Пока не пробил час Глебова Ирина
– Да, ты бы видел! Они так друг друга любили! Дядя Анатолий всегда был так внимателен к тете Вере, просто пылинки с нее сдувал! Неужели этого страшного человека, убийцу, не поймают?
– Почему же! – Юлик пожал плечами. – Вот приехал из губернского центра следователь, говорят – очень толковый. Значит, за дело возьмутся серьезно.
– А я боюсь! Ведь кого-то опять могут убить… женщину!
– Не бойся, Надюша, тебе ничего не угрожает! Я все время буду рядом с тобой. И – твой дядя, исправник… Он небось тоже обещал тебе защиту? Ему как раз и карты в руки!
– Да, он говорил, что сумеет меня защитить. Видишь, Юлик, какой он замечательный! Жена только что погибла, а он о других переживает.
– Я вижу, ты его любишь. – Юлик глянул искоса, чуть вскинув подбородок. – А он тебя?
Девушка уловила в его интонации настороженность и засмеялась:
– Ты что же, милый мой, ревнуешь? Так ведь Анатолий Викторович – мой дядя. Он и любит меня по-родственному, как будто маленькую девочку. Сам-то он уже… ну, еще не старик, но и не молодой. Тридцать пять лет!
– Наденька, да что ты! – воскликнул Юлик удивленно. – Исправник Макаров всего на восемь лет старше меня. Это значит, и я для тебя – не молодой?
– На восемь? – Надя на минутку задумалась. – Ого, на восемь лет! Ты, Юлик, такой как надо! А Макаров, даже если и не стар, все равно – он мой дядя! И этим все сказано!
– Значит, ты говоришь – он хороший человек? – спросил Юлик уже спокойно.
– Очень! Ты вот не знаешь, а я тебе скажу… Когда ты уже сидел в заключении, но суда еще не было, дядя Анатолий мне как-то признался: «Мне жаль этого парня. И я боюсь – вдруг ошибаюсь, вдруг он не виновен!» Это он мне сам говорил. Видишь, он вовсе не примитивный солдафон – если тебе могло так показаться. Совсем недавно у нас был бал – в честь маминых именин. И тетя Вера тогда маме сказала, а я слышала и запомнила: «Вы все Анатолия знаете только поверхностно. Он такой… многогранный. Может неожиданно всех удивить!»… Она ведь своего мужа знала лучше других, правда? Восхищалась им… И вообще – он умный, начитанный, романсы под гитару поет, танцует хорошо!..
– Как же такого не любить! Ты это хотела сказать?
– Юлик, ты опять? Это уже просто смешно!
– Нет-нет, Надюша, не сердись! На этот раз я совершенно искренне сказал. Я ведь тоже, представь себе, знаю, что он сердечный и справедливый человек.
– Правда? – обрадовалась Надя. – Откуда, Юлик, откуда? Это тайна? Расскажи мне, пожалуйста!
Она чуть ли не прыгала от нетерпения, теребя его за рукав. Ну право же, совсем девочка! Чудная малышка! Юлик не удержался, притянул ее к себе… Но Надя сама прервала поцелуй, и вовсе не из скромности. Любопытство оказалось сильнее.
– Я никому не скажу, милый! Ты меня заинтриговал!
Он засмеялся:
– Ты вообразила бог знает что, а тайны-то никакой и нет. Твой дядя – исправник Макаров – приказал кормить меня из ресторана. Мне об этом рассказал охранник, который меня сторожил. Сказал: «Всех кормят за казенный счет, а для вас лично господин исправник приказал носить еду из ресторана». Я не спрашивал, но уверен, что это его собственная инициатива. Вряд ли из полицейского бюджета отпускают деньги на ресторан, значит, он оплачивал это из своих средств.
Надя радостно захлопала в ладоши:
– Вот видишь, видишь! Он и правда очень хороший, и вы с ним обязательно подружитесь! Ведь скоро вы станете родственниками!
…Так трудно было им расставаться на ночь! Но Юлик проводил Надю до двери ее комнаты, легонько, нежно прикоснулся губами к губам:
– Спокойной ночи, милая…
Он совершенно точно знал: эта девушка станет его только в брачную ночь. Он и сам ни за что не хотел бы иного, потому что это был особенный мир, особенные люди, особенные отношения. Сам он тоже принадлежал к этому миру и радовался возвращению в него.
А ночью Юлику приснился страшный сон. Как будто бы он встал, вышел из комнаты и идет по коридору – бесшумно ступая по мягкому ковру. Идет к комнате Нади. Ему жутко, он пытается остановить себя: «Зачем я иду туда? Не надо, не надо!..» И в какой-то момент он видит впереди себя другую фигуру – мужчина тоже идет к Надиной комнате, тоже крадучись, таясь. Ловкая фигура, очень знакомая. Вот уже подошел к двери, остановился и стал медленно оглядываться… Юлик испугался: сейчас он увидит лицо… Чье? Нет, нет, он не хочет!.. Шарахнулся в пристенную нишу, споткнулся и сел прямо на пол…
В этот миг он проснулся и, как ни странно, в самом деле сидя – только на своей кровати. В комнате уже разливался бледный розовый свет – наступало утро. Юлик распахнул окно, долго дышал свежестью просыпающегося парка. Сон развеялся, как туман, почти забылся. Осталось лишь смутно-тревожное ощущение… Но оно не позволило ему крепко заснуть, и, по-дремав еще пару часов, молодой человек отправился умываться, приводить себя в порядок. Он уже сидел в библиотеке и читал, когда к нему спустилась Надя. Потрепав его по волосам, она тут же сказала:
– Здесь такая романтичная обстановка! Знаешь, я среди ночи проснулась, и мне так захотелось погулять. Я и вышла в сад. А там – от луны все казалось серебряным: деревья, трава, фонтаны. Боже, я такой красоты еще не видала! Так хотелось тебя разбудить, но не могла заставить себя уйти из парка. Гуляла, пока не пискнула какая-то пичуга, и я увидела, что уже встает солнце. Тогда побежала к себе наверх, чтоб со второго этажа увидать рассвет. А потом заснула как убитая!
Юлик глянул на ее счастливое, прекрасное лицо, и сердце у него забилось чаще. От любви… Или от тревоги? Но потом еще один день, наполненный дворцовыми чудесами, совершенно развеял остатки смутных неприятных чувств. А под вечер кучер Степан вез их – уже жениха и невесту – домой, в Белополье.
11
Макаров первым сказал то, о чем Петрусенко тоже думал, но пока помалкивал:
– Я арестовал того, кто казался мне убийцей Савичевой, доказал его вину, отдал под суд. И меня же словно ткнули мордой в… Да еще как ткнули! Чтобы я до самой печенки осознал, какой я дурак!
– Что ж, видимость именно такова. Но я бы не торопился с выводами. Реальность может оказаться сложнее.
Викентий Павлович курил трубку, пуская колечки в открытое окно. Он сидел в кабинете, который ему предоставили в полицейской управе. Когда он только приехал в Белополье, Макаров обрадовался. Крепко пожимая ему руку, сказал:
– Как хорошо, что это вы, господин Петрусенко! Вместе мы быстро найдем убийцу!
Формально исправник был отстранен от дела, настолько сильно задевшего его лично, – таковы правила. Но Викентий Павлович первый понимал, как ценна помощь начальника уездной полиции. Макаров был еще очень угнетен, но внешне подтянут, собран, энергичен. Заметно было, что нетерпение жестоко терзает его, что ему хочется действий, действий!.. И уже через три дня он не мог скрыть разочарования: ему казалось, что Петрусенко слишком долго присматривается ко всему. Теоретизирует, вот как сейчас…
– Главный вопрос, на который я бы хотел иметь ответ: «зачем?»
– А я думал, – усмехнулся Макаров, – вы скажете: «кто?»
– Так сразу «кто?» ответить не получится, это я уже понял. А вот «зачем?» – это очень интересный вопрос. Узнав мотив, узнаем и исполнителя.
– Мне кажется, это кто-то не из нашего города… Человек случайный, приезжий.
– Но, Анатолий Викторович, вы противоречите себе! Как же тогда: «ткнули мордой»?
– Нет! – Макаров упрямо сжал зубы, так что резко обозначились скулы. – Нет, не противоречу! Я ведь арестовал Кокуль-Яснобранского очень быстро, через сутки. Настоящий убийца был еще здесь. Если он и собирался удрать, то после этого успокоился: весь город гудел о том, что убийца пойман. Наверное, тому, настоящему, стало любопытно – чем же все кончится? Он чувствовал себя в безопасности, жил, ждал…
Петрусенко слушал спокойно, но тут удивленно приподнял брови:
– И зачем же, по-вашему, он совершает убийство сразу после суда?
– Да вот за тем самым, что я сказал, а вы повторили – «ткнуть мордой», посмеяться! И боюсь, на этот раз он здесь вряд ли задержался. Понимал: вся полиция на ноги встанет…
Викентий Павлович мягко положил руку на плечо Макарову:
– Эта версия не хуже других. Но я рискну предположить вот что… Убийца – местный, из вашего окружения… может, и не очень близкого, но все же. Савичеву убил не случайно, вашу жену – тоже. Предположим, Вера Алексеевна что-то знала о нем от своей подруги, стала подозревать, чем-то его испугала… Как вам такой поворот?
– Да, логично, – мрачно согласился Макаров. – Но моя жена не имела от меня тайн. И я знаю, что Любовь Лаврентьевна намекала ей на какого-то мужчину. Нет, не так! Не намекала, а просто не отрицала. Знаете, она была молодая вдова, красивая женщина. Слухи так и витали вокруг ее имени – конечно же, насчет любовника. Когда моя Вера расспрашивала Любочку – Любовь Лаврентьевну, – та только посмеивалась и говорила: «Все может быть!» Вот что знала моя жена – ничего больше!
Петрусенко с сомнением покачал головой:
– Я бы не стал так сразу отбрасывать эту версию! Но вот вам другая. Убийца – здешний, человек с больной психикой, попросту говоря – маньяк. Савичева жертва случайная, а вот ваша жена – уже нет. Именно с вами он таким образом вступает в игру, провоцирует.
– А вот здесь, Викентий Павлович, у вас логика хромает!
– Почему же?
– Во-первых, это не может быть маньяк – до сих пор в городе не случалось подобных убийств.
– Все когда-нибудь начинают, совершают преступление в первый раз.
– Предположим! Но зачем же нужно было убивать Веру? Ведь как хорошо все складывалось: арестован другой, осужден, можно жить дальше, без страха. Для заезжего преступника все равно – уехал, и все! Но для местного ошибка следствия – это просто подарок. Живи себе спокойно! А он – вновь на себя внимание! Зачем?
Петрусенко явно наслаждался дискуссией.
– Вы забываете, – возразил он почти весело, – что мы условились: убийца – маньяк! А для таких, даже если он умный человек, главное – собственное непреодолимое желание. Тут они ничего не могут поделать – идут за ним, как лунатики… Впрочем, – Викентий Павлович пожал плечами, – не обязательно убийце быть маньяком. У убийцы почти всегда присутствует мания величия – я сам не раз убеждался в этом. В какой-то момент она проявляется в том, что он торжествует: «Здорово я обманул этих тупиц полицейских! Вон они судят вместо меня какого-то простака, а я ловко ускользнул от правосудия! Как я умен!»… Но потом, когда взоры всех людей обращены на мнимого преступника, когда на суде так живо расписывают кровавое убийство, которое тот якобы совершил, а публика ужасается, – настоящий преступник начинает завидовать и злиться. Наступает момент, когда ему хочется вскочить и закричать: «Это не он, это я все сделал! Я!» Но все же инстинкт самосохранения у него выше тщеславия. Просто сказать об этом он не может. И тогда «говорит» иным способом. Он совершает точно такое же преступление, исключительно чтобы заявить: «Вы все глупцы! Я вас обманул! Я – вот он: умный, неуловимый, жестокий…» Возможно, мы имеем дело именно с таким случаем.
