Куда смотрит прокурор? Звягинцев Александр

Глава 24. Союз четырех

Настоятельно рекомендуем вам не сомневаться в неправильности удержания алиментов.

Из выступления судебного исполнителя

Шкиль как в воду глядел.

Туз, придя домой и едва переодевшись, принялся разоряться по поводу некоторых дружков Василисы, которые уже вконец обнаглели и ведут себя в городе так, будто им все позволено, но они еще не представляют себе, что их ждет, какие кары…

В ответ на эти громыхающие железом и огнем филиппики дочь тихо спросила:

– Пап, а ты помнишь, у меня учительница такая была по химии – Перепелица? Оксана Федоровна. Мы ее еще Оксаночкой звали…

– А что? – спросил враз осевший и осипший Туз.

– Да так. Она, говорили, уехала куда-то… Ты не знаешь, куда?

– Ты к чему это, дочка? – чувствуя, как заломило в висках от ударов пустившегося в галоп сердца, спросил Туз.

– Это правда? – просто спросила Василиса.

– Что? – тихо спросил Туз.

– Ты сам знаешь… Странно как-то, живешь себе, а потом вдруг выясняется, что у тебя есть брат.

И вот тут Туз то ли одеревенел, то ли оледенел. Сознание его и слух вдруг заработали какими-то конвульсиями. Он то слышал голос дочери, то нет. Он то понимал, что она говорит, а то никак не мог сообразить, о чем она толкует… Сын, он ужасно похож на него… Он приехал его искать и чего-то от него хочет… Попал в тюрьму, и если бы не Артур… Почему все эти годы молчал и ничего не говорил?.. Неужели ради нее?..

Кажется, Туз что-то говорил в ответ, что-то объяснял, а потом оказалось, что он лежит на диване и испуганная Василиса пытается влить в него остро пахнущее лекарство. Потом она выключила свет, ушла в свою комнату, но дверь на всякий случай оставила открытой.

Он лежал в темноте и ясно чувствовал, что тело его налилось такой неподъемной тяжестью, что он уже никогда не сможет встать сам. Он думал, что вот сейчас не выдержит сердце, откажет мозг…

Но как-то сам собой, незаметно ужас миновал, сердце стало биться хоть и чрезмерно сильно, но ровно, мысли разлепились одна от другой, и скоро он уже мог думать в привычном порядке. Ужас сменился печалью и странным умиротворением.

Он в подробностях и деталях вспоминал прошлое, нервный, рваный роман с Оксаной. В памяти всплывали встречи, слова, жесты. Как все это объяснить, рассказать Василисе? Оксана всегда и перед всеми чувствовала себя виноватой и неправой, что иногда даже выводило его из себя. А уж о том, чтобы принести Василисе хоть какие-то страдания и тревоги – а они были неизбежны, если бы они решили жить вместе, – Оксана тогда даже думать не могла, ей становилось плохо. А сын? Знал ли он о нем? Если бы захотел, то догадался бы, но… Не то чтобы он испугался, просто Оксана вдруг проявила совершенно необычную для нее хитрость. Сказала, что есть человек, который ее любит и с которым она обретет нормальную жизнь в другом городе, не надо, чтобы они мешали друг другу… Туз своим прокурорским нюхом, конечно, чувствовал, что она хитрит, недоговаривает, уходит от ответов, но был какой-то неудачный период их отношений… Василиса начала по-девчоночьи дурить, и он с облегчением как бы поверил в эту нелепую историю. Хотя откуда у Оксаны мог взяться мужик, если она никого, кроме Туза, и не видела? Он тогда даже разыграл оскорбленное достоинство – ах, мол, так… И потом всегда успокаивал и обманывал себя тем, что у нее есть муж и нечего лезть в чужую семью… Когда узнал через несколько лет, что Оксана живет одна с сыном и бедствует, успокоил себя тем, что сын, видимо, от того самого мифического мужика, о котором она говорила… Он стал слать ей переводы, опять же не желая признаться самому себе, что шлет их, возможно, матери его ребенка… Время от времени в нем вспыхивало желание прояснить все до конца, но все что-то мешало. А потом Василиса развернулась во всю широту своего характера, началась настоящая катавасия с гнусными фильмами и книжками, подо зрительными компаниями… И работа, бесконечная, не отпускающая от себя ни днем ни ночью…

Как рассказать, объяснить все это, думал Туз. Но зато теперь все иначе, кто-то свыше разрубил этот узел, и ему остается только со смирением принять все открывшиеся радости и тягости, которые почему-то теперь казались совершенно не страшны.

И за все это время он ни разу не вспомнил ни Герарда Гавриловича Гонсо, ни Артура Сигизмундовича Шкиля.

Туз забылся только под утро. Когда вошла хмурая, невыспавшаяся Василиса, он посмотрел на нее с ободряющей улыбкой.

– Мы можем поехать туда прямо сейчас? – спросил он. И удивился, как спокойно прозвучал его голос.

– Можем, – сказала дочь, – мы все можем. Ты лучше скажи, как себя чувствуешь? Может, ехать никуда не надо, а лучше вызвать врача?

– Я в порядке, – бодро возразил Туз. И он действительно чувствовал себя вполне пристойно. – И как он тебе показался?

– Братик, что ли? Братишка? – хмыкнула Василиса. – Здоровый парень, весь в нашу породу. И зовут – Ваня. Можно и Жаном звать – одно и то же.

– Ты не сердишься, дочь? – вдруг спохватился Туз.

– Папа, – сурово произнесла Василиса, которая тоже не спала большую часть ночи и прикидывала все возможные варианты дальнейшего развития событий. – Ты, я вижу, совсем рассиропился, как писали когда-то в книжках. Но я должна предупредить тебя сразу: ему не за что любить нас с тобой. Зато, возможно, есть за что ненавидеть. Да-да, только не смотри на меня глазами праведника. Мы с тобой не праведники. Особенно по отношению к нему и к Оксаночке. И кто знает, какие счета выставит он нам с тобой. У него было достаточно времени, чтобы насчитать по полной программе. Ты не знаешь это поколение, а я их вижу в техникуме каждый день. Папа, это тяжелые ребята. От них не стоит ждать снисхождения.

С лица Туза так и не сходило умильно-покорное выражение, все больше и больше раздражавшее Василису. Неужели это просто ревность к объявившемуся братишке, которого он вдруг возлюбил всеми фибрами души, хотя и не видел еще ни разу, подумала она. И вдруг почувствовала, как ей не хватает насмешливой уверенности Артура, его умения чувствовать себя как рыба в воде в любой ситуации и называть вещи своими именами.

– Я хочу его видеть.

Голос Туза по-прежнему звучал возвышенно-страдальчески. Василиса поняла, что с ним произошло что-то серьезное и он уже никогда не будет тем, каким она его знала всю жизнь и любила. Он будет другим, и неизвестно, что она будет испытывать к этому другому человеку.

В машине они молчали, погруженные каждый в свои мысли. Туз незаметно для себя принялся думать об Оксане, пытаясь представить себе, как она сейчас выглядит и какой будет их встреча, теперь ставшая, по его разумению, неминуемой. А Василиса все ни как не могла успокоиться от того переворота, что произошел в отце, от осознания, что теперь не только она единовластная правительница его сердца, но и какой-то Ваня, от которого еще неизвестно чего надо ждать. И результатом этих горестных недоумений сам собой становился вывод: сейчас никого ближе Артура у нее, как выясняется, нет.

Торжественной встречи не получилось. Шкиль, отворявший им ворота, сказал, что Ваня побежал на пруд купаться. Он вообще очень следит за собой и гордится своим тренированным и ловким телом.

Шкиль был доброжелателен, но без заискивания. Известие Василисы, что они хотят приехать, не было для него неожиданным. Не в прокуратуре же на глазах сотрудников встречаться блудному отцу с благоприобретенным сыном? Заметил он сразу и чрезмерную задумчивость Василисы, и некоторую раздраженность, с которой она обращалась к отцу. Ну и, конечно, поразил его сам Туз – воистину за одну ночь он стал другим человеком.

Они прошли в кабинет, Василиса отправилась на кухню готовить кофе, а Шкиль уже совсем было приготовился завести разговор о прискорбном вчерашнем событии в ресторане, как в кабинет влетела испуганная Василиса.

– Артур, у тебя там в чулане кто-то возится!

Шкиль мысленно выругался. Утром он хотел выпустить из чулана Мотю, которого накануне свалил с помощью лошадиной дозы снотворного, и выпроводить его в город до приезда Туза. Но Мотя спал глухо, мертвецки. Пришлось понадеяться, что он проспит еще долго, но, видимо, действие снотворного все-таки закончилось.

Едва Шкиль открыл дверь чулана, как оттуда выкатился взъерошенный Мотя с выпученными глазами и с криком «Ну, блин, сейчас обоссусь на фиг!» ринулся в туалет. К счастью, туалет был свободен, ибо трудно себе даже представить, что произошло бы, если бы его кто-то занимал.

«А может, это и к лучшему, – подумал Шкиль, – сейчас мы и расставим все точки над i».

Он вернулся в кабинет и успокоил Туза и Василису:

– Ничего страшного, просто один наш общий знакомый вчера перебрал и заснул в чулане. Бывает.

И тут в кабинет вошел завершивший все свои неотложные дела Мотя. Оглядев похмельным взглядом всех присутствующих, он удовлетворенно кивнул. А потом гаркнул:

– Здорово, дядя Жан, а ты чего здесь забыл?

Потом он перевел свой взор на Василису и стал изображать своим непослушным лицом немыслимую радость:

– Вася, и ты здесь! Сколько мы с тобой не виделись?

Василиса только рукой махнула в ответ.

– Вот так забывают друзей детства, – жалостливо заканючил Мотя. – А ведь мы с тобой в одной песочнице куличи лепили. В одном детском саду в день Великой Октябрьской социалистической революции стихи читали. В одной школе целоваться учились. А потом еще…

– Артур, его можно остановить? – раздраженно спросила Василиса.

– Сейчас я его остановлю, – пророкотал Туз голосом того самого легендарного прокурора, которого все в городе знали и опасались, и стал угрожающе подниматься из кресла.

– Что, все на одного? – проницательно прищурился Мотя. – Спелись?

– Мстислав, ты думай, что говоришь! – грохнул кулаком Туз.

– А я, дядя Жан, что думаю, то и говорю, – уперся Мотя. – Я что, не вижу, что тут заговор? Слетелись вороны кровь молодецкую пить!

Василиса невольно прыснула.

– У него, видимо, с перепоя мозги спеклись, надо слегка подлечить, – нашел выход из тупика Шкиль.

Он вышел на кухню и тут же вернулся с банкой холодного пива. Он сам открыл ее и сунул Моте. Тот взял ее двумя руками и после слов: «Пиво враг народа, но наш народ врагов не боится», немедленно опорожнил ее до последней капли, ухая после каждого затяжного глотка, будто филин. По лицу его тут же ручьями потек пот. Он рухнул в пустое кресло и блаженно затих.

– Сейчас он очухается, и мы сможем с ним поговорить. А пока, Жан Силович, я введу вас в курс дела…

И Шкиль коротко и четко, как в суде, рассказал о самостийных подвигах Моти. Тот в это время в своем кресле иногда взбрыкивал по-лошадиному головой и вскрикивал: «Атаман!», однако потом снова растекался по креслу…

– Что, Мстислав, это действительно ты сам снимал? Фотографии эти паскудные? – спросил Туз, когда Шкиль замолчал.

– Снимал, – не стал опровергать Мотя.

– И деньги потом вымогал? С родственников и друзей?

– Вымогал? – оживился Мотя. – Нет, дядя Жан, я предлагал вернуть деньги за предоставленные услуги и полученные удовольствия. И вернуть не мне, а перевести на счет в Ташкенте. А вы знаете, какой это счет?

– И какой? – опешил Туз.

– А может, это счет детского дома, а? Или общества воинов-афганцев? Или жертв землетрясения? Вам какой больше нравится? Может, фонд беженцев? Или соотечественников, оставшихся без родины?

«Ну, Мотя, молодец, – не смог сдержать восхищения Шкиль. – Что значит школа и выучка!»

– И снимал! А что с того? Пусть наши богатеи немного поделятся с ограбленным народом. Они, суки, жируют, развратом занимаются, деликатесы жрут, не знают, чем еще свою утробу ненасытную набить, а люди вокруг – бедствуют! А пенсионеры? А бюджетники?

Мотя окончательно вошел в роль и разорялся теперь не хуже, чем оратор на митинге коммунистов.

– Ну да, и Гонсо ты тоже в олигархи записал? – наконец нашелся поначалу опешивший от Мотиной пропаганды Туз.

– А тут другая история, – взвился поймавший вдохновение Мотя. – Если тебе прокурор имя, имя крепи делами своими!

Василиса невольно фыркнула, вспомнив забытый лозунг советских времен: «Если тебе комсомолец имя, имя крепи делами своими». Они весело переглянулись со Шкилем.

– Какой это работник прокуратуры, если его первая попавшаяся коза берет за хрен и ведет в кабак, где вытворяет с ним все что хочет? Нужны нам в прокуратуре такие работники? Я считаю, не нужны.

– Прокуратуру не тронь! – не выдержал Туз. – С прокуратурой есть кому разбираться. Ишь, за прокуратуру он обиделся!

– Да, я такой! – не сдавался Мотя. – Мне и за прокуратуру обидно. И за город наш. И за державу. Вот такой я! Не то что некоторые!

– Да, вижу какой! – сказал несколько обалдевший от такого поворота дела Туз.

– Жан Силович! – пошел ему навстречу Шкиль. – Думается, картина, как говорится, ясна. И сейчас мы вряд ли узнаем что-нибудь новое. Давайте-ка отправим Мотю домой, пусть передохнет, приведет мысли в порядок. Давай, Мотя, поднимайся, я тебя провожу.

– Эх, атаман-атаман! – чуть ли не со слезами воскликнул Мотя. – Я думал, ты… А ты! Какой ты мне после этого атаман? Поношение сокрушило сердце мое, и я изнемог… Ждал сострадания, но нет его… Ждал утешителей, но не нахожу… Выхожу один я на дорогу… Ямщик, не гони лошадей… Чуть помедленнее, кони… Нам собраться – только подпоясаться!

– Пошли, Мотя, – уже строго и нетерпеливо сказал Шкиль. – Не доводи до греха.

– Жил отважный атаман, – затянул было Мотя, но тут же поправился и торжественно сообщил: – Был, да весь вышел!

С этими словами он был выведен Шкилем из дома, и какое-то время его причитания еще доносились уже со двора.

Шкиль вернулся через несколько минут.

– Повезло, как раз машина шла в город, я его и погрузил. Очухается – можно будет нормально поговорить.

О том, что, садясь в машину, Мотя подмигнул ему и сказал: «А здорово мы их развели, атаман!» – он, разумеется, сообщать не стал.

– Вот стервец! – не мог успокоиться Туз. – Стыда ни в одном глазу! А ведь я его с колыбели знаю! Надо с ним что-то делать…

– Я думаю, сейчас его надо просто удалить из города, – рассудительно сказал Шкиль. – Чтобы не маячил тут, не смущал людей и не возбуждал ненужные разговоры. А что касается дел с вымогательством и шантажом, то… Мотя не дурак, он все точно рассчитал. Нет заявлений потерпевших – нет дел.

Туз хотел было что-то возразить, но как раз в этот момент в дверях появился Ваня. Волосы у него были мокрыми после купания, от него так и веяло молодой свежестью и силой.

А Гонсо в это время работал. Проведенные экспертизы полностью изобличали Замотаева в совершенном преступлении, и дело можно было смело готовить к направлению в суд, однако интуиция подсказывала Герарду Гавриловичу, что ставить точку еще рано…

Ожидая попросившегося на допрос Замотаева, он с огорчением думал, что никаких фактов, указывавших на его связь с другими преступлениями, обнаружить пока не удалось. Он искал в сводках сообщения о хищениях в церквях или у священников, но фактически ничего не нашел. Заявлений на сей счет не поступало, было лишь два сообщения о волнениях среди верующих двух районов, заподозривших пропажу икон и церковной утвари, о чем ему сообщили коллеги из областной прокуратуры. Но это были лишь невнятные слухи. И вот это смущало больше всего – Замотаев крал, но почему ни одного заявления? Он что – так запугивал своих жертв? На него это не похоже, не его это стиль…

Ну что ж, нет прямых доказательств, нужно искать способы психологического воздействия или установления контакта с преступником. Туз рассказывал, как он несколько лет назад допрашивал одного мошенника по кличке Погремушка, с которым оперативники бились без всякого толка. Они ему вопрос, а он в ответ плачет, какой он несчастный, сколько несправедливостей пережил, сколько обид видал… Опера его, разумеется, перебивают – ты давай по делу, сопли на зоне разматывать будешь. А он опять в плач. В общем, доставили его к Тузу, а тот накануне на свадьбе гулял, да так, что чуть ли не всю ночь по молодому делу куролесили… Сидит Туз, глаза слипаются, в голове шум, язык как рашпиль, а напротив Погремушка гундосит свою песню про несчастную жизнь и плохих людей, которые ему эту жизнь «спортили». Ну, Туз и решил – пускай Погремушка потрындит, а он чуть в себя придет. Погремушка соловьем заливается, а Туз лишь головой сочувственно кивает, водичку попивает да про холодное пиво думает… Так они час просидели, а потом Погремушка говорит: «Хороший вы человек, душевный, не то что некоторые прочие, которые слова не дают сказать человеческого. Давайте бумагу – буду писать чистосердечное признание, потому что для такого человека мне ничего не жалко!»

Туз водичку допил и протянул Погремушке бумагу и ручку. А потом, глазам своим не веря, смотрел, как Погремушка, высунув от усердия язык, пишет признание и подписывается.

Тут и Замотаева ввели.

Модест Владиленович посмотрел на Гонсо сочувственно и сказал:

– Ну и что же нам делать, Герард Гаврилович?

– Я бы вам посоветовал, но… Не знаю, к каким выводам вы сами пришли, Модест Владиленович. На самом деле человек всегда сам принимает решение, даже когда решать ничего не хочет.

– Это все философия, Герард Гаврилович, а у меня ситуация конкретная. Не только вы тут такой умный, оказывается, есть и другие. Меня вчера капитан Мурлатов навещал. И знаете, что он мне сказал?

– Что же? – встревоженно спросил Гонсо.

– То же, что и вы. Мол, не верит он, что за мной других дел нет. Так что, говорит, колись по-хорошему, пока я добрый, а то я с тобой по-своему разберусь…

– Ну, что ж, – пожал плечами Гонсо. – Капитан Мурлатов при исполнении…

– Ну да, – кривая усмешка скользнула по губам Замотаева, – а то мы с вами не знаем, как он исполняет и что…

– Так от меня вы чего хотите? Чтобы я вас спасал от Мурлатова?

– Ну, Герард Гаврилович, зачем вы так? – укоризненно протянул Замотаев. – Вам это не идет. Я, конечно, понимаю, у вас сейчас неприятности…

Гонсо словно холодной водой окатили.

– Откуда вы знаете?

Замотаев мягко улыбнулся:

– Во-первых, у вас это на лице написано…

Герард Гаврилович вспомнил про свою физиономию, разукрашенную боевыми ранами.

– А во-вторых, следственный изолятор странное учреждение – там все становится известно еще быстрее, чем на воле… В общем, вашему капитану я говорить ничего не хочу. Потому как он грубиян и хам. К тому же я почему-то совершенно убежден, что если я ему расскажу о том, что его и вас интересует, он использует это лишь в своих сугубо корыстных интересах. Признаться вам – другое дело. Вы и честны, и симпатичны мне… Да к тому же мои признания могут помочь вам одолеть свалившиеся на вас неприятности. За успех люди готовы простить и забыть все.

– Спасибо, конечно, Модест Владиленович, но мне кажется, ваше решение продиктовано не столько благосклонностью ко мне…

Замотаев удивленно поднял брови.

– Ваше решение о признании объясняется, как мне кажется, тем, что отец Василий на сей раз взял в вашей душе верх над отцом Антонием.

– Ну, что ж, я в вас не ошибся, уважаемый Герард Гаврилович. Я и сам не смог бы сформулировать изящнее и точнее причины моего выбора… Во день несчастия – размышляй. Вот я и размыслил…

Оказалось, что к сорока годам Модест Владиленович оказался в положении, досконально описываемом выражением «ни кола ни двора», ибо бесплодная его жена завела себе любовника, молодого и наглого, с которым вместе и выгнала его из квартиры. Мало того, и профессии никакой к этому времени у него не было, потому как в годы рыночных катаклизмов он пытался быть бизнесменом, дилером, менеджером и даже коммивояжером, а в результате к сорока годам оказался вольным художником без средств к существованию.

И судьба погнала его пинками туда, где он спасался, когда папа его Владилен впадал в белую горячку, а именно: в одну из десяти городских церквей, куда он и устроился в лучших традициях советских диссидентов старостой. Надо сказать, что Модест Владиленович пребывал в то время в самом отчаянном расположении духа, близком к болезни. Он доводил себя до изнеможения рассуждениями о том, что он тряпка, ничтожество, бездарность. Его вгоняли в бешенство звучавшие отовсюду откровения новых богатеев, что только полный идиот в наше время не может сделать себе состояния. И мысль, что воруют теперь все, кроме дураков, стала его главной идеей. Потому, увидев однажды в кабинете батюшки открытый сейф с деньгами, он, даже не задумываясь, словно по заранее обдуманному плану, сунул их в карман и был таков.

В тот же день он уехал из Лихоманска в Москву, где, лежа на койке в гостинице и прислушиваясь к безумному нервному напряжению этого города-монстра, обуянного дьявольскими соблазнами, увидел совершенно ясно и точно, чем будет заниматься в дальнейшем…

И пошло-поехало… Он приезжал в какой-нибудь российский город, облачался в припасенную рясу и шел в храм, где представлялся священником православного прихода Эстонии или Литвы. В разговоре упоминал о своих высоких знакомствах в среде высшего духовенства, иногда даже принимал участие в службе – занятие, в котором он был настоящим знатоком с детских лет, а к вечеру просился на ночлег к кому-либо из «коллег». Он никогда не крал в самих церквях, только в кабинетах и жилищах священников. Расчет его был безошибочен. Церковники ни разу не заявили в милицию о пропаже. Одни даже мысли не допускали, что облапошил их «коллега». Другие не хотели заявлять, чтобы не допускать милицию в свои тайники, так как больше всего не хотели какой-либо огласки. А еще он не крал в Лихоманске, потому что тут он предавался отдыху и размышлениям.

Модест Владиленович, давно уже оставивший мысли о собственной ничтожности, завел себе тайник, куда складывал самые ценные вещи, и жил в свое удовольствие, выдавая себя за героя нашего времени – удачливого предпринимателя. Украсть панагиар в лихоманском храме ему предложил один московский коллекционер, с которым он постоянно имел дело. По своим каналам коллекционер узнал, что панагиар этот – очень ценный. До революции хранился в домашней церкви одного знаменитого дворянского рода. А в лихоманскую церковь его определили в свое время безбожники-чекисты, выселявшие чуждый элемент из родового имения…

– Ах, Герард Гаврилович, все говорило мне: не укради! Душа протестовала, ум. Нельзя в своем городе это делать. Нельзя брать слишком известные вещи…

– А что же вы изменили своему стилю? Да и к тому же украли прямо из храма? – поинтересовался Гонсо.

– В общем, что вам сказать? Все мы рода лукавого и прелюбодейного, потому я и решил просто украсть. Был уверен, что первый и последний раз. А потом словно какой-то морок на меня нашел. Понимаю, что с панагиаром этим надо бегом в Москву, а сам сижу тут, хожу по врачам, прячу, как дурак, панагиар от вас в речку… А сам все время думаю: а вот интересно, найдут или нет? И не знаю точно, чего я хочу больше – чтобы нашли или нет? Представляете?

– Видимо, совесть в вас еще жива, Модест Владиленович.

– Наверное, и жива… Думаю, отец Василий свою руку протянул.

А потом Замотаев рассказал про свой главный тайник и принялся перечислять совершенные им бесчисленные «изъятия ценностей». Герард Гаврилович записывал и думал, что работа тут предстоит суровая – ведь придется добывать объективные доказательства краж в самых разных городах, расследовать каждый эпизод в отдельности… Тут месяцы понадобятся! А Модест Владиленович, ласково глядя на него, все говорил и говорил.

Глава 25. Дождался!

У меня было две жены – одна юридическая, другая фактическая. Жил я с обеими – по настроению. Потом появилась третья. Для души.

Из выступления обвиняемого

Разбушевавшиеся было вокруг Гонсо скандалы сами собой улеглись, затихли. Прибывшая из прокуратуры области с проверкой комиссия тоже шум поднимать не стала. И в первых числах октября Герард Гаврилович был уведомлен о том, что его направляют на курсы повышения квалификации в Санкт-Петербург, а дело Замотаева, которое он успешно раскрутил, надлежит передать другому следователю. Направление Герарда Гавриловича почти не удивило, он уже почувствовал, что стал после скандала в ресторане с загадочной девушкой Машей как будто лишним человеком не только в прокуратуре, но и в городе. Прямо как Евгений Онегин или Печорин. Туз его не то чтобы избегал, но был слишком занят свадьбой Василисы, а больше всего переездом Вани с его мамой к нему – он в своей квартире остался один, потому как Василиса перебралась жить к Шкилю. Вроде бы уже скоро Туз должен был стать дедом. Мотя Блудаков пропал, словно его и не было.

Капитан-разбойник Мурлатов после всех событий при каждой встрече поначалу радостно, но явно издевательски ухмылялся и интимно шептал Гонсо на ухо: «Ну, Герард Гаврилович, ничего больше не натворили по женской части?» – и беззаботно хохотал при этом. Но не все даже капитану масленица. Почувствовав себя в полной безопасности, Мурлатов потерял обычную осторожность, зарвался и оказался замешан в историю с недружественным захватом одного предприятия и за порочащие сотрудника органов поступки именно по представлению прокуратуры был из милиции уволен. Но тут же оказался начальником службы безопасности банка «Импортэкспортторгстрой», облачился в костюм от Армани и повел себя так, будто в этой должности и родился. Правда, прокуратуру при этом стал обходить стороной, рассудив, что береженого Бог бережет, а гусей дразнят только дураки… Ну как накопает на него тот же Гонсо материалы, да заказематят чего доброго!

Зато Шламбаум, к всеобщему изумлению, переходить за Мурлатовым в банк намертво отказался, хотя тот и звал его с собой. Шламбаум заявил, что так как он «родной сын трудового народа», то мыть ноги кровососущим «эксприаторам» и всяким там «гоп-стоп-менеджерам» не будет «ни под какими коврижками». И отправился на пенсию по инвалидности.

В Лихоманске наступил полный штиль. Как шутили в прокуратуре, унялся Шкиль – и полный штиль. И у Герарда Гавриловича появилось ощущение, что теперь он тут особенно не нужен, что здесь его теперь ничто не удерживает.

Когда до убытия в командировку оставалась всего пара дней, на бульваре, по которому Гонсо бесцельно брел, загребая ногами уже начавшие опадать листья, его окликнули. Герард Гаврилович обернулся и узнал старика Кресало. Рядом с ним стояла девушка. Солнце било Герарду Гавриловичу в глаза, и потому он не сразу узнал Алину из парикмахерской, в которую как-то столь неудачно зашел.

– Товарищ следователь, не узнаете! – восторженно вскричал Кресало и бросился жать Гонсо руку. – А помните, как мы с вами по березам шастали?

– Такое разве забудется? – расхохотался Гонсо.

– А это внучка моя – Алинушка. Та самая…

– Так она ваша внучка! – поразился Гонсо. – Что же вы раньше не сказали?

Алина стояла молча, глядя куда-то в сторону.

– Я, товарищ следователь, когда это происшествие с вами в парикмахерской произошло, ей сразу сказал: «Завтра пойдем к товарищу Гонсо, и он нам все разъяснит в лучшем виде».

– Что же не пришли?

– Да знаете… – заюлил Кресало. – Приболел я тогда, товарищ следователь, пришлось отложить. А там и вы куда-то уехали… Но зато Эльвиру, ее вот начальницу, которая Алину подбивала на вас донос писать, я приструнил! Я этой баламутке объяснил, что к чему! Да так, что она потом к нам и заходить боялась. И барсука этого толстого, Мотьку Блудакова, который Алину склонял на вас жаловаться, тоже отшил как миленького…

– Погодите, Блудаков, что – предлагал тогда Алине на меня жаловаться? – застыл на месте Герард Гаврилович, пораженный вдруг мелькнувшей догадкой о роли Блудакова в парикмахерской истории. Так вот когда еще все началось! Вот когда под него подкопы повели.

– Он, барсучья его душа, – подтвердил дед Кресало. – Но я Алине сразу сказал: не вздумай, внучка, против Герарда Гавриловича что учудить. Он человек порядочный! Каким и должен быть настоящий работник органов!

– Да ладно, – смутился Гонсо.

– Эх, не раскусил я его тогда сразу! – не слыша его, продолжал куковать разгорячившийся Кресало.

– Кого?

– Да Мотю этого!

– Когда тогда-то?

– А когда он меня к вам с этой взяткой на березе послал… Иди и иди, чуть не силком потащил, барсучье сало!

– Так что, – опешил Гонсо, – выходит, и тогда он вас ко мне направил?

– И тогда, – крякнул Кресало. – Как я не допер, что он вас подставить и опозорить имеет в виду?! – сокрушенно сказал он. – Эх, старый пень!

«Это я пень, – подумал Гонсо. – Молодой, но пень. Не распознал такой простенькой подставы! А Блудаков тогда с дружками наверняка в кустах сидел, а потом и папку с документами стащил! Да, дорогой друг и товарищ Гонсо, сделали тебя как младенца. Полная запендя! Именно так охарактеризовал бы данное открытие незабвенный участковый Желваков».

– Эх, – скрепя сердце выдохнул он, – что теперь локти кусать! Все равно уезжаю я на днях.

– Слопали, гады, – ахнул старик Кресало. – Подвели под монастырь!

– Да нет, – поморщился от стариковской горячности Герард Гаврилович. – В Петербург еду, повышать квалификацию. Судя по всему, это мне не помешает.

– В Петербург… Это в Ленинград, значит, – с пониманием произнес Кресало. – Ну что ж, в Ленинград всякий бы рад, да не всякий рылом вышел.

– Ну а вы как, гражданин Кресало, после наших подвигов живете? Самогон уже не гоните?

– Это почему же? – удивился Кресало. И туманно пояснил: – Одно другому не помеха. Как в Библии сказано? Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками… А так как мы самогон из яблок гоним, получается, что одновременно и подкрепляемся, и освежаемся!

– И с кем же вы теперь… подкрепляетесь?

– Как с кем? С Гвоздюком же и подкрепляемся. Мы люди, испытанные временем, нам экспериментов не нужно.

– А спорите о чем? О чем диспуты ведете? Надеюсь, теперь без мордобоя и увечий?

– О Дэне Брауне и Марии Магдалине, – чуть запнувшись, объявил Кресало.

– О ком?! – даже поперхнулся от неожиданности Гонсо.

– Ну, о писателе этом американском, который написал, что Христос в Марию Магдалину влюбился, а потом на ней женился и у них детишки были…

– Ну, Кресало, вы даете! Вы же с дружком комсомольцами были! Наверное, и церкви громили? Над Богом смеялись?

– Я, Герард Гаврилович, по молодости да по глупости много чего наломал. Но церкви никогда не трогал. Как чувствовал – нельзя. А теперь на меня и вовсе просветление нашло.

– Значит, теперь без мордобоя?

– Пока обходились. А что там дальше будет – кто ж его знает? Ибо сказано: не клянись вовсе!

– Да… – задумался Гонсо. – Чудны дела! И о чем же вы спорите со своим Дэном Брауном?

– Ну, могло такое быть, чтобы Христос влюбился, женился да ребятишками обзавелся, или нет?

– Ну, и каковы позиции?

– Я еще до конца не определился. Мне то так кажется, то этак… А Гвоздюк, он упертый, идейный – ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах! Блаженный! Так он до сих пор верит, что Верка только с ним и гуляла, а не с нами обоими ради смеха…

– Да, интересные вы, я смотрю, люди!

– Эх, Герард Гаврилович, дорогой ты мой человек! – вскинулся Кресало, перейдя в возбуждении на ты. – Жалко-то как, что ты уезжаешь! Ну, бог даст, еще свидимся. Я в поликлинику побежал, а Алину тебе оставляю…

И он шустро засеменил прочь.

Герард Гаврилович и Алина остались вдвоем.

– Погуляем? – предложил Гонсо.

– Погуляем, – согласилась Алина.

Пройдя несколько шагов, она вздохнула: