невозмутимый дежурный одним междометием ответил на телефонный звонок, отложил трубку и, не вставая со стула, спрятал протокол в облезлый сейф.

– Прессу почитай, Соколов. Скоро Дума закон примет: наркоту на принудительное оздоровление направлять или срок навешивать. Так что суши сухари к предстоящей поездке в санаторий за колючей проволокой. – Налив из пожелтевшего граненого графина воды в эмалированную кружку, способную составить гордость музея народного быта, майор предпенсионного возраста с интересом спросил: – Я смотрю, ты башковитый парень! На чистую химию не подсаживаешься?! Хочется малек подольше протянуть или в кармане голяк?

Откинув со лба сосульки засаленных волос, юноша поколебался: откровенничать ли с представителем власти? Но в облике майора было что-то патриархальное, что-то от сельского священника, напялившего мундир и сменившего церковно-славянский язык на уличный жаргон.

– Бэблы по нулям! – Наркоман вывернул карманы, наглядно подтверждая свою нищету. – Но накрошить ботвы, если припрет, можно в два счета. Я, товарищ майор, не уважаю «химиченных». Подрыгаются лет пять-шесть и от передоза загибаются. Второй момент – ломки у них завальные. Жгутом скручивает. Я прикольного парня знал, так он при ломке язык себе откусил… В натуре! – Юноша умолк, ожидая услышать слова сочувствия.

Майор, заметив перхоть на погонах, принялся смахивать белесые точки прокуренными до желтизны пальцами. Очистив свои знаки различия, он раздраженно крикнул кому-то:

– Ермилов, чай-то будет? Я не чифиря, я обыкновенного чая прошу заварить!

Наконец дежурный обратил землисто-серое лицо с какими-то фиолетовыми глазами к сидевшей на стульях паре. Посмотрев удостоверение журналистки, он перевернул запаянную в пластик карточку, сличил фотографию.

– А в натуральном виде вы гораздо симпатичнее! – отвесил неуклюжий комплимент замордованный работой милиционер. – Дарья Угланова, – по слогам произнес он. – Бойко пишете, но не всегда объективно. Встречаются перегибы, передергивания фактов… – Он собрался преподать азы профессиональной этики только что арестованной девушке, с которой его коллеги не церемонились.

В душе Углановой лопнула пружина терпения. Сорвавшись со стула, она подскочила к деревянному барьеру и впилась наманикюренными ногтями в окрашенную перекладину.

– Почему нас держат в этой кутузке? Мы что, организовали массовые беспорядки, аморально вели себя, если верить дебилу, доставившему нас?!

Святому показалось, что майор поглядывает на Угланову с некоторым уважением. По возрасту немолодой милиционер мог быть уже полковником, а он так и застрял в продвижении по служебной лестнице.

«Жена, наверное, пилит, – подумал Святой. – Обскакали молодые. Засели в министерствах, управлениях. Заставляют по стойке „смирно“ стоять. А ты возишься с шантрапой, мигрень заработал от ночных дежурств. Да и закладывать за воротник в одиночку на кухне любишь. На такой службе легко разувериться в человечестве».

Запальчивую речь Углановой майор слушал внимательно, не перебивая, будто попав на ток-шоу со звездой журналистского жанра.

Дарья квалифицировала действия кривоногого как скотство.

Майор молчал.

Она изобрела страшное, на ее взгляд, ругательство, назвав патрульного полуночным ковбоем, гарцующим по городским улицам.

Майор молчал.

Выплеснув отрицательные эмоции, журналистка облокотилась на стойку и пустила в ход женское очарование:

– Товарищ майор, дело ведь выеденного яйца не стоит. Давайте замнем этот досадный инцидент. Мы с другом уйдем и избавим вас от лишнего бумагомарательства.

– Рационально мыслите! – сказал дежурный. – У меня врачи костный мозоль обнаружили. – Он показал согнутый крючком палец. – Протоколы треклятые… Вас мы не задерживаем, госпожа Угланова. Приносим глубочайшие извинения. – Майор галантно поклонился, показывая розовую проплешину на макушке. – А вот приятель ваш позагорает в отделении.

– Почему? – Вопросы Дарьи пошли по кругу.

– Выражался, не подчинялся требованиям сотрудников милиции, молчит! – выдавал реестр прегрешений мрачневший с каждым пунктом дежурный. – Крученый у вас друг!

«Попытку дачи взятки забыл упомянуть… За подкуп должностного лица тоже статью можно навесить», – подумал Святой, внимательно прислушиваясь к диалогу.

– …Крученый друг! Будем колоть! – неожиданно бодро произнес майор.

Ему подали долгожданный чай, и, вытянув губы трубочкой, дежурный принялся всасывать янтарный, обжигающий напиток, отложив допрос упрямца на потом.

Чаепитие было на руку Святому, тянувшему время. В уме он прикидывал хронометраж трассы от виллы Бодровского до бетонного скворечника участка.

«Гуляй оповестит магната. Позвонит из автомата или чесанет по прямой к Рублевскому шоссе? Кажется, там, в подмосковной Швейцарии, свил гнездышко Платон Петрович…»

Вернувшаяся с переговоров Дарья упала на стул, закрыв ладонями лицо.

– Нет, не могу поверить, что ты вернулся! – прошептала она, положив голову на плечо Святого. – Какого черта ты крался за мной аки тать в ночи? – Устаревший словесный оборот должен был подчеркнуть глупость игры, начатой у подъезда редакции. – Пришел бы домой.

– Разве тебя, неугомонная, застанешь? Пытался надиктовать послание на автоответчик телефона, но он, по-моему, у тебя не фурычит. – Сняв куртку, Святой укрыл зябко сведенные колени журналистки.

– Сломался, зараза, от перегрузок! – вздохнула Угланова. – Меня всю трясет. Ты же на подпольном положении. Амнистии в стране вроде бы не объявляли. – Она вопросительно уставилась в ожидании чуда на безмятежно полулежащего Святого, опирающегося затылком о стену.

– Таганка, я твой бессрочный арестант! – вместо ответа пропел он, разрушая хлипкие иллюзии. – Да, Дарья, странное рандеву получилось. Зря я не поднялся в редакцию. Ведь видел, что окно на втором этаже светится. С охранником лень договариваться было. Соседка у тебя дама общительная. Клюет на мужиков. Напрасно болтушке точные координаты оставляешь… А охранник ничего, молчун. Я, как Мюллер из «Семнадцати мгновений весны», уважаю молчунов! – Святой замолчал, вспоминая стареющую примадонну, высунувшую остренький носик в дверную щель. – Меня, Даша, ностальгия по Родине замучила. Тут пироги крутого замеса с моей помощью выпекать собираются. – Он осмотрел дежурку, взвешивая, стоит ли начинать продолжительную повесть, похожую на арифметическую задачу, где вместо исходных данных одни иксы.

Майор выплевывал застрявшие между зубами чаинки. Наркоман, скорчившись, дремал в клетке, называемой завсегдатаями подобных заведений обезьянником. Еще двое милиционеров стучали костяшками домино, ставя на кон конфискованные сигареты без акцизных марок, отобранные у уличных торговок.

– Не торопится майор. Видно, следователю решил передать по этапу, – определил причину медлительности Святой. – «Следак» только утром придет. С постели его поднимать веских оснований нет. Значит, можно потянуть кота за хвост.

Природная способность схватывать все на лету подсказала Дарье логически правильный вывод:

– Кто-то должен приехать и замолвить словечко? Кто-то очень авторитетный.

– Умница! – усмехнулся Святой, радуясь, что журналистка успокоилась, уняв дрожь.

– Кто?

Нагнувшись к уху Дарьи, украшенному золотой сережкой с каплевидной жемчужиной-подвеской, он сказал:

– Бодровский Платон Петрович!.. Такая фамилия тебе что-нибудь говорит?

Угланова скорчила гримасу:

– Этот жирный кот? Что у тебя с ним общего?

– О-о, это романтическая история. Почти по Жюлю Верну, но без финала и эпилога!..

Помещение дежурки содрогнулось от трели телефонных звонков. Загудел зуммер пульта селекторной связи. Сизые слои табачного дыма, плававшего в душной атмосфере, завихрились хвостами протуберанцев. Майор приник к эбонитовой трубке, покачивая головой, как китайский болванчик. По северо-западному округу столицы все отделения принимали кодовый пароль «Кольцо».

На лестничной площадке тремя пулями в шею был убит предприниматель, спонсировавший праздник милиции в прошлом году. Машину киллеров, номерные знаки запомнил случайный прохожий, и это давало шанс раскрыть преступление по горячим следам.

Дежурный спешно поднимал по тревоге отдыхающих патрульных, снимал печати с оружейных стоек, выдавая автоматы и бронежилеты. Успевал принимать телефонограммы с новыми оперативными данными на преступников.

Вежливо, но непреклонно охваченный деловой лихорадкой майор предложил Святому передислоцироваться в обезьянник.

За решеткой его приветствовал восторженным кличем отошедший от наркотического дурмана юнец:

– Располагайся, бычара. Пятизвездочный отель…

– Захлопни матюгальник! Сядь на жердочку и не кудахтай! – сказал, как отрубил, Святой, смерив наркомана тяжелым взглядом.

В дежурку вбегали и выбегали сотрудники отделения. Суматоха постепенно стихала. Только дежурный бесконечно переключал тумблеры на пульте, надрывал голосовые связки, крича в микрофон с перекрученным шнуром, стряхивал сигаретный пепел, попадая на рубашку стального цвета.

Примостившись у решетки, позабытая стражами порядка журналистка впитывала каждое слово из итальянской одиссеи Святого. Он говорил сжато, опуская кровавые подробности резни на виллетте и последующей разборки у нефтяного терминала. Дарья ахала, округлив глаза и прибавляя совсем не литературные выражения.

Минутная стрелка сделала полный оборот по окружности циферблата настенных часов.

– И Бодровский выпустил тебя за просто так? – переспросила Дарья, когда собеседник привалился плечом к шершавой бетонной стене.

Сомкнув губы, он произнес все, что хотел:

– Чудеса в решете?! Благотворительность в квадрате или чистая шиза!

Не спрашивая разрешения у майора, Угланова закурила, передав сигарету со следами помады на фильтре Святому. Он дымил не затягиваясь, используя сигарету как отвлекающий фактор. Угланова же сосредоточенно изничтожала никотином свои легкие, углубившись в раздумья.

– М-да, – многозначительно хмыкнула она, справившись с лавиной информации. – Нагородили огород… Бодровский, заговор на яхте, лига безутешных родичей, пылающих жаждой мести, и горный старец, засевший в неприступных горах. Компьютерная головоломка. Но ставки велики. В России деньги действительно способны творить чудеса, а у Бодровского их куры не клюют, – подвела первые итоги Угланова.

Отойдя от решетки, девушка принялась расхаживать по отделению под настороженным взглядом майора, давно пытающегося подслушать разговор известной журналистки и неизвестного мужчины. Дежурный втемяшил себе в голову не лишенную резона идею о тонко проведенной операции по внедрению.

«Мужик – подсадная утка! С чего бы это он не говорит, где прописан. Шпиона из себя корчит? Думал схлопотать по рылу, а завтра – бац, статейка о зверствах в отделении номер такой-то, – рассуждал майор, пеленгуя каждый шаг журналистки. – Заточили зуб на органы, шавки газетные. Попробовали бы с наркотами да алконавтами кончеными сутки напролет возиться!»

Разогретый нехорошими предположениями, дежурный грозно рявкнул:

– Сядьте! В глазах рябит от вашей беготни!

Проигнорировав рык, от которого чуть не осыпалась побелка потолка, Дарья продолжала стучать каблучками по истертому линолеуму.

Вторично надрывать глотку майору не пришлось. Входная дверь скрипнула, пропуская респектабельного джентльмена, не вписывающегося в обшарпанный интерьер отделения.

Платон Петрович Бодровский не обманул ожиданий Святого. Его люди явились с максимальной быстротой. Делегация состояла из двух персон. Возглавлял шествие Анатолий. Замыкал – невозмутимый, благоухающий дорогим одеколоном Мопс.

Майор непроизвольно дернулся, привстав над стойкой, и немедленно опустился, не желая ронять свое достоинство перед разодетыми господами, по-хозяйски осмотревшими убогое помещение дежурки.

Анатолий, покосившись на обезьянник, с ходу взял быка за рога, предварительно представившись:

– Господин начальник, отпустите, Христа ради, моего друга! – Телохранитель специально выбрал тон юродивых, намекая на желательность доверительных отношений.

– Но… – пробубнил майор, сделав идиотское лицо человека, от которого ничего не зависит.

– Знаю, уважаемый… Без документов. Молчит, как рыба, – прервал ненужные словопрения магнат. – Вот паспорт! Вот водительские права! Можете проверить по служебной картотеке и в ГАИ… Забыл мой друг бумажник! У…

Тут Анатолий навалился всей тушей на заскрипевшую стойку и с похабной улыбочкой греховодника что-то жарко зашептал на ухо дежурному. Через секунду оба взорвались смехом. Телохранитель хлопал себя по ляжкам, а милиционер, казалось, готов был пуститься танцевать вприсядку.

«Прополоскал мозги менту сочиненной про меня сексуальной небылицей. Люди падки на самую грубую ложь, шитую белыми нитками. Майор скорее всего не поверил. Просто решил не разводить писанину с протоколами». – Святой отступил от прутьев решетки, чтобы постанывающий от смеха дежурный не обрызгал его слюной.

Вставив ключ в скважину замка, майор открыл дверь. Раздвижная часть решетки отъехала, открывая путь из обезьянника. Дорогой к свободе попытался воспользоваться наркоман. Согнувшись, он юркнул в проход, но бывший начеку дежурный зубодробительным ударом отправил юношу в нокдаун. Отлетев, нарк шваркнулся затылком о бетонную стену, из уголка рта вытекла струйка крови.

– Гестаповцы… Архипелаг Гулаг! – принялся клеймить быстрого на расправу дежурного избитый.

Святой вышел из обезьянника.

– Почем нынче свобода? – вполголоса, чтобы не дразнить дежурного, спросил он у Толика.

– Недорого! – тихо процедил телохранитель. – Перебирай поршнями, пока майор добрый. Платон Петрович ждет тебя в машине.

Галантно подставив Дарье руку, Святой, словно жених, ведущий невесту к венцу, неспешно, чинно ступая по вытертому линолеуму, прошествовал по дежурке к выходу.

Они покинули отделение. Дежурный двумя пальцами выудил из-под стопки бумаг грязно-зеленую купюру с портретом тонкогубого старика.

«Жидковато, мудак, отстегнул, – подивился майор человеческой скупости. – Сотку за то, чтобы дружок ночь на нарах не кувыркался? Слабо…»

«Меркурий» Бодровского шелестел шинами по проспектам погруженного в сон города. За американским лимузином (магнат питал слабость к просторным, заокеанского производства средствам передвижения) кильватерной колонной следовали джип с охраной и малолитражка Вовки Гуляя, похожая на букашку, догоняющую стадо сверкающих металлической чешуей динозавров.

– Ну что, Святой, очередной тест дал положительные результаты? – Бодровский, открыв мини-бар, разливал виски по хрустальным стаканам с широким дном. Следуя рецептуре, туда же он добавил содовой воды и несколько кубиков льда. – Завтра вы захотите проверить, как я вытащу вас из следственного изолятора ФСБ? Вытащу… Дюжина чинов службы безопасности отложит заначку на безбедную старость, кто понаглее слетает с любовницами на Канарские острова, а я впишу в графу «расходы» сумму на порядок выше ста долларов.

Платон Петрович подал стакан журналистке, ерзавшей на поскрипывающих кожей сиденьях. Она пригубила виски, и было слышно, как звенел лед, ударявшийся о ее зубы.

– Дарья Ивановна, наш общий друг рассказал вам о предложенном ему контракте?

– Да, – кивнула Угланова, оглянувшись на Святого.

– Я противник впутывания женщин в мужские дела, но ваше острое перо может нам пригодиться. Скоро состоится учредительный съезд лиги. Соберутся очень серьезные и влиятельные люди. Осветите это событие в своей газете. Мы не хотим шумной рекламной кампании, поэтому приглашаем только вдумчивых, ответственных журналистов, способных по достоинству оценить значимость этого форума. Бизнес-элита всерьез обеспокоена распространением наркотиков среди молодежи. Мы будем вкладывать деньги в борьбу с заразой, а не распинаться с трибун и экранов телевизоров, как делают политики, подменяя решение проблемы трепом. Я пришлю вам приглашение на учредительный съезд. – Сделав паузу, Бодровский придвинулся поближе к журналистке: – Что касается миссии, предложенной нашему общему другу, то не стоит предавать огласке столь щепетильное задание. – Слова звучали как предупреждение и как плохо скрытая угроза. – Мы предоставим Святому самому делать выбор. Он-то хорошо знает, что есть закон, а есть справедливость, и эти два понятия слишком часто не совпадают! – Платон Петрович игриво чокнулся с девушкой, не успевшей отклонить свой стакан.

«Меркурий» доставил недавних арестантов милицейского отделения к подъезду дома Углановой, как и попросил Святой.

Блочная пятиэтажка зияла провалами темных окон, за которыми отсыпались люди, чтобы с утра пораньше встать, умыться, позавтракать и отправиться на дачу или другим способом убить выходной день.

Спотыкающаяся, со слипающимися от усталости глазами Угланова, чертыхаясь на каждом шагу, побрела в неосвещенный подъезд, оставив Святого наедине с магнатом.

– Я завтра улетаю в Нью-Йорк. Визит краткосрочный. Постарайтесь денька три не буянить. По возвращении мы займемся судьбой близкого вам человека.

Механизм стеклоподъемника заурчал, поднимая пуленепробиваемое стекло, сантиметр за сантиметром скрывавшее лицо Бодровского.

– Кого? – взволнованно спросил Святой, которому осточертела назойливая забота магната.

Он дернул ручку, пытаясь открыть дверь лимузина. Из узенькой щели раздался сиплый, каркающий смех:

– Всякому овощу свое время…

Окончание фразы Святой не расслышал. Сорвавшийся с места «Меркурий», ведомый опытным шофером, попетлял по узким дорожкам и скрылся за поворотом.

Покуривая в сложенную трубочкой ладонь по привычке, выработанной в спецназе, подошел Вовка Гуляй, до сих пор не высовывавшийся из своего задрипанного «Форда».

– Командир, давай примем предложение Бодрыча. Фартовый интерес! Нам по плечу. Надоело мхом покрываться! – Бывший сержант повертел ладонью, проверяя, не просвечивает ли огонек сигареты.

До Святого не сразу дошел смысл сказанного. Его мозг был занят новой заморочкой, подкинутой гораздым на выдумки воротилой.

– Что? – Он вернулся к действительности.

– Завалим этого наркобарона, как лося, и дело в шляпе. Мы же в таких сечах пулям не кланялись… – Экс-спецназовец выгнул колесом развитую грудную клетку и приложил ладонь к виску, пародируя военное приветствие.

Святой уничижительно потрепал его по щеке:

– Фанатеешь, Гуляй. У тебя с психикой все нормально?

– Крыша пока не едет! – обиженно пробасил тот.

– Когда же тебя этот славянский Ротшильд подцепил на крючок?! – Святой не делился с Вовкой предложением попутешествовать в горы. – Ладно, не тужься! Вижу, что Бодровский успел тебе мозги проканифолить. Значит, согласен стать пушечным мясом?

– Почему мясом? Вставим пистон азиатам, сбагривающим наркоту. Совместим приятное с полезным! – простуженно, хриплым голосом произнес филдоператор.

– Полезное… может быть, а вот приятное… – Святой самым внимательным образом изучил каждую черточку физиономии двухметрового великана. – Как звали у нас в спецназе парней, ловящих кайф от самого кровопролитного рейда? От заданий для камикадзе? Кому никогда и нигде не больно и не страшно?

Экзаменуемый дерзко выпалил:

– Отморозки!

Повернувшись, словно на строевом смотре, Гуляй задел плечом Святого и, ступая строевым шагом, отмаршировал к машине. Запуская движок малолитражки, просевшей под весом его массивного тела, Гуляй осветил фигуру командира фарами.

– Святой! Я остаюсь в резерве! – зычно проревел экс-сержант, проезжая мимо.

Пушистый помазок из шерсти барсучьего хвоста нежно массировал щеки, равномерно распределяя радужную мыльную пену. Крема для бритья в ванной комнате Углановой не оказалось, а вот эту дорогостоящую вещицу какой-то рассеянный любовник позабыл на полке зеркала. Там же в стаканчике со старыми зубными щетками, сохраняемыми Дарьей в соответствии с чудной суеверной приметой, он обнаружил одноразовый бритвенный станок.

Утреннее бритье дисциплинирует. Святой в самых скотских условиях не давал себе поблажки, безжалостно уничтожая щетину. Иногда это вызывало насмешки и обвинения в чистоплюйстве, особенно когда вода была дефицитом. Но он с самурайским упорством совершал утренний ритуал, сделав эту процедуру стабильной, как восход солнца. Кроме обязательного бритья, ничего постоянного в бурно меняющейся жизни Святого не было.

Расправившись с проступившей за ночь щетиной, он выполоскал помазок, закрыл предохранительным футляром лезвие и, смыв остатки пены с лица, принялся искать какой-нибудь лосьон. Полки, шкафчики ванной комнаты ломились от дамской косметики. Плохо ориентируясь на этом парфюмерном складе, Святой переставлял флаконы, тубы с пеной для укладки волос, дезодоранты, знакомые по рекламам, и раздраженно бормотал:

– О боже, да этим добром кордебалет можно забальзамировать! Зачем одной женщине столько косметики?

Запутавшись в изобилии вспомогательных средств дамской красоты, Святой вдруг вспомнил кадры из доброго и по-настоящему смешного фильма «Джентльмены удачи», где воришка, хлебнув шампуня профессорской дочки, выдувает ртом пузыри. Ленту часто крутили в гарнизонном клубе по просьбе офицеров, которым предстояло вести солдат в очередную мясорубку…

Производить опыты над собственной кожей Святой не решился, сочтя, что горячей воды достаточно для приличествующего мужчине макияжа. Чуть не поскользнувшись на влажном кафеле пола (перед ним принимала душ хозяйка квартиры), он вышел из ванны.

Дарья орудовала на кухне, сооружая завтрак на скорую руку. Кухаркой Угланова была никудышной. В шкворчащей яичнице бултыхались осколки скорлупы, а салат из покромсанных на четвертинки помидоров был в самый раз для глотки бегемота. Только банку со шпротами ей удалось открыть ровнехонько по диаметру, не покорежив краев.

– Я голодна, словно ночь напролет занималась любовью, – безапелляционно заявила журналистка, вываливая пережаренную желтково-белковую с вкраплением известковой субстанции биомассу на широкое блюдо. – Налетай!

Дарья с чистой совестью могла отпустить пикантную шутку, потому что ночь они провели раздельно. Никакого борения плоти и разума, как пишут в женских романах, не происходило. Просто, войдя в прихожую, Святой заметил тапочки размера этак сорок четвертого.

– Если переобуюсь, ухажер не расстроится? – спросил тогда Дмитрий.

– От Кости остались, – тусклым вдовьим голосом Угланова произнесла имя погибшего друга. – Надо выбросить, но рука не поднимается. Я постелю тебе в зале, на диване…

Уминая малосъедобную стряпню, Угланова постоянно вскакивала то за солью, то за добавочной порцией, то к закипевшему чайнику. Порывистая в движениях, она метеором носилась по кухне, параллельно делясь сплетнями о сыне Бодровского:

– Обыкновенный московский бамбук! Тусовался по ночным клубам, казино. Менял автомобили и учебные заведения. Тачки долбил о фонарные столбы, а учеба разбивалась о его тупую башку. Бросал вузы. Выставлял папашу на посмешище. Наши репортеры светской хроники встречали Романа Бодровского на фуршетах, презентациях и тому подобное. У мальчика была мания величия. Представлялся как будущий финансовый гений. – Угланова прервалась, чтобы приготовить кофе и заодно прикурить от газа сигарету. – Я видела младшенького в «Метелице»… Крысенок! Предлагал моей подруге продегустировать кокс…

– Что? – Святой, прихлебнув кофе, уже думал, как избавиться от растворимой бурды, не лезшей в горло после божественной «Лавазы», популярнейшего в Италии кофе.

– Кокаин… Кокс – это модно, аристократично и дорого. Нюхают избранные, а народец попроще торчит на игле с «винтом», колеса глотает. Теперь этого свинства в Москве навалом.

– Тогда Бодровский не по адресу посылает. Бригаду в Колумбию снаряжать надо. Добивать меделинский наркокартель! – пошутил Святой, давясь кофе под взглядом изумрудно-зеленых глаз Дарьи.

– Я, Святой, деталей грехопадения мальчика не знаю, не люблю копаться в грязном белье богатеньких. Но опять же по слухам, Рома «заторчал» по-взрослому. Подсел на амфетамины, трахал все, что движется. У «химиков» не эрекция – столбняк! – Угланова сделала неприличный жест, переломив в локте руку. – За месяц до смерти Романа упрятали в клинику. Папаша взял парня в ежовые рукавицы. Врачевали одновременно от зависимости и «сифона»…

– Чего? – Продвинутый сленг Дарьи заставлял недопонимавшего Святого переспрашивать.

– Сифилиса. Подцепил Ромчик венерическую болезнь, но это в наше спидоносное время полбеды! – Мрачная повесть не отражалась на завидном аппетите хозяйки квартиры. Раскрошив хлеб, она вымакивала масло из консервной банки, разбавляя жуткую смесь, которую мог переварить только стальной желудок, четвертой чашкой кофе. – В общем, горбатого могила исправит. Вышел Бодровский-младший из клиники, и понеслась душа в рай. Скандалы, ночные бабочки… Да, совсем забыла, проститутку гробанул в автокатастрофе. Сам сотрясением мозга отделался, а малышке каюк! – Цинизма в Углановой было хоть отбавляй. – Отгулял бамбук быстро. Умер от сердечной недостаточности после того, как вмазал в жилу какую-то дрянь. Закономерный финал, – без тени сожаления подытожила Дарья, убирая со стола посуду.

Щедро плеснув моющего средства на губку, хозяйка драила тарелки и пускала дым кольцами в изувеченный разводами потопа потолок кухни.

Эмансипированная журналистка, презирающая мещанскую тягу к порядку, выплюнула дотлевшую до фильтра сигарету в мойку, забитую картофельными очистками и остатками пищи.

– Дарья! Пора генеральную уборку делать. Тараканы сожрут. – Святой подставил чашку с недопитым кофе под струю разящей хлоркой воды.

– Погоди, Дмитрий! – Длинные пальцы девушки обвили его запястье.

– В чем дело? – Сумрачное выражение лица Дарьи заставило сердце Святого непроизвольно сжаться.

Опустив голову, Угланова уставилась в разошедшийся шов линолеума, заполненный мусоринками.

– Помнишь, в аэропорту ты попросил не оставлять семью майора Василенко. Поддерживать его вдову и все такое прочее. – От сильного волнения девушка кусала губы, теребя пуговицу халата. – Вчера вечером я не стала тебя расстраивать. На меня что-то нашло… – Угланова напряженно улыбнулась, словно положила венок на гроб, и резко вытолкнула из себя: – Ирины Василенко больше нет.

– То есть… – Святого будто саданули кованым сапогом в пах.

– Она умерла. – Слезы покатились по щекам девушки…

По аллеям Котляковского кладбища двигалась похоронная процессия. Музыканты играли не в такт, коверкая траурный марш. Редкая толпа родственников усопшего несла венки за гробом, а над ними кружило воронье.

– Недоноски! Им слон на ухо наступил, – скрежетнул зубами Святой, готовый размозжить фальшивому валторнисту голову его же трубой. – На кой ляд мертвым эта дискотека?

Они стояли у неосевшей могилы.

Деревянный крест. Жестяная табличка. Пожухлые цветы в надтреснутой стеклянной банке…

Командир десантно-штурмового батальона майор Василенко, раненный на площади Грозного, был соседом Святого по палате в Центральном госпитале Министерства обороны имени Бурденко. Знакомство переросло в дружбу «не разлей вода». Битый жизнью, рассудительный десантник надорвал сердце, переживая за пацанов, угробленных на позорной чеченской войне. Инфаркт поразил его вернее, чем пули снайпера. Эстафету дружбы приняла вдова майора – Ирина, оказавшая некогда Святому неоценимую услугу, предоставив убежище и, что важнее, поверив в его невиновность.

Присев на корточки, Святой прикоснулся ладонью к глинистой корочке могильного холмика, образовавшейся от затяжных августовских дождей. Двенадцать роз алели под крестом.

– Дмитрий, помянем. – Суровая, точно монашка, Дарья успела расстелить на скамеечке салфетку, поставить бутылку водки, два одноразовых стакана, высыпать пригоршню конфет и выложить крупные, уродившиеся в этом году антоновские яблоки.

Они выпили под рвущий душу галдеж воронья. Неловко осенив себя крестным знамением, Дарья хрустнула яблоком. Вдруг смутившись – Святой ни к чему не прикоснулся, – положила антоновку на салфетку.

Угланова выплакалась в такси. Алкоголь снял скованность. Девушка говорила с поразительной четкостью диктора вечернего выпуска новостей:

– Ирина перевезла из Саратова дочку.