Макаров молчал, обдумывая. Но Викентий Павлович не дал ему долго размышлять.
– А не приходила ли вам в голову мысль о мести? – спросил с интересом. – Наверняка есть в городе люди, которым вы здорово досадили! Такова извечная наша полицейская участь…
Анатолий Викторович вскинул голову:
– Что? Месть? Не-ет, не думал… Впрочем, вот же, право!
Он возбужденно прошелся по комнате и стал напротив Петрусенко.
– Пока вы не сказали – и мысли не мелькало. А теперь вспомнил! Есть один человек… Три года назад я его арестовал, драка была среди мастеровых. Он своим сапожническим ножом порезал другого сапожника, не очень сильно – тот быстро поправился. Но и когда арестовывали, и после суда все кричал о несправедливости, о том, что виноват тот, пострадавший. И угрожал мне… Даже слова его помню: «Будет тебе, шкура, так же плохо! Наплачешься!»
– А где сейчас этот сапожник?
– Как раз недавно вышел из заключения, вернулся в город. Я его недавно встретил, так он отвернулся со злостью.
– Ну вот, – развел руками Петрусенко. – Еще одна версия!
– Три года отсидел, – покачал головой исправник. – Это же небольшой срок, зачем ему вешать на себя убийство? Глупо.
– Ну, во-первых, преступник обычно надеется, что его не уличат и он останется безнаказанным. И потом… Тюрьма с людьми разные вещи творит. Кто-то заречется еще туда попадать, а кому уголовная жизнь въедается в кровь, затягивает. Такому уже ничего не страшно… Видите, Анатолий Викторович, уже несколько версий у нас с вами наметилось. Надо проверять…
Викентий Павлович далеко не все рассказывал исправнику Макарову. Это был не его стиль – посвящать в ход своих размышлений посторонних. А Макаров, несмотря на всю свою заинтересованность, был-таки посторонним – человеком, не включенным в следственную группу. Более того: он был сам среди подозреваемых. Петрусенко видел, что ни самому исправнику, ни знавшим семью Макаровых белопольцам подобное и в голову не приходило. Он прекрасно понимал их, но формально получалось так: Макаров последним видел жену живой, у него не было твердого алиби на время убийства. Той ночью исправник дежурил – его видели и в управе, и в околотках, и на нескольких постах. Но времени никто толком не помнил – все указывали приблизительно. «Что ж, – думал по этому поводу Викентий Павлович. – Подобная небрежность только подтверждает невиновность Макарова. Он – опытный полицейский, уж сумел бы все как следует продумать, организовать себе убедительное алиби».
И потом, Петрусенко ни на минуту не забывал, что расследует не одно, а два убийства, совершенные одним человеком. Если подозревать Макарова в убийстве жены, надо сразу предполагать, что и Савичеву задушил тоже он. А это совершенно противоречит информации о давней и искренней дружбе двух семей… Так что версию о Макарове Петрусенко, конечно, тоже учитывал, но скорее теоретически.
По той же причине – два убийства, а не одно! – он чуть было не отверг версию о мести. Если сапожник по фамилии Синцов имел повод мстить Макаровым, зачем ему убивать Савичеву? Он сказал об этом исправнику, но Анатолий Викторович неожиданно вскинул на него удивленные глаза:
– Так ведь мы тогда его и задержали вместе с Владимиром Савичевым! Совершенно случайно оказались рядом: я был не на службе, а просто проводил время с другом. Как раз Владимир первый и бросился на Синцова, скрутил его! А я потом подоспел и после дело вел… Надо же! Когда вы, Викентий Павлович, сказали о мести, я серьезно не отнесся. А вот теперь… кто знает!
Подобная деталь и правда придавала версии правдоподобность. Но все же Петрусенко сомневался. Уголовный мир он знал хорошо. Мстили эти люди своим гонителям из полиции крайне редко, но все же подобные случаи бывали. Однако убивать жену уже покойного обидчика!.. Такое никакому уголовнику не взбредет на ум! А ведь Савичев к выходу Синцова из тюрьмы уже скончался. Конечно, этого сапожника проверить нужно, но Викентий Павлович почти не сомневался – пустая трата времени.
А вот с кем ему хотелось встретиться, и не просто встретиться, а очень подробно поговорить – так это с бывшим подозреваемым, Юлианом Кокуль-Яснобранским. Если тот и невиновен, все равно – он оказался в самом центре событий! Не может быть, чтобы совершенно ничего не знал, не увидел, не заметил. Или не сумели допросить как следует, или намеренно скрывал. Очень интересно будет поработать с этим молодым человеком! Вот только Викентий Павлович не торопился – хотел собрать побольше сведений, самых разнообразных. Глядишь, что-то и вынырнет такое, от чего можно будет оттолкнуться в разговоре с Юлианом…
Викентий Павлович поселился в небольшой городской гостинице – добропорядочном заведении с несколько консервативной старинной обстановкой. Однако ему нравился этот добротный уют, традиционная кухня гостиничного ресторана. Вечерами он садился за один и тот же отдельный столик у окна, с удовольствием, не торопясь ужинал и спокойно обдумывал все, что узнал за день. Например то, что любовник у Савичевой все-таки был! Об этом он узнал от горничной убитой. Нашел эту пожилую женщину, разговорил ее… Разговорить, расположить к себе Викентий Павлович мог кого угодно. И так повести дело, что собеседник вспоминал даже то, чего, казалось, и не знал. На этот раз он просто не мешал женщине погружаться в приятные воспоминания. Сам же внимательно слушал.
– Когда Любочка первый раз ночевала на той даче, я сразу поняла: что-то случилось!
– Первый раз? – переспросил Викентий Павлович. – Почему?
– Так раньше она туда и не ездила. А начала по весне, еще в марте. Приехала еще до полудня, но сразу объявила, что будет спать. Сказала: «Надо отоспаться», – словно там целую ночь не спала. Села перед зеркалом, волосы распустила, я ее стала расчесывать. А она веселая, смеется, балуется. Я, конечно, спрашиваю, что случилось. А она: «А сама не догадываешься?» Чего же там не догадываться, не маленькая ведь… С тех пор и повадилась ездить в тот дом. От меня не скрывала, что встречается там с кем-то. Говорила: «Я ведь со своим Владимиром совсем забыла, как женщиной быть, а все равно не изменяла ему, пока жив был. Хотя уже и женой не была, а так – сиделкой». И в смех. Оно и правда, муж ее долго болел. Я за Любочку, честно говоря, рада была. Только спрашивала: «Что же ты, замуж за него пойдешь?»
– А она?
– Смеялась: «Ты, Настасья, любопытная слишком!» А потом как-то сказала: «Главное – я получила того, кого хотела. Захочу – и замуж пойду, никуда не денется!»
– И ни разу не назвала его?
– Нет! Мне ведь тоже любопытно было, но – нет. А вот случай один был…
– Интересный, наверное, случай? – осторожно поинтересовался Викентий Павлович. – Раз вы запомнили?
– Запомнила… У Любови Лаврентьевны браслетик был очень красивый – змейка, а на ней – камушков-бриллиантиков видимо-невидимо. Вот она раз, как с дачи вернулась и я помогала ей переодеться, показала мне, что один камень-то остренький. Даже царапнула мне руку и говорит: «Это я тебя слегка, а вот он у меня теперь меченый. Я его сначала случайно задела, но сильно – кровь пошла. А потом мы уже специально еще один надрез сделали, получился крестик. Как раз чуть ниже нательного креста, на груди. Грудь у него почти безволосая, даже странно…»
От нее же, горничной, Петрусенко узнал еще одно. Оказывается, в ту последнюю ночь, после бала у Кондратьевых, Любовь Савичева не собиралась возвращаться в городской дом. И предупредила Настасью об этом заранее: «Можешь до утра, даже до полудня быть свободной. Я ночую на даче». Эта информация расходилась с показаниями провожавших Савичеву, и Викентию Павловичу предстояло с этим разобраться. Впрочем, думать ему еще предстояло над многим. Но когда официант принес ему чашечку горячего шоколада со сливками, он расслабился… Приятный город – Белополье. Викентий Павлович здесь уже бывал. Одно из самых первых его дел было связано с этими местами. Правда, тогда он работал не в самом городе, а в одном из окрестных поместий, но и в Белополье кое с кем встречался. Годы прошли, тех людей уже нет…
Тогда, давно, он думал, что расследует убийство, но, к счастью, оказалось, что убийства не было. А вот теперь – целых два. Что ж, время изменилось: нынче, к 1910 году, прошли войны – с Китаем, с Японией, бунты жестокие страну потрясали. Потому и нравы ожесточились. Впрочем, разве только у нас? Вон в Англии, в доме врача по фамилии Криппен, в подвале раскопали расчлененное тело! Скотленд-Ярд подозревает, что это – пропавшая жена Криппена, актриса. Конечно, там не все еще ясно, предстоит долгая экспертиза. Но Викентий Павлович был почти убежден, что английские коллеги правы: муж убил жену!
12
Госпожа Панина зашла в кабинет издателя «Белопольского вестника» весело, шумно.
– Как у вас здесь интересно, Петр Трофимович! Репортеры бегают, машинки стучат, все разом что-то говорят и, главное, понимают друг друга! Обожаю такую суету! И ведь вы здесь все первыми узнаете – обо всем в мире. Ах, будь я помоложе, пошла бы к вам в репортерши!
Селецкий вежливо встал, подвинул гостье стул:
– Не сомневаюсь, Наина Семеновна, вы стали бы приобретением для газеты! Вы как никто другой умеете узнавать самой первой обо всем, что происходит – ну если не в мире, то в нашем городе – это точно!.. Что привело вас ко мне?
– Хочу дать через вашу газету объявление.
– Что ж, хорошо. О чем будете сообщать?
– Помните мою племянницу, Наташу Рыбальскую? Три года назад она с родителями переехала в Киев… Через две недели у нее помолвка, и она хочет пригласить своих друзей, все-таки сколько лет здесь прожила! Попросила оповестить через нашу газету. Кто помнит ее и пожелает приехать – она будет рада. Так что, Петр Трофимович, помогите составить текст объявления.
Текст они набросали быстро. Панина расплатилась, но уходить не торопилась. Селецкий с самого начала это предполагал и даже догадывался, о чем Наина Семеновна хочет поговорить. Заранее скорчил кислую физиономию – про себя, конечно. И не ошибся: с торжествующим видом Панина сказала:
– Признайтесь, Петр Трофимович, я была просто провидицей! Этот английский доктор, которого вы так расхваливали, все же оказался убийцей своей жены!
Как и все победители, она была доброжелательна, по тону чувствовалось, что готова простить издателю ошибку – пусть только сам в ней признается. Селецкий со скучающим видом пожал плечами:
– Ничего еще не доказано. Труп мог лежать в подвале давно, когда Криппены там и не жили…
Но спорил он вяло, неохотно, и Панина тут же это заметила.
– Да вы и сами не верите в то, что говорите! Что там доказывать! Ведь сбежал же этот Криппен, на следующий же день сбежал, как рассказал полицейским свою фантазию: жена, мол, его бросила, уехала с американцем! Как бы не так, это он со своей любовницей-секретаршей сбежал, испугался, а теперь их ловят по всей Англии!
Селецкий нехотя согласился:
– Этого я тоже не понимаю… Зачем скрываться, прятаться? Оставался бы на месте, никто не стал бы шарить по подвалам!
– В том-то и дело! Когда рыльце в пушку, страх сильнее разума! Но ничего, их обязательно поймают! Попомните мое слово: это Криппен со своей любовницей погубил жену и – в подвал. Ужас какой!
– Однако, – пожал плечами Селецкий, – не ужаснее того, что у нас тут происходит…
– Ах, Петр Трофимович, не говорите! Кто бы мог подумать – в нашем городе, таком тихом, добропорядочном! Какие два потрясения – одно за другим! Я ведь дружила и с Любовью Лаврентьевной, и особенно с Верой Алексеевной… Бедные, бедные!
Госпожа Панина достала платочек, стала промокать глаза и нос. Селецкий не удержался, поддел ее:
– Вы, Наина Семеновна, такая проницательная женщина: отсюда, из Белополья, сразу определили лондонского убийцу. Может, вы поможете приезжему следователю?
Но женщина издевки не почувствовала, совершенно серьезно закивала головой:
– Да-да, я знаю, что у меня необычайная чувствительность к личностям и поступкам! Я не раз первая догадывалась о том, что другие пытались скрыть. Но здесь – нет, не могу даже представить, кто бы мог быть этим душегубом! Но чувствую, кто-то из наших, из своих… Какой ужас! А господин Петрусенко… он такой приятный, милый человек! Но не кажется ли вам, Петр Трофимович, что уж очень простоват?
– Что вы имеете в виду? – удивленно поднял бровь Селецкий.
– Он со всеми знакомится, разговаривает, но почти ничего не расспрашивает об убитых. Вообще, больше молчит, только слушает. Мне кажется, он совсем не похож на сыщика! Глаза все время какие-то веселые… несерьезные!
Селецкий тоже усмехнулся:
– Не скажите, Наина Семеновна! У него отменная репутация, много раскрытых сложных дел. Слышали небось: позапрошлой зимой, в Саратове, поймали того знаменитого душегуба, который убивал женщин?
– Конечно! Все газеты тогда писали!
– Вот господин Петрусенко и поймал его.
– Да что вы, Петр Трофимович! Никогда бы не подумала!
– Внешность, дорогая госпожа Панина, часто обманчива. Так что, думаю, нашему душегубу от сыщика Петрусенко тоже не улизнуть. А я буду первым, кто об этом напишет!
Викентий Павлович и в самом деле перезнакомился уже чуть ли не со всеми именитыми горожанами – знакомыми погибших. С кем-то он встретился на собрании в земской управе, с кем-то – в клубе «Три мельницы», с кем-то – просто на вечерней прогулке в городском саду или в гостях. В редакцию «Белопольского вестника» он приходил сам, листал подшивки газет, просматривал городскую хронику последних лет. Он не афишировал своих следственных действий, но и секрета из них не делал. И в городе все знали, что приезжий следователь вновь зачем-то переговорил со всеми, кого в свое время допрашивали по убийству Савичевой. С ее кучером, например, с прислугой, с теми городовыми, кто обыскивал сад. Хотел встретиться и с молочницей – той, что видела выпрыгнувшего из окна Кокуль-Яснобранского. Многие недоумевали: зачем? Ведь обвинение с молодого человека снято, всем совершенно ясно, что он невиновен! Но следователь Петрусенко особенно любопытным с неизменной улыбкой отвечал:
– Хочу пройти весь путь сначала. Кто знает…
Он только попросил не пугать женщину – не ездить за ней специально. Из прежних допросов было известно, по каким дням в какие дома она носит творог, сметану, молоко. Викентий Павлович решил наутро сам ее встретить. Теперь же направлялся в городской морг: он еще не разговаривал с врачом, который обследовал обеих убитых. Конечно, он читал медицинский отчет. Но Петрусенко любил говорить с людьми сам: как часто в таких беседах открывался неожиданный поворот, незамеченный факт или просто мелочь, на которую не обратили внимания!
Фамилия патологоанатома была Бероев. Еще не встречаясь с ним, Викентий Павлович решил: «Скорее всего, доктор осетин». И не ошибся: высокий, средних лет мужчина был черноволос, чернобород, с характерными крупными чертами смуглого лица. Однако он оказался местным уроженцем уже в третьем поколении, говорил совершенно без акцента, был очень выдержан. Петрусенко особенно интересовался узлом, которым были затянуты удавки. Доктор, когда ему пришлось развязывать уже второй узел – на шее Веры Макаровой, постарался его запомнить. Первый раз, с Савичевой, он волновался, торопился. Второй же раз приглядывался, распутывал медленно. И все равно по-настоящему не запомнил – узел был сложный. Однако он постарался описать его следователю и даже попробовал приблизительно воспроизвести, скатав жгутом бинт.
Во время разговора Викентий Павлович почувствовал, что Бероев хочет ему что-то сказать, но словно сомневается – стоит ли? Петрусенко всегда безошибочно улавливал подобные колебания. Люди часто думают: «Это мелочь, ерунда, следователь только посмеется надо мной». И не понимают, что иногда именно ерунда помогает раскрыть самые запутанные преступления… Доктора надо было подтолкнуть. И Викентий Павлович вдруг спросил:
– Это Савичева или Макарова? То, что вы заметили и о чем хотите мне рассказать?
Наконец-то Бероев проявил свой кавказский темперамент: вскочил, хлопнув в ладоши.
– Как вы догадались! Я поражен! Да, это у Савичевой…
Он открыл белый шкафчик наподобие сейфа, достал бумажный пакет, в каких медики обычно держат корпию. Осторожно, пинцетом достал оттуда пучок волос – собственно, с десяток сложенных вместе волосинок.
– Вот, – сказал неуверенно, – не знаю, имеет ли это значение и может ли чем-то помочь. Они были зажаты в руке мертвой Савичевой.
Бероев рассказал Викентию Павловичу, что, когда Савичеву нашли, ее правая рука была заведена за спину. Наступило уже трупное окоченение, потому рука и при осмотре все время оставалась в таком положении. Лишь когда через два дня покойную разрешили похоронить и он напоследок осмотрел ее еще раз, его внимание привлек сжатый кулак правой, заложенной за спину руки. Он разжал его и нашел между пальцами эти волосы.
– И вы не сказали об этом исправнику? – удивился Викентий Павлович.
– Видите ли… – Бероев был очевидно смущен, – к тому времени преступник уже был арестован, улики так явно указывали на него… Я подумал, что этот клочок волос не имеет никакого значения. Хотя и понял, что убитая, судя по всему, вырвала их, защищаясь, у убийцы… Однако все обернулось совсем иначе, и теперь я думаю, что совершил ошибку. Хотя, Викентий Павлович, я и сейчас не уверен, что это может пригодиться следствию. Нельзя обвинить человека, даже если волосы его будут по виду совпадать с этими. Внешнее сходство еще не есть идентичность.
– Вы совершенно правы. Однако вы сохранили их. Почему?
– Знаете, у меня еще свежо впечатление от блестящего разоблачения доктора Бальтазара из Парижа! Ровно год назад его сравнительное исследование волос позволило найти убийцу. И ведь тогда клок волос тоже был найден в руке жертвы!
– Scientia potentia est! Наука – это сила! – Викентий Павлович улыбнулся.
Он испытывал искреннее уважение к специалистам, которые не позволяли себе погрязать в будничных, сиюминутных делах, а интересовались всеми мировыми достижениями в своем деле. Сам он прекрасно помнил парижское убийство в июле минувшего года: шестнадцатилетняя жертва Жермен Бишон и ее убийца – Розелла Руссо. Следствие уже зашло в тупик, но тут к нему присоединился судебный медик Бальтазар. Вот уже несколько лет он, вместе со своей женой Марсель Ламбер, занимался исследованием волос, найденных на месте преступления. А в руках убитой, в ее сжатых кулаках, как раз и были обнаружены клочья длинных окровавленных волос – белокурых и светло-каштановых. Доктор Бальтазар сразу же сказал шефу Сюрте – французской криминальной полиции – Октаву Амару, что правильнее будет искать не мужчину, а женщину-убийцу. Амар не слишком жаловал судебных медиков и отнесся к этому совету с иронией. И в самом деле: еще не так давно далеко не всегда было можно отличить человеческие волосы от шерсти животного. Но сейчас ученые уже знали, как это делать.
Сам Петрусенко старался всегда быть в курсе последних открытий в криминалистике. Судебная медицина составляла ее главную часть, потому Викентий Павлович многое знал и из этой области. Например, то, что еще в 1863 году немецкий медик Лендер своим исследованием волос, оставшихся на лезвии топора, помог раскрыть жестокое убийство целой семьи – мужа, жены, троих детей и служанки. А в самом конце прошлого века основатель венской школы судебной медицины Эдуард Гофман опубликовал учебник, который содержал главу «Исследование волос». За последние десять лет ученые узнали об этом еще больше. О том, например, что стержень волоса состоит из трех частей: кутикулы, коркового вещества и мозгового вещества. Пигмент, который окрашивает волосы, находится именно в корковом веществе. А вот по клеткам кутикулы как раз и определяется, чьи это волосы – человека или животного, причем по форме клеток можно установить даже вид этого животного.
Довольно быстро специалисты научились отличать волосы мужчины от волос женщины, определять, из какого они места на теле: из бороды, лобка, из-под мышек, вырваны они или сострижены… Волосы, зажатые в кулаках Жермен Бишон, были вырваны: доктор Бальтазар определил это по корням, на которых остались частицы волосяной сумки. То, что это волосы женщины, подтвердила не только их длина, но и средняя толщина волос. И они не принадлежали самой убитой. Когда доктор Бальтазар закончил свои исследования, он сообщил Амару, что готов произвести сравнение волос любой подозреваемой в этом преступлении женщины с волосами, найденными на месте убийства.
Все пять дней, которые ушли на исследование волос, инспекторы Сюртэ делали свое дело, опрашивая подруг убитой, соседей, ее хозяина-любовника. Ведь тело убитой девушки нашли в квартире этого человека по имени Урсель. Как раз к этому времени появились первые интересные и многообещающие сведения, причем именно о женщине. Высокая, полная, с одутловатым лицом, лет тридцати пяти – сорока. Она вышла из подъезда дома приблизительно в то время, которое определили как время убийства. Одета она была как служанка и сказала консьержке, что приходила проведать няню Адель с четвертого этажа. Няня Адель и в самом деле жила в том доме, а подобные посещения прислугой друг друга по воскресным дням были делом обычным. Поначалу полицейские не обратили внимания на этот факт, но вскоре к нему вернулись. Одна из опрошенных служанок рассказала странную историю: недавно неподалеку от того дома ее остановила женщина лет сорока – высокая, полная, с одутловатым лицом. Она просила пойти с ней на квартиру к Урселю: ей нужен был свидетель при получении каких-то денег. Почти такую же историю рассказала инспектору еще одна гувернантка… Если это была одна и та же незнакомка, то она знала и Урселя, и живущую в том же доме няню! Возможно, она и сама когда-то здесь работала? Может быть, даже у самого Урселя?
Именно таким образом полиция обнаружила бывшую уборщицу Урселя Розеллу Руссо. Потом шли долгие выяснения местопребывания этой женщины в момент убийства, того, где она достала деньги, которыми оплатила свои долги, допросы ее и ее сожителя, обыск в квартире. Многое подтверждало ее вину, но окончательным доказательством стала идентификация волос Розеллы Руссо с волосами из рук убитой. Доктор Бальтазар сам приехал к ней на дом, где задержанная находилась под наблюдением полиции. Он взял пробы волос с разных участков головы и поехал к себе в лабораторию. И вскоре имел полное подтверждение того, что в руках убитой Жермены Бишоп остались волосы именно Розеллы Руссо.
Это убийство и это расследование, о которых много писали в газетах, произошли всего лишь год назад. Потому и Викентий Павлович, и доктор Бероев хорошо их помнили.
Бероев достал лупу, и они вдвоем стали рассматривать выложенные на стол волоски. Они были не длинные – сантиметров десять-пятнадцать.
– Мужские? – спросил Бероев.
– Похоже… Но сейчас и женщины стригутся коротко.
– Только не в нашем городе! Я таких не припомню.
Викентий Павлович засмеялся.
– Однако, – сказал он, – и такой вариант нельзя сбрасывать со счетов… Какого же они, по-вашему, цвета?
– Трудно сказать вот так, на глаз, по нескольким волоскам… Этот темнее, а этот светлее.
– Что ж, факт известный: на голове одного и того же человека встречаются волосы разного цвета.
– Знаю, – кивнул доктор. – Надо лбом, висках и затылке могут различаться довольно сильно, хотя в общей массе создают однородный оттенок.
– Вот что, дорогой друг, – сказал следователь решительно. – Я у вас эти волосы забираю, отправлю их в Харьков, в нашу судебно-медицинскую лабораторию. По сути дела, она еще только формируется, но кое-какие исследования уже ведутся – медиками, химиками, серологами. Волосами, правда, заниматься еще не доводилось… Тем более это будет интересно. К тому же я знаю, мы в управлении только-только получили новую книгу, написанную как раз доктором Бальтазаром и Марсель Ламбер: «Волосы человека и животного». Я перешлю вам один экземпляр, когда вернусь в Харьков.
– Буду вам очень благодарен! Но все же, Викентий Павлович, даже если в лаборатории сумеют исследовать эти волосы – что это даст? Ведь для идентификации нужны волосы того, кто подозревается в убийстве! А после того, как оправдали Кокуль-Яснобранского, – такого нет…
Петрусенко небрежно пожал плечами:
– Уж это предоставьте мне. Как знать…
Днем Викентий Павлович зашел в «Три мельницы». Он уже бывал в этом мужском клубе для местной аристократии, ему здесь нравилось. Над входом висело изображение трех водяных мельниц на золотом поле – старинный герб города. Из холла первого этажа с гардеробом ковровая дорожка вела в курительную комнату, затем шли кафе, бильярдная, комната с ломберными столиками, несколько небольших уютных кабинетов для отдыха и общения. Витая лесенка спускалась в подвальное помещение, где был устроен ресторан с изысканной кухней. Широкая лестница поднималась на второй этаж – к библиотеке, читальному залу и нескольким небольшим меблированным комнатам, где можно было остановиться на несколько дней…
Следователь поднялся сразу на второй этаж. Он хотел просмотреть сегодняшние газеты, а потом спуститься в кафе. В библиотеке сидело несколько человек, почти всех он уже знал в лицо. Следователь учтиво поклонился и присел к столику с газетами. И только начал листать, как его окликнули. Мировой судья попросил разрешения присесть рядом.
– Конечно, конечно! – Викентий Павлович подвинул соседний стул. – Прошу вас.
Краем глаза он заметил, что сидевший недалеко, через несколько столиков, фабрикант Матвеев бросил на них ироничный взгляд и насмешливо покривил губы. Судья, в свою очередь, тоже покосился в сторону Матвеева и вдруг попросил:
– Господин Петрусенко, давайте спустимся в кафе! Я угощу вас, поговорим… Здесь не та обстановка!
«Ага, – подумал Викентий Павлович довольно. – Я-то думал, он собирается полюбопытствовать о ходе расследования. А у него есть разговор. Отлично». Разговоры он любил.
Мужчины сошли в кафе, сели за столик. Судья заказал по рюмочке коньяка, турецкий кофе, тартинки. Чувствовалось, что он не знает, как начать.
– Понимаете, – произнес он наконец, – я тоже представитель закона. И закон для меня важнее всего… Даже дружеских уз…
«Это интересно!» Викентий Павлович отхлебнул хороший, крепкий кофе. Он не торопил вновь замолчавшего судью. Тот наконец собрался с мыслями, заговорил быстро:
– С Аркадием Петровичем Матвеевым я давно дружу. Он очень уважаемый в городе человек, да и не только в городе.
– Конечно, – согласился Петрусенко. – Сахарозаводчик Матвеев ведет дело широко, даже за Уралом его знают.
– Ну вот! – Казалось, судья еще больше расстроился. – И все же я должен сообщить вам о своих подозрениях!
– Бог мой! – Викентий Павлович даже отставил чашку. – Уж не хотите ли вы сказать, что подозреваете господина Матвеева в этих убийствах? – И, вспомнив ироничный взгляд Матвеева, догадался: – А он знает о ваших подозрениях?
– Да, я поступил честно, прежде всего поговорил с ним самим! Так прямо и сказал: «Платон мне друг, но истина дороже!»
– Amicus Plato, sed magis amica veritas… – повторил по-латыни Петрусенко исключительно для того, чтобы сдержать улыбку. – Что же вам ответил Матвеев?
– Посмеялся!
– Не говорит ли это о его невиновности? Естественная реакция убийцы, узнавшего, что его в чем-то подозревают, – скрыться. Или убить подозревающего.
Судья, казалось, растерялся.
– Вот как… Так что же, я не прав?
– Расскажите мне все, что собирались, Владимир Васильевич! Ошибаться могу именно я, предполагая определенную реакцию преступника. Она может оказаться совершенно неординарной.
– Хорошо! – Голос у судьи повеселел, и Петрусенко понял: тот был бы рад ошибиться. – В тот вечер, когда мы провожали Любовь Лаврентьевну после приема у Кондратьевых, в тот самый роковой вечер перед ее гибелью… Да! Аркадий Петрович сравнил ее с цыганкой Кармен, а про меня и себя сказал: «Кто из нас Хозе, а кто – Эскамильо?» Потом, когда мы уже ехали в экипаже, он эту тему развил. Пошутил: «Рядом с вами, Любовь Лаврентьевна, каждый хотел бы быть тореадором Эскамильо. Но все же страстная любовь Хозе, до сумасшествия – разве она вас не привлекает?» Савичева тогда засмеялась: «Ведь он же убил Кармен!» – «Да, – сказал Матвеев. – Но умереть за такую любовь разве не сладко?» Любовь Лаврентьевна погрозила ему пальчиком: «Вот вы какой! Опасный!..» Тогда мы смеялись, шутили. А потом, когда ее убили и молодой Кокуль-Яснобранский оказался невиновен, я вдруг вспомнил тот разговор. Какое странное совпадение! Даже страшно стало…
Мировой судья смотрел расстроенно. Ему очень хотелось, чтобы следователь развеял его опасения. Но Викентий Павлович спросил другое:
– Я помню, в показаниях по делу Савичевой есть ваше свидетельство, что ночь убийства вы провели в казино? Вы и господин Матвеев. Верно?
– Верно! Мы, проводив Любовь Лаврентьевну, поехали не по домам, а решили веселиться дальше. Но опять же, вспоминая, я понял одну вещь: в казино я первый, может быть, час видел Аркадия Петровича, а потом уже – нет. Поначалу я об этом и не задумывался, а вот теперь стал вспоминать… Нет, не видел! Там, конечно, несколько залов, я сидел за картами, а он мог быть у рулетки. Но все-таки я его не видел.
Он выжидательно смотрел на Петрусенко. А тот, помолчав, неожиданно задал странный вопрос:
– Скажите, а какой цвет волос у Матвеева? Русый? Каштановый? Я не приглядывался…
13
Наутро Викентий Павлович поджидал молочницу у дома, куда она заносила свой товар в последнюю очередь, потом шла на рынок. Он сидел на скамеечке напротив небольшой усадьбы. В этот ранний час уже было тепло и солнечно, в саду вовсю щебетали птицы. После нескольких непогожих дней вновь вернулась прекрасная летняя погода. Что ж, так и должно было быть: еще даже июль не закончился… Петрусенко наслаждался и теплым утром, и птичьим гомоном, да и просто минутами беззаботного отдыха – не так уж много выпадало их в последнее время. Он ведь думал, что удастся время от времени ездить домой, в Харьков, – сколько там ехать-то! А вот нет же – один неожиданный поворот расследования тянул за собой другой, один разговор наводил на следующий. Все оказалось так плотно притертым друг к другу – не отвлечешься! Приходилось только писать домой письма…
Викентий Павлович увидел, как молодая селянка вошла во двор, поговорила на крыльце с вышедшей к ней горничной или кухаркой и расторопно зашагала обратно. Она была статной, крепко сбитой, в беленькой косынке-хустке и длинной юбке-спиднице. Так и просилось на ум словечко «молодуха»! Он учтиво приподнял шляпу, вставая ей навстречу, представился и сказал, что хочет поговорить.
– Наталья Петровна, – начал было Петрусенко, но женщина замахала руками, весело смеясь:
– Да какая же я Петровна! Все Наталкой кличут, и вы, барин, так зовите!
– Хорошо. Так вот, Наталка, сделай милость, припомни все, что ты знаешь о покойной Савичевой. Ты ведь носила еще с весны ей молоко, творог, ну, сама знаешь, – так? Два раза в неделю, с утра пораньше. Неужто за все это время ни разу никого там не встретила?
– Никого, господин следователь, никого, видит бог! Даже колясочки какой у крыльца никогда не видала. Да только все равно думаю я, что гость какой-то у покойной Любови Лаврентьевны бывал!
– Почему ж ты так думаешь?
– Так ведь я тоже баба! Замужем два года, а до того со своим Василем долго гуляли… А Любовь Лаврентьевна мне с самого начала не велела в дом заходить: позвони, говорит, в колокольчик да на крыльце товар и оставь. Я уж говорила – она мне наперед платила за весь месяц. Кроме нее, никто так не делает, вот и понятно, что не хотела она, боялась, как бы я кого не увидала в доме-то!
– И что ж, не видала?
– Ни единого разочка!
– А любопытство-то не мучило?
– Ну вот еще! – Молочница с деланым негодованием покачала головой. – К чему мне эти барские прихоти, своих хлопот полон рот!.. А покойная барыня в те дни, когда выходила ко мне расплатиться, ох какая довольная бывала! Когда еще холодно было, набросит шубку или шаль, а все равно видно – халатик газовый выглядывает. А сама веселая, глазки горят! Известно, почто после ночи от бабы таким жаром пышет!
Конечно, это было лишь косвенным подтверждением того, что Савичева перебралась в окраинный дом не случайно. Но этого было мало, а больше Наталка ничего припомнить не могла.
Викентий Павлович, скрывая разочарование, встал, предложил ей:
– Давай-ка бидон, я тоже иду в сторону рынка, помогу донести.
– Да что вы, барин! – Молочница даже растерялась. – Не годится вам!
– Годится, годится!
Он помог ей забросить на плечо связку из оплетенных сеточкой крынок, забрал один из двух бидонов с молоком. Шли они медленно, и Наталка, вспоминая утро гибели Савичевой, стала рассказывать:
– Я в ту ночь так испугалась, что до утра заснуть не могла. А утром и думаю: «Может, знамение какое?» Вот оно и вышло, что знамение!
Викентий Павлович сначала решил, что женщина говорит о ночи после убийства. Но потом насторожился:
– О чем ты, Наталка? В которую ночь?
Читать бесплатно другие книги:
