Молчание Апостола Вершовский Михаил
– Нини, я получил твое письмо, и решил, что нам стоит поговорить лично, – Гиммлер, казалось, несколько смущен. – Прошу к столу.
Рейхсфюрер подвел пару к длинному столу, стоявшему перпендикулярно его собственному и указал на стулья, стоявшие ближе всего к его рабочему месту.
– Я наслышан о ваших успехах в науке, доктор Рашер. И, должен сказать, что ценю ваше серьезное отношение к дисциплине. Вы ведь имеете звание унтершарфюрера СС?
– Так точно, господин рейхсфюрер!
– И вы правильно поняли то, почему для членов СС обязательно мое личное одобрение на брак?
– Надеюсь, господин рейхсфюрер.
– Хотелось бы услышать, доктор.
– Одной из главных задач, поставленных фюрером перед нацией, является повышение рождаемости, то есть, увеличение числа представителей чисто арийской расы, детей, которые через пару десятилетий будут осваивать новые земли Рейха.
– Отсюда следует?
– Отсюда следует, господин рейхсфюрер, что брак в Германии не является всего лишь средством удовлетворения половых инстинктов, но служит именно повышению рождаемости. Дети от наших арийских браков, особенно в семьях членов СС должны быть идеально здоровы, ибо в будущем им предстоит делать все возможное и даже невозможное для величия нашего Рейха!
– Дорогой доктор…
– Унтершарфюрер, – уточнил Рашер.
– Дорогой доктор, – продолжал Гиммлер вкрадчивым, почти ласковым голосом, – надесь, вы не обидитесь, получив совет опытного человека. Никогда, понимаете, никогда не поправляйте человека, имеющего чин рейхсфюрера СС.
– Так точно, господин рейхсфюрер! – Рашер вскочил со стула и вытянулся, держа руки по швам. – Надеюсь, вы простите мою оплошность.
– Я уже забыл о ней, доктор. Но меня радует, что вы поступили абсолютно верно и лояльно, обратившись за моим разрешением на брак с фройляйн Диль. Однако здесь мы переходим к менее приятной части нашей беседы. Сколько вам лет?
– Тридцать, господин рейхсфюрер!
– Чудесный возраст. И маленькая просьба: не добавляйте вы мое звание после каждой фразы. Я еще не забыл, что возглавляю СС. Нини, дорогая, прости, что мы на время оставили тебя. Скажи, Нини – не обижайтесь, доктор, но я привык называть Каролину именно так – в конце концов, это и было ее сценическим именем. Итак, Нини, прости невоспитанного солдафона, да, женщин не спрашивают об их возрасте, но все же…
– Мне сорок восемь, господин рейхсфюрер, – упавшим голосом произнесла Каролина Диль.
– Возраст – не преграда для любви! – возгласил Гиммлер и тут же добавил: – чего не скажешь о здоровом потомстве. Вы не считаете, доктор?
Господин рейхсфюрер, – торжественно начал Рашер, – в последние годы я занимался не только онкологией, но и изучением способов повысить возраст, при котором для женщины возможно зачатие и рождение абсолютно здоровых детей.
– И? Каковы результаты?
Рашер повернулся к невесте.
– Нини, дорогая, прошу тебя.
Каролина Диль открыла сумочку и, достав небольшое фото, протянула его Гиммлеру.
– Что это и кто это? – несколько удивленно вопросил рейхсфюрер. – Эту красавицу-шатенку я узнаю сразу, но что это за дитя? Кто этот белокурый ангелочек?
– Это наш внебрачный – увы, все еще внебрачный – сын, Отто, родившийся в прошлом году, господин рейхсфюрер.
– Да? И кто же мать? – не без иронии поинтересовался Гиммлер.
– Вы позволите… – Рашер полез во внутренний карман пиджака, достал сложенный вчетверо лист бумаги и, развернув его, положил на стол перед рейхсфюрером.
Подышав на стекла очков и протерев их платочком, Гиммлер прочитал:
– «Свидетельство о рождении. Отец: д-р Зигмунд Рашер. Мать: Каролина Диль. Выдано и подписано проф. фон Треппером. Фрайбург, 5 мая 1932 г.»
Аккуратно сложив свидетельство, Гиммлер протянул его Рашеру и поднял руки, словно сдаваясь. Он радостно смеялся, любовно рассматривая фотографию очаровательного малыша, и снова смеялся, поглаживая фото. Потом встал по стойке смирно – ту же стойку принял и стоявший напротив него Рашер – и строго произнес:
– Унтершарфюрер Рашер!
– Здесь, господин рейхсфюрер!
– Торжественно объявляю вам в присутствии вашей прекрасной невесты, что я, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, даю официальное одобрение на ваш брак!
Оба эсэсовца – главный и начинающий – салютовали друг другу, выбросив руку вперед и отчеканив: «Хайль Гитлер!»
Уже направляясь к дверям, Рашер был остановлен голосом Гиммлера, проговорившего:
– Официальное уведомление придет на ваш домашний адрес, доктор. И я рассчитываю на пополнение семейства Рашеров!
* * *
Берлин, 2 августа 1932 г.
Охранник с погонами рядового погремел ключами и открыл, наконец, камеру № 43. Повернувшись к Рашеру, который был в своей эсэсовской форме, он сказал:
– Кнопка вызова дежурного, то есть меня, справа от двери, господин унтершарфюрер!
С этими словами охранник вышел, закрыв за собой дверь.
Рашер остался стоять у закрытой двери, раскачиваясь с пятки на носок и всматриваясь в белокурую женщину, забившуюся в самый угол нар и обхватившую подушку обеими руками.
– Ну что же, фрау Митро, думаю, вы убедились, что, играя в огнеопасные политические игры, можно очень серьезно обжечься?
Женщина вытерла глаза, на которые набежали слезы.
– Я не буду спрашивать, что подтолкнуло вас с мужем перебраться с Кипра в Германию, да еще и для того, чтобы затевать здесь коммунистический хаос. Полагаю, все эти вопросы вам уже задавали в полиции. Как и объяснили, что может грозить за подрывную деятельность подобного рода. Да? Нет?
Женщина на нарах отчаянно закивала.
– Но я здесь для того, чтобы облегчить вашу участь. Сейчас, когда наша партия получила большинство мест в Рейхстаге, а фюрер вот-вот возглавит государство, у меня есть к тому возможности. Итак…
Фрау Митро округлившимися глазами с надеждой смотрела на него.
– Я предлагаю вам должность экономки в моем доме, фрау Митро. Что вы на это скажете?
– Без всяких условий?
– Ну, дорогая моя, так не бывает. Любая честная игра ведется по принципу: ты мне, я тебе.
– Что я должна сделать? И что будет с моим малышом?
– Вашего малыша принесут сегодня как обычно на время кормления. А вы… От вас нужно две, нет, три вещи: вы должны покраситься в темный цвет, чтобы меньше походить на немку. Это раз. Второе: вы должны заботиться о малыше и быть его кормилицей. У моей жены, увы, нет молока. И третье: вы должны отказаться от своих прав на ребенка и нотариально подтвердить, что являетесь его кормилицей, по найму, но никак не матерью.
– Нет!!! – Это был вопль самки, у которой отнимали детеныша.
– Тогда… Вашего мужа, товарища Митро, переведут из рабочего лагеря в концентрационный лагерь для подрывных элементов, где симпатизирующий нам персонал очень бысто сделает его инвалидом… или трупом. Уж как получится. Я считаю до трех. Если после слова «три» ответом будет «нет» или просто молчание, мы с вами попрощаемся. С мужем все произойдет так, как я и обещал, а сына… Я сделаю все, чтобы вашего сына забрали в приют. Со временем его воспитают настоящим арийцем, а не бродячим коммунистическим агитатором, как его биологические родители. Верите мне?
Женщина медленно кивнула.
– Что ж, – отчеканил Рашер, – начнем. Раз. – Он сделал небольшую паузу. – Два.
– Да! – закричала женщина. – Да, да, да, будьте вы прокляты!
– Я не советовал бы так говорить со своим будущим работодателем, фрау Митро. Завтра днем я навещу вас с нотариусом, после чего вы покинете это негостиприимное место и переберетесь в большую светлую квартиру, где Отто… Запомните это имя. Моего сына зовут Отто. Где столь дорогой и для вас Отто будет рядом с вами. Это ли не счастье? Добавьте к этому вполне приличную плату за ваш труд – вот вам и желанный коммунизм, за который вы с такой страстью боролись.
* * *
После заключения брака фрау Рашер (Нини взяла фамилию мужа) «родила» еще одного ребенка – прелестную белокурую девочку, которую назвали Брунхильдой. Она отправила фотографию счастливой семьи Гиммлеру, который пришел в такой восторг, что не только посетил их дом лично, но и поместил это фото на обложку пропагандистской брошюры «Эсэсовец и семья». Рашеры стали любимым проектом рейхсфюрера. Он время от времени посещал и Дахау, хотя прочих проблем у него было поверх головы – дело шло к концу войны. В Дахау он интересовался криогенными опытами доктора, которые тот ставил, чтобы разрабатывать методы спасения летчиков «Люфтваффе», сбитых над морем в высоких широтах, работал над кровеостанавливающими средствами для более быстрого заживления открытых ран. Когда становилось туго с бюджетом, деньги по приказу Гиммлера поступали из «Аненербе». Опыты последнего рода были, пожалуй, наиболее садистскими. Рашер проводил различные операции, включая ампутации, даже без местной анестезии, заявляя, что обезболивающие препараты куда нужнее фронту, чем этим отбросам рода человеческого, которые рано или поздно уйдут дымом через трубу крематория. Рашер требовал, чтобы при ампутациях присутствовал и Отто, его «старший сын». Надо сказать, что мальчишка ничего не имел против этого. Зигмунд и Каролина, не говоря уже о тотальной нацистской пропаганде, привили тринадцатилетнему Отто такое отвращение и такую ненависть к евреям, цыганам и прочим недочеловекам, что причинить боль препарируемой лягушке для него было бы более жестоким, чем вживую отпиливать конечность привязанному к хирургическому столу очередному представителю недочеловеков. Нередко Зигмунд давал ему проделывать самые серьезные элементы операций, и, надо сказать, скальпелем и ножовкой Отто орудовал почти профессионально. К подопытным, которые исходили на крик и теряли сознание от боли, Отто не испытывал ни малейшего сочувствия. Дикие вопли его разве что раздражали, и тогда он просил санитаров заткнуть негодяям пасть. Вопли мешали работать.
Частенько, чтобы подогреть в себе ненависть к этим человекоподобным, Отто навещал «селекцию» – участок, куда приходили эшелоны со всей Европы и где шел отбор на тех, кого пускать в расход сразу (старики, маленькие дети, беременные женщины), и тех, кого можно измордовать до смерти на непосильных работах. Там же обычно шел разбор вещей вновь прибывших. Надзиратели и надзирательницы, капо и даже простые работники «селекции» из числа заключенных набивали себе карманы так, что многим хватило на вполне сытую жизнь после войны. Но это Отто не интересовало.
Он шел напитываться ненавистью. Когда эта двуногая мразь вываливалась из вагонов, он всматривался в них, ни в чем не похожих на людей, грязных, вшивых, обросших волосами, с сосульками-пейсами, носатых, с воспаленными глазами – и понимал, чувствовал, что эта мерзость лишь отравляет Землю, сам ее воздух, почву ее, которую они топтали своими грязными ногами, до самых колен вымазанных экскрементами, которыми был переполнен каждый вагон.
Если Гиммлер посещал Дахау все-таки не слишком часто, то его адьютант штандартенфюрер Иоахим Пайпер был более частым гостем, уже потом делая доклады своему шефу и экономя тем самым его время. Медицинские опыты Рашера его, естественно, интересовали, но на ампутациях он старался не присутствовать. Это удивляло Отто: все-таки Пайпер был знаменитым героем войны, отличился и на Западном фронте и даже на Восточном – и вдруг подумаешь, еврей, которому я отпиливаю руку или ногу. А ему хотелось, чтобы Пайпер видел и оценил его искусство и мужество.
Но Пайпер и без того испытывал явную симпатию к Отто, и несколько раз стоял с ним рядом на «селекции», наблюдая за эмоциями мальчишки. (Что немало беспокоило персонал. Ни у кого не возникало желания украсть что-нибудь в нескольких метрах от полковника СС.)
– У тебя есть мечта, Отто? – спрашивал он паренька.
– Я мечтаю вступить в Гитлерюгенд, – отвечал тот.
– Так в чем же дело? – допытывался Пайпер.
– Проклятый возраст. Прошу прощения, господин штандартенфюрер.
– Разве тебе еще нет четырнадцати?
– Мне тринадцать – в том-то все и дело!
– Н-да! Я-то думал, тебе все шестнадцать.
Ошибку Пайпера легко было понять. Отто выглядел значительно старше и крупнее своих лет.
– Ну ладно, дружище, что тебе привезти в следующий раз?
– Побольше жидов – а то пилить становится некого!
И Отто заходился от смеха. Ему нравилась собственная шутка.
Но вот наступил день, когда Земля перевернулась.
Глава 21
Конец марта 1945 г., концлагерь Дахау
Отто слонялся по лагерю, и ноги сами собой вывели его к «селекции». Паровоз как раз подавал небольшой состав – вагонов семь.
– Кто? – спросил он у надзирательницы, Марты. Она была старшей на «селекции», когда разбирались с прибывшими женщинами.
– Жидки из Венгрии. Ну и жидовки тоже.
Работавшие на «селекции» зэки открыли дверь первого вагона – и тут же отшатнулись. Обычная картина. Облако смрада, хлынувшего из вагона, могло свалить с ног кого угодно. Обмотав лица тряпками, рабочие полезли в вагон, чтобы выбросить трупы, хотя люди, не дожидаясь уборки тел, уже прыгали на насыпь, чтобы наполнить легкие хоть одним жадным глотком свежего воздуха. Прыгали и тут же строились в шеренги, повинуясь приказам капо.
И здесь Отто увидел ее. Она стояла в стороне, босая, в тонком ситцевом платье, дрожа от холода – весна весной, но кое-где пятнами еще лежал снег. Темно-русые волосы, рассыпавшиеся по плечам, точеный носик, маленький рот, пухлые губы – и глаза… Глаза, в которых невозможно было не утонуть. Эти глаза смотрели вокруг и, казалось, ничего не видели. Но Отто не мог оторвать от девушки взгляда. Все это, грязь, смрад, вышвыриваемые из вагонов трупы, крики капо и надзирательниц – казалось, все исчезло. Потому что среди всего этого стояла сама Красота. Подобной Отто не видел даже во сне. Он дернул Марту за рукав.
– Да, Отто?
– А эта? – он указал рукой на девушку.
– Что «эта»?
– Она тоже… – Он не смог произнести «жидовка», так не шло ей это слово, так не ложилось на нее. – Она тоже из этих?
– Отто, мальчик мой, да из кого же еще? Сейчас только их и везут.
Решение было внезапным и молниеносным.
– Марта!
– Ну что еще?
– Отведешь ее в душ, нормальный, для персонала, дашь какое-нибудь платье из тех, что почище. Потом приведешь ко мне. Я буду ждать в конюшне, на втором ярусе, на сеновале.
– Че-го? – Здоровенная мужеподобная надзирательница уперлась кулаками в бока. – А отца своего ты не хочешь об этом попросить?
Отто побелел от ярости.
– А ты, мерзавка, не хочешь, чтобы я рассказал своему отцу, какую коллекцию перстеньков, колье и прочих побрякушек ты здесь насобирала? И где они у тебя лежат? Даже если ты их перепрячешь, я знаю тех, кто подтвердит, что я говорю правду. Остальное из тебя выбьют в гестапо, проклятая ведьма!
Ноздри Марты заходили ходуном, слышно было, как она скрежещет зубами от ярости. Рука ее автоматически потянулась к кобуре, за служебным «Вальтером», но она вовремя опомнилась. В таком раскладе она может только подписать себе приговор. Впрочем, возможны расклады и другие… Она вздохнула и изобразила подобие улыбки.
– Ладно, Отто, уймись. Ничего страшного. Глянулась девка, бывает. Тебе, кстати, давно уж пора попробовать, как оно делается. Беги на сеновал, пятнадцать, двадцать минут – и товар я доставлю в лучшем виде, будь спокоен.
Он лежал на душистом сене, дрожа всем телом и считая секунды, которые потом складывал в минуты. Желание настолько распирало его, что он боялся выстрелить потоком спермы еще до того, как эту Красоту (die Schnheit, он так и назвал ее про себя: не красотка, а Красота – да и кем же еще она была?) приведут к нему.
– Эй, любовничек! – раздался снизу голос Марты. И после этого кто-то стал подниматься по стремянке. Да. Это была она. Die Schnheit. Ее волосы еще были влажными, а глаза, полуприкрытые длиннющими и густыми ресницами, светились каким-то потусторонним светом – и не потому, что так уж она хотела того, что ждало ее. Похоже, они так светились всегда.
– Ну, развлекайтесь, детишки, – раздался голос Марты снизу. – А мне работать надо. – И ушла, громко топая сапожищами.
Отто лег на бок, подперев щеку ладонью. Другой рукой он провел по лицу девушки.
– Ты говоришь по-немецки? – спросил он.
– Да.
– Как тебя зовут?
– Андика.
– Красивое имя. Откуда ты?
– Из Будапешта.
Сил для светского разговора у Отто уже не было. Он прыжком встал на колени и рванул старенькую ткань на груди Андики. И, потянув шов, сорвал платье целиком. И увидев ее обнаженной, он ахнул. На такое чудо должно молиться. Но молиться он никогда не умел.
Она, слегка раздвинув ноги, притянула его к себе. Он ни о чем не думал в тот момент: ни о том, что делает она это вовсе не потому, что хочет его. Да, она хочет, очень хочет, но не его. Она хочет жить, она еще так мало жила, и он может быть ее ключиком к тому, чтобы выжить.
Отто дрожал от возбуждения, но не торопился войти в ее тело. Он целовал ее, обцеловывал всю: лицо, шею, небольшие твердые груди и соски, живот и бедра. Наконец, он почувствовал, что больше не может, и ощутив ее движение навстречу, вошел в нее. Вошел – и растворился без остатка. Казалось, исчез весь остальной мир, голоса эсэсовцев и зэков снаружи, урчание машин, свистки паровоза на «селекции». Не было ничего – казалось, не было и его самого, Отто. И, утопая в ней, этой Die Schnheit, он не услышал – не мог услышать – поскрипывающего звука офицерских сапог, поднимавшихся по стремянке.
Но услышала она. И замерла, выскользнув из-под него. Отто развернулся, чтобы увидеть, что же ее напугало – и замер сам. Над ними, привычно раскачиваясь с носка на каблук, стоял гауптштурмфюрер СС доктор Рашер. Он не произнес, а, скорее, прошипел сквозь сжатые зубы:
– Rassenschande!..[67]
И, пнув подростка сапогом, отчего тот откатился метра на полтора от своей партнерши, процедил:
– Я предпочел бы, чтобы ты проделывал это со свиньей.
Расставив ноги, доктор Рашер рассматривал Андику, поджавшую колени и пытавшуюся закрыть обнаженное тело расползающейся тканью старого платья.
– Смазливая мордашка. Немного ж тебе надо.
И, расстегивая кобуру «Вальтера», повторил:
– Смазливая мордашка. Ну, смотри.
И начал пулю за пулей выпускать в ее лицо, которое на глазах близкого к помешательству Отто превращалось в кровавую маску без носа, без глаз, без челюсти. Ноги ее сначаладергались, но после нескольких выстрелов тело обмякло и замерло. Не было больше никакой Die Schnheit. Была лишь изуродованная мертвая кукла, кусок мяса. Пистолет Рашера щелкнул.
– Ну вот, сынок. На тебя, как видишь, не хватило. Ровно в шесть жду в операционной.
И доктор, он же гауптштурмфюрер СС Рашер быстро и ловко спустился по стремянке.
– Благодарю, Марта. И просьба. Пусть это останется между нами.
– Разумеется, герр гауптштурмфюрер!
Когда шаги отца и Марты удалились, и скрипнула закрывающаяся дверь конюшни, Отто, зарывшийся лицом в сено, вскочил на ноги и, не поворачиваясь к тому, что еще несколько минут назад было Андикой, поднял лицо к деревянной крыше и, потрясая кулаками, прокричал, веря, зная, что его слова долетят до адресата:
– Ненавижу! Я ненавижу тебя, Бог! Будь ты проклят, и ты, и творение твое! И я клянусь – я отомщу тебе. Всей своею жизнью – я отомщу!!!
Глава 22
– Нет, друзья, – Айнштайн потянулся за плащом. – Прошу прощения, но здесь уже невозможно дышать. Я поднимусь наверх.
– Пожалуй и я тоже, – сказала Эли.
– Что ж, в таком случае и я, – откликнулся Артур.
На верхней палубе и впрямь было чудесно. Свежо, однако ветра почти не было, как не было и волны. Паром шел ровно, разрезая лазурные воды Средиземноморья. Эли и Артур, не сговариваясь, закурили, встав так, чтобы дым не сносило на Марка. Над их головами прострекотал бело-голубой вертолет с надписью «POLICE» на борту.
Подойдя вплотную к Артуру, Эли негромко произнесла:
– Если это с Патмоса, то нам повезло, что мы не слишком рано.
МакГрегор задумчиво кивнул.
Паром причалил к пристани Скалы, небольшого порта на Патмосе. По выдвинутому транспортному трапу на берег стали съезжать машины, которых, надо сказать, было не слишком много. Большая часть пассажиров сходила по пешеходному трапу.
Оказавшись на берегу, вся троица принялась крутить головами, пытаясь определить, где же находится храм Пещеры: купола православных церквей виднелись на острове и там, и сям.
Артур подошел к боцману, надзиравшему за разгрузкой и поинтересовался:
– Do you speak English?[68]
Тот помотал головой:
– Охи[69]. – И крикнул, подзывая кого-то: – Костас!
К ним подбежал молодой, лет двадцати с небольшим парень в растегнутом бушлате. Боцман бросил пару фраз на греческом, и юноша радостно закивал:
– Yes, yes, I know English![70]
– Отлично, – сказал Артур. – Вы не знаете, как нам дойти до храма Пещеры?
– Храм Пещеры, – повторил молодой человек, и указал рукой вправо:
– Ступени. Вверх, вверх, вверх. И – храм.
– Спасибо, – улыбнулся Артур и достал из кармана банкноту в пять евро. Парень замотал головой:
– No, no! No! Деньги – нет! Вверх, вверх – недалеко. Башня. Крест. Храм.
– Спасибо еще раз, – сказал Артур, и все трое направились к вьющейся вдоль склона скалы лестнице.
Подъем занял минут пятнадцать, и МакГрегор не переставал удивляться тому, что Айнштайн нимало не запыхался, а шел размеренным шагом, словно по тротуару.
Они подошли к храму со стороны, противоположной входу. Обогнув здание, они увидели стоявший на зеленой лужайке накрытый стол с двумя скамьями. За столом сидел тучный человек в полицейской форме, который, воровато поглядывая в сторону храма, налил себе вина из глиняного кувшина и жадно проглотил его, заедая какими-то соленьями. Увидев прибывших, он вскочил и, растегнув кобуру, достал пистолет, который тут же навел на незнакомцев, прокричав что-то по-гречески.
– Советую всем поднять руки, – негромко произнесла Эли.
В этот момент из храма вышел седовласый священник с наперсным крестом, видимо, настоятель, что-то строго сказавший полицейскому. Тот, опустив руку с пистолетом, в кобуру его, однако, не сунул.
Священник приблизился к троице и, вглядываясь в их лица, спросил почему-то по-немецки:
– Sie Sind die Englnder?[71]
Все трое в унисон радостно – в них уже никто не целился из пистолета – ответили:
– Jawohl![72]
– Что ж, – продолжал священник по-немецки, – значит, уже можем говорить. Немецкий вы знаете. Сейчас же прошу закусить чем Бог послал, – он указал на стол.
– Геронда… – полушепотом произнес полицейский, но настоятель просто отмахнулся от него, добавив что-то по-гречески. Толстяк сунул, наконец, пистолет в кобуру.
– Вы немного разминулись, – сказал настоятель, наливая гостям густое красное вино в глиняные стаканы.
– И с кем же? – поинтересовался Артур.
Настоятель быстрым шагом прошел в храм, откуда вернулся с фотографиями, которые выложил на стол. Эли ахнула.
– Какой-то высокопоставленный английский полицейский прилетал с одним из наших офицеров на вертолете из Афин. Разыскивая вас. Кам… Кем…
– Кэмпбелл, – уточнил Артур.
– Да. Комиссар Кэмпбелл. Похоже, вас – всех вас – подозревают в очень серьезных преступлениях.
– Это ошибка, святой отец, – с нажимом произнес Артур. – Все совсем наоборот. Охота идет за нами – и на нас. На меня покушались уже не единожды.
– «Святой отец»… – улыбнулся настоятель. – Вы, должно быть, католик?
Артур кивнул.
– Я просто отец Иоанн, настоятель этого храма. Храм – свят. А вот я – нет. А это наш местный полицейский, Никос Попадопулос.
– Артур, – слегка привстав, представился МакГрегор.
– Эли, – она тоже слегка привстала.
– Марк. Айштайн. – Приподниматься, однако, израильтянин не стал.
Артур и Эли внимательно наблюдали за двумя стариками. Они были почти одного возраста, но почему-то избегали смотреть друг другу в глаза.
– У меня такое впечатление, что они знакомы, – наклонившись к Артуру, прошептала Эли.
– У меня тоже, – признался тот.
Внезапно пузан-полицейский, сидевший до этого молча, разразился страстной речью по-гречески. Отец Иоанн что-то резко возразил ему. Тот, однако, настаивал.
– Что-то не так? – спросил Артур.
– Наш героический Никос хочет немедленно позвонить в управление, в Афины, – пояснил священник. – Сообщить, что вы здесь. И что он вас арестовал.
– Как? Уже? А зачитать нам права? А наручники? – не без иронии поинтересовался МакГрегор. – Но если серьезно, отец Иоанн, для нас это было бы опасно. И не просто опасно. Смертельно опасно. Пока мы на воле, мы можем искать тех, кто так хотел бы расправиться с нами. За этими негодяями уже целая груда трупов. Мы не хотели бы пополнить их число. Вы можете это объяснить Никосу?
– Мне несколько неловко, сын мой… Но, думаю, вы сумели бы объяснить это ему лучше.
– Как? Я же не говорю по-гречески?
– Вы не говорите на одном из греческих, – улыбнулся в бороду настоятель. – Разговорник второго, гораздо более популярного языка, наверняка лежит у вас в кармане.
Артур едва не расхохотался. Эли фыркнула, прикрыв рот ладонью.
– Но вам все равно придется объяснить ему, что нам нужно.
– И что же это?
– Во-первых, его рассказ о том, как все было в ту рождественскую ночь.
– Это не проблема. Я был тут же.
– Да, но и его впечатления тоже. Во-вторых, он может звонить в Афины о нашем визите на Патмос, но не ранее послезавтрашнего дня. И в-третьих, сколько это будет на главном греческом: пять тысяч евро хватит?
– Ни в коем случае, сын мой. Тысячи ему хватит за глаза.
Артур полез в карман, добыл бумажник, достал две купюры по пятьсот евро, положил их на стол и подвинул толстяку-полицейскому. И поразился тому, с какой скоростью они испарились со стола, исчезнув в кармане полицейской формы.
– Отец Иоанн, – обратился МакГрегор к настоятелю, – объясните ему теперь, что нам нужно.
Оба грка – священник и полицейский – заговорили одновременно, и с поразительной скоростью. Потом отец Иоанн кивнул.
– Он понял. Тем более, что вы начали разговор с ним на правильном греческом. – Он улыбнулся. Потом, немного помолчав, рассказал о событиях той страшной ночи.
– Ваш земляк, Кэмпбелл, – добавил настоятель, – убежден, что убийство тех двенадцати было ритуальным.
– Не думаю, – сказал Артур.
– Почему?
– С их спин была снята кожа. Значит, что-то было на коже.
– Татуировка? – предположила Эли.
– Очень может быть.
– Далее. Они искали что-то внутри иконы. Что могло там быть?
– Внутри икон ничего не бывает, – покачал головой отец Иоанн. – Икона пишется на доске. Это ведь не портфель. Что можно положить внутрь?
– Расколоть надвое. Выдолбить углубление. Положить, то, что нужно, – пояснила Эли.
Читать бесплатно другие книги:
