Пока не пробил час Глебова Ирина
– Говорите, Анатолий Викторович стригся? А мне казалось, он темнее… Или это не его волосы?
– Его, его, господин Петрусенко. А вот ваши пряди, когда я состригу их с вашей головы, могут показаться вам темнее, чем вся прическа.
– Правда? – Викентий Павлович, казалось, неподдельно изумился. – Надо будет сравнить!
И, вырвав из блокнота листок, он положил на него поднятую прядь. Быстро глянул на парикмахера: тому явно хотелось что-то сказать, и он изо всех сил сдерживался. Но все же не сумел, спросил, качая головой:
– Господин следователь, я понимаю – когда вы взяли волосы того молодого человека, которого подозревали в убийстве, это да! Наверное, он все еще под подозрением… Но господин исправник… У него у самого жену убили! Или все-таки я чего-то не понимаю? Не для колдовства же вы изволите собирать эти волосы!
– Вы проницательный человек, господин Кац! Поверьте – порчу я наводить не буду. А насчет колдовства… что ж, наши исследования можно и так назвать… Стоит ли просить вас помалкивать о том, что вы видели и о чем догадались?
– Боже упаси! Старый Кац, как и любой еврей, не станет себе вредить! Я всегда уважал полицию.
– Вот и отлично!
Уже не таясь, Петрусенко завернул волосы в бумагу, спрятал в карман. Парикмахер смотрел на него, склонив набок седую кудрявую голову, в черных глазах его прыгали искорки иронии.
– Так что, стричься теперь уже не изволите? – спросил он.
– Отчего же! – Викентий Павлович размялся, удобнее устраиваясь в кресле. – И пострижемся, и побреемся – а как же! У нас ведь с вами был еще разговор интересный, помните?
– Помнить-то помню, – вздохнул Кац. – Да уж лучше бы его не было!
– Тема неприятная, – согласился Петрусенко. – А все же, согласитесь: во всяких левых партиях, враждебных государству, и особенно в среде террористов евреи составляют подавляющее большинство. Причем заметьте – все руководители сплошь евреи.
– Вы полицейский следователь и, конечно, об этом лучше знаете…
– Да, знаю. Все руководство эсеров – самой жестокой террористической организации – ваши единоверцы. Григорий Гершуни, Азеф, Зильберберг, Карл Трауберг, Виттенберг, Левин, Левит, Гоц…
Все тот же Ицик принес теплой воды, салфеток, взбил пену. Кац уже трудился над головой своего клиента, неуловимыми движениями ножниц состригая пряди. Как и все цирюльники, он умел говорить и работать одновременно.
– Если это и правда так, – вздохнул старик, – то мне жаль этих молодых людей. Они оставили наши религиозные школы, родительский кров, они окунулись в русскую жизнь и в русскую политику. Они хотели дать счастья другим людям, но ох как они ошиблись в выборе пути…
– Дать счастья людям вообще, убивая людей конкретных! Так, что ли?
– Я мирный человек, я против убийства, против… Но эти мальчики считают, что убивают сатрапов, гонителей…
– Хорошо, не будем говорить о тех людях, на которых они покушаются, – жестко возразил Петрусенко. – Но знаете ли вы, что в августе девятьсот шестого, во время покушения на Столыпина, погибли двадцать пять совершенно посторонних людей, а потом еще несколько умерло от ран? И подобные случайные жертвы есть всегда, при любых покушениях. Но социал-революционеров, с их благородными целями, это отчего-то не тревожит!
– Они забыли, что цель не может оправдывать средств, они и сами стали как изуверы… Но все же, господин Петрусенко, вы не можете отрицать, что они и себя сами не щадят!
– Это так: взрываются со своими жертвами, стреляются, чтобы не попасть к нам в руки, на казнь идут с песнями… Но все же скажите, господин Кац, вы человек мудрый и знающий свою нацию, – почему именно еврейская молодежь оказалась так привержена социалистическим идеям?
У парикмахера, казалось, даже усы обвисли печально.
– Все разрушается вокруг, – вздохнул он. – Наверное, им кажется, что нового счастья в старых стенах не построить, вот они их и взрывают… Горячие головы, безрассудно-умные… Парадокс!
Он закончил стрижку, ловко снял простыню с плеч Петрусенко и набросил на него другую, чистую.
– Ицик, неси прибор для бритья! – И, прежде чем намылить своему клиенту щеки, спросил: – Скажите, господин Петрусенко, может ли нынешний кризис закончиться мирно, спокойно? Есть у государства на это силы?
– Есть и силы, и умы светлые… Да только ваши благородные террористы как раз на эти умы и устроили охоту…
Сразу после парикмахерской Викентий Павлович отправил нарочного с посылкой в Харьков, в криминалистическую лабораторию. Написал в записке: «Попрошу данные волосы идентифицировать с найденными в руке убитой Савичевой. Исполнить срочно». Теперь ему нужно было продумать завтрашние действия – два очень важных разговора: с Макаровым и с Кокуль-Яснобранским. Сперва собирался пойти в клуб, но передумал – захотелось уединения, спокойствия. И вернулся к себе в гостиницу. Портье за стойкой встретил его широкой улыбкой:
– Господин Петрусенко, у вас – гости! Две очаровательные дамы ожидают вас в номере!
Викентий Павлович покачал головой: вот тебе и уединение! Кто бы это? Но у служащего за стойкой была такая радостно-заговорщическая физиономия, что он вдруг догадался.
– Одной из дам нет и пяти годков, верно?
– Верно, господин Петрусенко! Ваша супруга прибыли, и дочка с ними!
Он обрадовался. Люся и Катюша, надо же! А ведь и правда, как он по ним соскучился! И уж они-то ему никогда помехой не были, только поддержкой.
– Дорогая! – воскликнул он картинно, распахивая двери номера. – Я как предчувствовал нашу встречу, специально постригся!
Люся, прежде чем обнять его, критически оглядела:
– Слишком коротко! Мне не очень нравится.
– Чего не сделаешь ради дела!..
Ужинать они спустились в ресторан. Как никогда за последнее время, Викентию было легко и весело. Они сидели за привычным для него столиком, Катюша постоянно о чем-то рассказывала, а временами сползала со стула и прохаживалась по залу. Она никому не мешала, наоборот – малышка со светлыми кудряшками вызывала у всех улыбку. А к некоторым столикам ее подзывали. Она охотно подходила, болтала и смеялась – в свои четыре года она была необыкновенно общительным существом.
– Мы так по вам всем соскучились, – говорила Люся, положив свою ладонь на руку мужа. – Ты обещал приезжать, а сам только письма шлешь… Не оправдывайся, я все понимаю, просто одиноко стало! К мальчикам не поедешь – у них совершенно спартанский лагерь! Вот мы и решили – к тебе!
Сын Викентия Павловича Саша и его племянник Митя отправились с группой археологов-энтузиастов в херсонские степи – раскапывать какой-то скифский курган. Митя в этом году увлекся археологией, стал ходить в археологический клуб, недавно образовавшийся при городском историческом музее. Восторженно говорил Викентию Павловичу:
– Знаешь, дядя, это очень похоже на твою работу! Ты по маленьким фактам, рассказам, приметам узнаешь тайну преступления. А археологи по разным осколкам, обломкам, деталям посуды или украшений тоже раскрывают тайны прошлого. Археологи – это сыщики древних тайн!
Шестнадцатилетний Митя Кандауров собирался по окончании гимназии поступать в юридическую академию. Считал, что увлечение археологией нисколько при этом не помешает. Викентий Павлович тоже так считал: любой жизненный опыт, любые знания юристу только на пользу. А Митей он гордился. Парнишка вырос очень славный – умный, самостоятельный, добрый и благодарный. Он стал для них с Люсей старшим сыном… Ах, лучше бы оставался просто племянником! Но несчастье сделало Викентия и Людмилу приемными родителями для Мити. Восемь лет назад в Крыму, во время обвала лавины, погибли сразу и мать и отец Мити: младшая сестра Викентия Катя и ее муж Владимир Кандауров. Мальчик вырос в семье Петрусенко, стал им настоящим помощником во всем. А своим дядей-сыщиком восхищался настолько, что решил непременно тоже стать следователем. Для двоюродного брата Саши Петрусенко Митя был непререкаемым авторитетом. Мальчик во всем подражал «Митеньке» и ходил за ним по пятам. Когда Митя собрался в экспедицию на раскопки, Саша умолил взять с собой и его. Митя поговорил с руководителем группы, и они вместе решили, что десятилетний мальчик не будет им помехой, зато может, наоборот, оказаться помощником…
– Я уже скоро бы сам вернулся, – сказал Викентий Павлович. – Еще несколько дней…
– Несколько дней – это так много! – возразила Люся. – Ты ведь рад нам? Вижу, что рад… И потом, Викентий! Ты здесь такое дело ведешь… Я ведь только и знаю, что было известно с самого начала, еще до твоего отъезда. В письмах ты ведь почти ничего об этом не писал…
– Приберегал, чтобы самому рассказать.
– Ты ведь уже почти близок к разгадке? Сам же говоришь – еще несколько дней, и все!
– Да, дорогая! – засмеялся Викентий. – Ты появилась в самый интересный момент: убийца вот-вот будет изобличен!
Людмила быстро наклонилась к нему.
– Ты мне расскажешь? – спросила полушепотом. – Не сейчас – когда в номер вернемся!
Люся была самым горячим поклонником следовательского таланта своего мужа. Так повелось с самого начала, что Викентий рассказывал ей обо всех своих делах. Бывало, что, обсуждая с ней какую-нибудь деталь, он вдруг находил решение всей задачи…
– Расскажу, дорогая, расскажу непременно, – пообещал он. – Только прости – не сегодня. Возможно, уже завтра. После того, как закончу два очень важных разговора…
18
Проснуться утром рядом с женой, услышать, как шлепают по полу босые ножки маленькой дочки… Господи, да это настоящее счастье! Потому, наверное, такое радостное настроение было у Викентия Павловича, когда он шел к полицейской управе. Ну и еще, конечно, от ощущения близкой развязки этого непростого дела.
Честно говоря, открытие, которое он сделал, оказалось неожиданным и для него самого. Можно даже сказать – ошеломительным! Караульного, охраняющего осужденного убийцу, усыпил исправник Макаров. Вот он, тот самый узелок, в котором соединяются все нити. И его можно распутать!
Петрусенко знал, что Макаров с утра непременно будет в управе. Они не виделись несколько дней, и потому желание поговорить должно показаться Макарову естественным. Да и самому исправнику, несомненно, хочется узнать последние новости расследования. Кое-что Викентий Павлович ему расскажет… и поделится одной догадкой. Очень интересно – как она понравится Макарову? И что он будет делать потом?
– Анатолий Викторович, не помешаю? О, да вы один! Как удачно!
Исправник привстал, приветствуя Петрусенко.
– Вы, Викентий Павлович, неуловимы! Я совершенно не в курсе того, где вы, чем занимаетесь, что нового узнали!
Хотя Макаров говорил с улыбкой, тон его был суховато-сдержан. Он явно давал понять, что обижен.
– Напрасно вы меня упрекаете, коллега! Я вчера сам вас искал, да вот – разминулись! Хотел поделиться одной своей догадкой. Просто потрясающая мысль пришла мне в голову, и вы, только вы сможете помочь! Ведь вы дружны были с Савичевыми – и с мужем, и с женой…
Викентий Павлович так доверчиво и простодушно взял исправника под руку, усадил рядом с собой на черном кожаном диване… Макаров подчинился.
– Да, – ответил. – Я был дружен с Владимиром… Служили вместе, потом семьями обзавелись… Жены дружили…
Исправник старался казаться заинтересованным, но Петрусенко сразу же уловил, что тот вдруг насторожился. Усмехнулся про себя.
– Да-да, мне об этом известно. И я помню, что вы всегда утверждали: Савичевы были хорошей парой. Но вот сейчас выяснилось, что у убитой Савичевой был любовник. По тем фактам, что у нас имеются, этот любовник появился у нее уже после смерти мужа…
– Я помню. – Макаров кивнул. Он слушал очень внимательно. – Я не осуждаю Любовь Лаврентьевну – красивая одинокая женщина, еще молодая…
– А не могло так быть, что любовник появился у нее еще раньше, при жизни мужа?
Петрусенко произнес эту фразу так, как фокусник говорит свое «Але оп!», вытаскивая из цилиндра за уши зайца. И глаза у него светились, как у человека, сделавшего необычное открытие… Что ж, Викентий Павлович всегда умел имитировать любые чувства!
– Ну, Викентий Павлович, у вас богатое воображение!
Макаров откинулся на спинку кресла, засмеялся. И в смехе, и в голосе его Петрусенко без труда уловил облегчение. «Значит, при муже любовника не было», – понял он. Но это было сейчас неважно, он преследовал совсем иную цель.
– Вот вы смеетесь, Анатолий Викторович, а напрасно… Говорят: чужая душа – потемки. Как бы вы ни были уверены, что хорошо знаете Савичевых, до конца ручаться вы ведь не можете. Не так ли? Тогда давайте допустим, что Любовь Лаврентьевна тайно встречалась с каким-то мужчиной еще при жизни мужа.
– Давайте допустим, – пожал плечами Макаров. – И что дальше?
– А дальше логика сама подсказывает: Савичева могла отравить мужа, чтобы освободить себя для любовника!
Теперь Макаров не сдержался, вскочил и прошелся по кабинету. Он смотрел на Петрусенко совершенно изумленными глазами.
– Ну, Викентий Павлович, у вас буйная… фантазия!
Он чуть запнулся, и Петрусенко мысленно засмеялся: он понял, какое слово чуть не сорвалось с языка у исправника – «буйное… помешательство»!
– Понимаю вас, Анатолий Викторович, понимаю! Ваши близкие друзья, и – такая мысль, такое допущение! Сердце не принимает! А вы отрешитесь от личного, давайте смотреть на факты как следователи… Ваш друг, отставной офицер, земский гласный Савичев – здоровый сорокашестилетний мужчина… Вдруг внезапно заболевает. Причем точный диагноз врачи не ставят – что-то там с печенью… Лечение не помогает, и вот, полгода не проходит – и он умирает. А у жены, как мы с вами уже допустили, есть любовник. И внезапная смерть мужа ей очень кстати – теперь она свободна, обеспечена, пройдет год траура, и можно проводить время с любовником, не таясь… Согласитесь, ситуация не то чтобы тривиальная, но и не слишком необычная!
– Отравить мужа – тривиально? Да и чем же могла Любочка, то есть Любовь Лаврентьевна, отравить мужа, чтобы он умер не сразу, а как бы от болезни?
– Этот вопрос не ко мне, – спокойно пожал плечами Петрусенко. – Хотя и я могу кое-что припомнить из криминальной истории отравителей. Помните знаменитое в свое время дело француженки Мари Лафарж – отравительницы мужа? Это – сороковые годы прошлого века.
– Я тогда не жил, – скупо усмехнулся Макаров.
– Я тоже… Но уже тогда судебные медики пришли к выводу, что малыми дозами мышьяка можно постепенно довести человека до смерти. Или немного позже, в шестидесятые годы, молодой врач – тоже, кстати, француз – умертвил свою любовницу дигиталином. В обоих случаях жертвы болели около месяца, прежде чем умереть.
– Владимир болел полгода, а то и больше! – тут же возразил Макаров, и Петрусенко показалось, что возразил слишком поспешно.
– Дорогой коллега! – воскликнул он с самым простодушным видом. – Да ведь и времени сколько прошло – полвека! Какие открытия во всех областях науки сделаны! Не сомневаюсь, что и в области токсичных веществ и ядов – тоже.
– Да откуда же было покойной Савичевой узнать про яды? – Теперь Макаров уже совсем не сдерживал раздражения. – Она ведь не медик!
Но Викентий Павлович словно не замечал его тона. Он игриво помахал в воздухе пальцем:
– Не скажите, Анатолий Викторович, не скажите! Любовь Лаврентьевна была женщиной образованной. А до замужества – актрисой в столичном театре, обширный круг знакомых имела, много ездила с гастролями… Я понимаю вас: вы защищаете доброе имя своих покойных друзей – это весьма похвально. Но разобраться во всем смогут только специалисты, химики и врачи.
– Это вы что же, на эксгумацию намекаете? – изумился Макаров.
– Подумываю об этом, – признался Петрусенко. – Окончательно еще, правда, не решил…
Макаров вновь прошелся по комнате, остановился, развел руками:
– Нет, Викентий Павлович, я отказываюсь вас понимать! Даже если согласиться с вами, принять эту версию – Любочка отравила мужа! – то и тогда не вижу смысла в подобном выяснении. Ведь оба уже мертвы! Зачем выяснять степень вины одного мертвого по отношению к другому мертвому?
Викентий Павлович, пока слушал исправника, раскурил свою трубочку и теперь, закинув ногу на ногу, блаженно сделал первую затяжку, выпустил первые колечки дыма.
– Э-э, нет, Анатолий Викторович, вот тут вы не правы! В расследовании убийства ничего не бывает лишним. Добравшись до причины отравления мужа, мы сможем выяснить личность любовника Савичевой. А он – в этом я все больше и больше убеждаюсь! – и есть наиболее вероятный убийца Савичевой. А ведь это – убийца и вашей жены! Вы, дорогой мой, должны быть как никто другой заинтересованы в его поимке!
Ах, как раздражает исправника его менторский, учительный тон! Это прекрасно, этого Петрусенко и добивался. Теперь, если он все правильно рассчитал, Макаров должен разыграть негодование, почти гнев. Что ж, хорошо известно: лучшая защита – нападение!..
Макаров остановился напротив него, сидящего, крепко расставив ноги, склонив голову. Среднего роста, с фигурой, одновременно изящной и мощной, с прищуренными глазами и крепко сжатыми зубами – так что обозначились скулы… «Красив, как демон, – мелькнула у Викентия Павловича мысль. – Невольно залюбуешься… А что ж тогда женщины…»
– Вы правы, Викентий Павлович, – произнес исправник ледяным голосом. – Убита моя жена, и я – лицо заинтересованное. Я так радовался, когда именно вас назначили вести дело. Ваша репутация, раскрытые вами преступления – все вселяло надежду! И что же? Время идет, вы что-то делаете, куда-то ездите… не знаю, может, это все и нужно, да только каковы результаты? Их нет! А теперь вы придумали, – извините, не могу сдержаться! – совершенно бредовую вещь! Эксгумацию! Для проверки невероятной и совершенно ненужной версии. Уж не хотите ли вы прикрыть этим свое бессилие? Тогда честнее будет признаться, что дело оказалось слишком трудным и вы не можете справиться с ним!
Окончание тирады Викентий Павлович выслушал уже поднявшись, чуть вскинув брови. На последних словах он вновь сделал затяжку, а когда Макаров умолк, тяжело переводя дыхание, – выпустил к потолку стайку дымовых колечек. Сказал задумчиво:
– Вас можно понять… Да, можно… А убийца – поверьте, он обречен и никуда не уйдет. Прощайте пока.
И вышел, очень аккуратно прикрыв дверь.
Оставшись один, Макаров резко прошел к своему столу, сел и стукнул двумя кулаками по крышке. Черт возьми этого следователя по особо опасным преступлениям! Зачем ему копаться в прошлом Савичевых – совершенная дурость! Ничего он там не обнаружит! А впрочем…
Макаров помотал головой: над переносицей нарастала, наливалась тяжестью привычная боль. Так всегда бывало, когда он испытывал сильное чувство – волнение, злость, унижение… или даже страсть… Зачем притворяться перед самим собой? Ведь говорила же ему Любка, стерва, – намекала как раз на то, что извела мужа. Прямо, правда, не признавалась, играла: может – да, а может – нет!.. Макаров вдруг, неожиданно для самого себя, улыбнулся, вспомнив тот разговор. А ведь это было совсем недавно, хотя теперь кажется – так давно!
Шла всего лишь первая неделя их связи. Такую всепоглощающую страсть Анатолий испытывал впервые. До женитьбы у него, разумеется, были женщины, но все так, больше из веселых домов да хористки, как и положено офицеру. А с тех пор как вернулся в Белополье и женился – ни разу Вере не изменял. И ему даже стало казаться, что так и должно быть: спокойная, необременительная любовь-дружба, когда к женщине испытываешь скорее нежность, чем страсть, а потом с легкой душой засыпаешь, прижавшись грудью к спине жены. Когда утром, при расставании, достаточно легкого пожатия руки, а вечером, при встрече, – легкого прикосновения губ к щеке… Но вот вернувшийся из Киева друг – Владимир Савичев – привез с собой жену – и что-то дрогнуло в Макарове. Что-то изменилось, но он далеко не сразу это по-настоящему ощутил.
Когда Савичев только знакомил их, Анатолий сразу подумал: «Эта женщина – не для него… Она принесет ему несчастье!» А когда, чуть позже, он поймал на себе взгляд новоиспеченной госпожи Савичевой, почему-то не сумел быстро и вежливо отвести глаза. И вновь мелькнула мысль, но теперь уже совсем неожиданная: «А вот для меня бы она была хороша!» Он сам себе удивился, усмехнулся: чего только не взбредет в голову! Хорошо, что за мысли человека не осуждают.
Теперь Савичевы и Макаровы дружили семьями, Вера и Любочка очень сблизились – просто неразлейвода! И то, что экзальтированная и восторженная Любочка временами, обхватив Анатолия за плечи, прижималась к нему, никого не смущало. Вот только он каждый такой раз ощущал, как внутри все напрягалось – словно получил удар хлыстом. И все чаще думал: «Ах, как жаль!..» И знал, чего ему жаль: и того, что женат, и того, что эта жгуче-притягательная женщина – жена лучшего друга. Но опять же, это были лишь мысли, о которых никто не знал, да он и сам не давал им воли.
Через полгода после смерти Владимира у Любочки были именины. Никакого праздника она не устраивала, просто скромно приняла лучших друзей – Макаровых, Кондратьевых и доктора Панина с женой. Часа через два Макаровы откланялись первыми: Анатолий извинился, что сегодня у него ночная проверка постов. Любочка провожала их в прихожей. Вера вспомнила – что-то забыла сказать кузине, Ираиде Кондратьевой, вернулась в комнату. Любочка с Анатолием остались наедине, и она вдруг сказала:
– Я поеду ночевать в другой дом, на дачу. Спать не лягу – буду тебя ждать. – Ее глаза блеснули, и у него заколотилось сердце. – Придешь…
Последнее слово она произнесла так, что непонятно было: спрашивает или утверждает. И тут же порхнула в комнату, навстречу идущей Вере… И он, конечно же, пришел…
Да, он помнит тот разговор. Разве только тот? Он помнил каждую их встречу, каждое слово, произнесенное хриплым шепотом, со стоном или со смехом… Но тот разговор теперь он помнил особо. Любочка лежала в постели, слегка натянув на себя простыню. Вот именно – слегка, так, что оставались обнаженными нога, бедро, изгиб спины, чуть приоткрывалась грудь… Она была опытной женщиной и знала – такая скромная, словно случайная обнаженность возбуждает куда сильнее, чем полная нагота! И у Анатолия вновь помутнело в глазах, вновь неодолимо потянулось к ней все его тело, вся его плоть! Хотя и десяти минут не прошло, как они, обессиленные, разжали объятия – а вот же он снова готов отдавать и отдаваться… Он сдернул простыню и увидел ее затвердевшую, налитую желанием грудь… Она тоже вновь потянулась к нему, тут же, застонав, протянула руки… Он сам произнес ту первую, роковую фразу – так много чувств переплелось, так хотелось их выразить:
– Бедный Владимир! Я завидовал ему, но сам себе в этом не признавался. А ведь если бы он не умер, между нами так бы ничего и не было… Сейчас я не могу себе этого даже представить!
– Глупенький! – Любочка засмеялась своим особенным смехом, который появлялся у нее только в такие минуты. – Так бы я и позволила тебе быть просто другом! И так слишком долго терпела.
– Нет, моя милая! – Анатолий медленно провел ладонью по ее прохладной, мраморно-гладкой коже. Как бы ни было им горячо, ее тело всегда оставалось прохладным – поразительно! – Если бы Владимир не умер, я бы никогда не стал твоим любовником. Офицерская дружба – превыше всего!
– Вот я о том и говорю… – Ее голос стал томным, протяжным. – Я знала, что ты не переступишь через моего мужа… Через живого…
Анатолий сел. Голову пронзила резкая боль. Любочка глядела на него безбоязненно, многозначительно, в зрачках мерцал отблеск свечи…
– Что ты хочешь сказать?
– Как раз то, о чем ты подумал!
– Люба! – Он сам не заметил, как схватил ее руку выше локтя, сжал. – Разве Владимир умер не своей смертью?
– У-у, да ты поверил! – Женщина преобразилась мгновенно: она смеялась, как шаловливый ребенок, глаза игриво сверкали. А кулачок шутливо бил по его руке. – Пусти, деспот, мне больно!
Он стал целовать ее покрасневшую руку, самому стало смешно, весело.
– Признаюсь, ты напугала меня! Я на миг поверил, даже подумал: «Как же ты его извела?»
– Очень просто… Отравила! – Она опять смотрела серьезно, таинственно. – Каждый день подмешивала понемножку в еду… одно снадобье, он даже не замечал… Не могла же я допустить, что ты будешь мне только другом…
И опять у него остановилось сердце, потом резко заколотилось: «Господи, а ведь и правда! Вдруг правда?»
А Любочка уже вновь смеялась, в изнеможении катаясь по кровати:
– Поверил! Опять поверил! Что, хорошая я актриса?
Смена обликов была у нее поразительно мгновенной. Анатолий долго молча смотрел на нее, приходя в себя. Сказал хрипло:
– Гениальная. Театр много потерял. Ну а что же в самом деле?..
Она потянулась к нему, прильнула, стала водить пальчиками по телу…
– Думай как хочешь. Как тебе больше нравится…
Это был первый такой разговор, и тогда Макаров пережил настоящее потрясение. После Любочка еще не раз дразнила его подобными намеками, но он уже относился к ним спокойно. Все-таки он не мог всерьез поверить в то, что Люба убила мужа. Не верил до сегодняшнего дня. Во-первых, потому что об этом сказал Петрусенко – додумался-таки! А во-вторых… Теперь он и сам знал, что убить человека не так уж и трудно.
Не трудно… Особенно когда все продумано и просчитано заранее – как было уже во второй раз. И все же – чего он не предусмотрел? Все пошло не так, вкривь и вкось, когда этот мальчишка, Юлиан, не явился ночью. Пришлось все перестраивать на ходу, импровизировать, а в основном – просто пустить на самотек, крепко надеясь на то, что уж его-то, исправника, никто не заподозрит!.. Хотя и понимал, что в наспех перекроенной схеме – уйма прорех. А все-таки о главной не догадывался до последней минуты – об этом чертовом Юлиане, откуда он только взялся на его голову! Ну не пришел он той ночью, не подставил себя, как было задумано, – ладно! Так ведь теперь выходит, что все-таки он был там, видел… Все видел! Иначе откуда ему было узнать о тайном узле бурятского улуса хана Эрдэна.
Теперь Кокуль-Яснобранский стал опасен, очень опасен. И Макаров, сидя у себя в кабинете после разговора со следователем, совершенно ясно понял: Юлиана нужно уничтожить. Проще всего – убить. И тем самым решить сразу две свои проблемы: устранить свидетеля и убрать соперника. Ведь Наденька Кондратьева – еще одна его боль. Нежная, мучительная сердечная боль…
19
Викентий Павлович знал, что вчера городовой Зыкин дежурил до поздней ночи. Значит, сегодня в этот час его можно застать дома. Вероятно, Алексей Мартынович еще отдыхает, но ничего – придется его потревожить. Следователь уже понял характер своего нового приятеля: преданный служака, добросовестный, любящий свое дело. Уж он-то поймет – такова полицейская служба. А ему нужен именно Зыкин, который по стечению обстоятельств и без того уже много знал и умел держать язык за зубами.
Он не стал расспрашивать про адрес городового, просто заглянул в служебные реестры. Быстро нашел на тихой улице скромный дом с небольшим двором и садом в пять фруктовых деревьев. Верхом на заборе сидел мальчик, а другой, невидимый, дергал его снизу за ногу и спрашивал:
– Ну что там? Что видно?
– Ты Миша или Тимоша? – спросил Викентий Павлович. – Отец дома?
Мальчик кивнул, спрыгнул и побежал отворять калитку. Второй уже мчался в дом звать отца.
Петрусенко не стал присаживаться к столу – поблагодарил радушную хозяйку. Извинился:
– Я по служебному делу. Вы уж простите, ненадолго заберу Алексея Мартыновича…
И, уединившись с Зыкиным, объяснил ему, что нужно делать. А нужно было, чтобы Зыкин, облачившись в форму, разыскал Юлиана Кокуль-Яснобранского и доставил его к следователю. Но не в полицейское управление, а в гостиницу, где проживает господин Петрусенко, в кабинет управляющего гостиницей. Именно там следователь проведет приватный допрос молодого человека – допрос, о котором пока что никому постороннему знать не нужно… Подобное деликатное задание Петрусенко может доверить только ему, Зыкину. Во-первых, городовому уже известны некоторые секретные моменты расследования. А во-вторых, Алексей Мартынович и Юлиан как бы немного знакомы, и это должно немного сгладить формальности.
– Если Кокуль-Яснобранский не захочет идти – а такое вполне может случиться, – вы скажите ему вот что… Следователь, мол, хочет поговорить о происшествии в имении Голицыных! Запомнили?
– Запомнил, слово в слово запомнил, господин следователь, Викентий Павлович! Доставлю вам паныча в лучшем виде!
На лице у Зыкина расплывалась довольная улыбка, он был горд, что оказался доверенным лицом знаменитого следователя. Но Петрусенко поспешил охладить его пыл:
– Нет-нет, Алексей Мартынович, давить на Юлиана не следует. Он сам пойдет, после этой фразы – уж непременно. Вы даже не провожайте его до гостиницы, он ведь не арестованный. Просто четко объясните ему, где я его жду. И после этого вы свободны.
Когда он выходил, босоногая румяная девочка с толстой косой встретилась ему на крыльце.
– Это ваша Танюша? – обернулся Викентий Павлович к Зыкину. – Хороша, красавица!
Девочка зарделась, а Зыкин счастливо заулыбался…
Кабинет, где ожидал Викентий Павлович, располагался на первом этаже гостиницы, рядом с входом в ресторан. Управляющий уступил его следователю на время – об этом они договорились еще с утра. Петрусенко пил кофе и делал какие-то записи в блокнот, когда в дверь постучали. Кокуль-Яснобранский вошел в комнату, всем своим видом стараясь показать, что прямо-таки делает одолжение следователю. Он был одет изящно, с безукоризненным вкусом – летние светлые брюки, рубашка апаш, легкие туфли, он и выглядел поздоровевшим, загорелым, беззаботным… Вернее, ему хотелось таким казаться.
«Не умеет притворяться, – подумал Викентий Павлович. – Все чувства легко читаются – по взгляду, складке над переносицей, по дрогнувшим губам». Он вновь почувствовал симпатию к молодому человеку, как и в первую их встречу. Ему нравились люди, которые не умели лицедействовать, хотя сам он в случае нужды легко принимал любое обличье. Правда, только лишь тогда, когда этого требовала его профессия, его дело…
– Садитесь, господин Кокуль-Яснобранский, – указал он на стул напротив, с другой стороны стола. – Нам предстоит интересный разговор.
Юлиан помедлил, словно раздумывал, потом сел. Сказал небрежно:
– Не знаю, зачем я пришел… – Огляделся с недоумением. – И почему сюда? Думаете, эта обстановка располагает к откровенности? Но я вам уже все рассказал…
Викентий Павлович отхлебнул кофе, глядя на собеседника поверх чашечки, отставил ее в сторону.
– Обстановка и правда приватная, – сказал спокойно. – Это для того, чтобы о том, о чем вы мне сейчас поведаете, не узнал исправник Макаров. Не узнал до поры до времени.
Загорелое лицо Юлиана полыхнуло огнем. Однако он пытался сопротивляться, скрыть замешательство.
– При чем здесь Анатолий Викторович, не понимаю! Мы друзья…
Викентий Павлович хлопнул ладонью по столу – не сильно, но резко. Кокуль-Яснобранский замолчал, оборвав фразу. А Петрусенко через стол слегка подался к нему.
– Позвольте спросить: вы сразу пришли ко мне, или городовому пришлось сказать вам одну фразу – вроде пароля?
– Ну-у, он сказал что-то там… о моих родственниках…
– Об имении в Битице?
– Да… Но послушайте, я ничего не понял!..
Юлиан старался казаться раздраженным, однако у него это опять плохо получалось. Да и следователь не дал ему времени войти в роль.
– Еще как поняли! Скажите, Юлиан, вы можете представить, что я обо всем уже знаю: о том, как вы пробрались ночью к дому Голицыных, что хотели оттуда кое-что выкрасть?.. Как убегали от собак… Вы верите, что я все это могу доказать и сделать достоянием гласности?
– Не надо… – почти прошептал его собеседник.
Теперь он был бледен, крепко сжимал замком пальцы рук, а глаза подозрительно блестели. Викентий Павлович покачал головой:
– Это было бы и вправду «не надо», если бы подобная наука пошла вам впрок. Но ведь это не так, вы вновь готовы нарушить закон, скрывая преступление, преступника! Или нет? Может, вы пришли ко мне все рассказать? Все, что случилось в ночь после суда?
Каждая новая фраза следователя звучала все более жестко, а у молодого человека все сильнее дрожали губы. Вся его напускная спесь растворилась без следа, теперь он казался совсем юным и просто испуганным. И первые слова, которые он произнес, были:
– Я боялся… Боялся, что вновь меня назовут убийцей. Ведь он все так и планировал. Кто бы мне поверил, признайся я, что был там, и укажи на него?
– Я верю, – Петрусенко серьезно смотрел на молодого человека. – Я не стал бы рисковать и верить вам из одной только симпатии… Просто я знаю убийцу. А вы мне сейчас расскажете, что вы видели собственными глазами…
* * *
В лицо Юлику дунул порыв холодного ветра, но он не обратил на него внимания. Быстро запер дверь своей недавней тюрьмы, а ключи положил в карман. Рисковать – перебегать подворье полицейской управы, к которой примыкала тюрьма, – он не стал. Чуть в стороне, почти у самой каменной стены росло дерево. Быстро взобрался на него, перелез через стену и – уже на пустынной улице, вот только впереди, на углу, маячит фигура городового в светлом кителе. «Обещал ведь убрать с пути всех полицейских!» – мелькнула досада. Но Юлик тут же вспомнил: еще не время! Он ведь опережает события часа на полтора, а то и больше… Внезапная тревога кольнула в сердце: так ли хорошо все идет, как показалось в первые счастливые минуты? А вдруг, отступая от обговоренного плана, он рвет какие-то невидимые нити причин и следствий будущих событий? Но он тут же себя одернул: «Какая ерунда!» Все так удачно складывается, и это прекрасный знак! Еще несколько минут, и он будет на свободе, в безопасности…
Луна как раз вышла из-за тучи, и Юлик увидел вдалеке смутный силуэт Никольской церкви. Он шел, прижимаясь к заборам и стенам домов, если предстояло пересечь открытое пространство – долго осматривался, стараясь убедиться, что вокруг никого нет. Он был предельно осторожен: застыв в темной арке или за широким стволом дерева, терпеливо ожидал, когда на луну вновь натянет облака… И с каждым шагом неизменно и довольно быстро приближался к цели. Когда он миновал безмолвную, темную громаду церкви и ступил на улицу, где в два ряда росли мощные каштаны, сердце у него забилось особенно сильно, в радостном нетерпении. Еще несколько шагов, и он – у дома исправника! Юлик сразу узнал орнамент на кованых воротах – тот самый, что нарисовал Макаров. Толкнул калитку – заперто! Ах да, он ведь пришел намного раньше! Юлик быстро оглянулся – улица была тиха, пуста, окна в соседних домах темны. Но в доме исправника, пробиваясь сквозь листву садовых деревьев, светились два окна второго этажа. Его ждут! Юлик ловко подтянулся на руках и перемахнул невысокую ограду. Негромко звякнула выпавшая из-под куртки ножовка. В темноте, в густой траве Юлик не смог ее отыскать. «Да пусть себе валяется, – подумал нетерпеливо. – Я скажу Макарову, он утром подберет, спрячет…» И, не слишком прячась – ведь это уже была спасительная территория его благодетеля, – почти побежал к крыльцу.
Входная дверь, так же как и ворота, была еще закрыта. Юлик машинально потянулся к колокольчику, но тут же отдернул руку. Он вдруг испугался: колокольчик звонит громко, звонко, а ведь вокруг – тишина. А ну-ка кто из соседей услышит, запомнит, сопоставит… Нет, такой переполох ни к чему! Лучше тихонько постучать… Но услышат ли стук на втором этаже? Юлик немного подумал и чуть не хлопнул себя по лбу: «Эврика!» Да он постучит прямо в окошко – самый верный способ! Два светящихся окна – это, по-видимому, одна и та же комната. Совсем невысоко: внизу удобный карниз, над ним ажурный балкончик, оттуда до окон рукой подать…
Стоя на карнизе, он дотянулся до нижней части решетки балкона. Подтянулся на сильных руках и улыбнулся, правда, не очень весело, – сколько раз за совсем недолгое время ему пришлось карабкаться в окна вторых этажей, прыгать оттуда, перелезать через стены и заборы! Как будто он и правда романтический авантюрист, искатель приключений! И неизвестно, сколько раз ему еще это предстоит, коль доведется долгое время скрываться, прятаться… Да, воистину человек не знает своей судьбы!
Он уже стоял на балконе. Одно из освещенных окон было совсем рядом – на расстоянии вытянутой руки. Юлик уже протянул руку, чтобы легонько стукнуть в стекло. Но опять остановил себя. Вот уж воистину: обжегшись на молоке, дуешь и на воду! Все происшедшее с ним научило молодого человека осторожности. «Сначала загляну в окошко, это не трудно», – решил он.
Голубая, китайского шелка штора была матово-прозрачной. Юлик сразу увидел исправника и какую-то женщину – по-видимому, его жену. Она сидела на стуле, а Макаров что-то делал, склонившись над ней. У Юлика закружилась голова, холодные иголки мелко-мелко закололи в сердце. «Нет, нет! – испуганно вскрикнул он, мысленно, конечно. – Я просто обознался, эта штора – такая туманная, обманчивая…» Схватившись покрепче, на отлете, левой рукой за перила балкона, он всем телом подался вперед – к тому месту, где две половинки шторы неплотно сходились, оставляя заметную щель.
Женщина была привязана к стулу. Даже отсюда было видно, что веревки стянуты так туго, что она не может пошевелиться. Свободной оставалась лишь голова, но рот казался словно запечатан толстым жгутом материи. Макаров как раз завязывал у нее на затылке концы этого жгута, пропущенного между ее губ, вроде как удила у лошади. Рядом, на столе, – Юлик сразу его заметил, – лежал длинноствольный револьвер с большим барабаном.
Вдруг Макаров заговорил, и Юлик вздрогнул – так показалось ему это неожиданно.
– Ничего не происходит случайно, моя дорогая. Все было предопределено, все вело к тому, чтобы я стал наконец свободным. Я теперь это окончательно понял. Когда убил Любу, очень переживал. Потом, когда ты поставила меня перед необходимостью убить тебя, – тоже мучился. А теперь моя совесть спокойна. Так и должно было случиться, и я скажу тебе, почему! Впрочем, ты и сама знаешь. И ты права… Надя! Теперь она будет моей! Думаешь, она меня не любит? Любит, только сама еще этого не понимает. Ей и сейчас уже нравится, когда я беру ее за руку, нравится обнимать меня… Она восхищается мною! А когда я стану несчастным вдовцом, она станет жалеть меня, утешать. А от жалости до любви – всего один шаг. Я неотлучно буду рядом с ней, ведь мне так нужна будет дружеская поддержка! Наденька и сама не заметит, как жить без меня не сможет. Мы, конечно, выдержим срок траура… Кстати, наша общая любовь к тебе, наши общие воспоминания о тебе тоже станут нас сближать.
Макаров говорил спокойно, деловито и как бы небрежно проверяя крепость веревок. Потом сел на стул напротив связанной жены. Револьвер оказался у него прямо под рукой.
– И все же, Вера, – сказал он, – я бы не стал убивать тебя… Наверное, не стал бы, даже ради Нади… Да мне бы и в голову это не пришло. Но ты сама виновата! Не стоило тебе признаваться… Да, лучше бы ты не говорила, что все знаешь!
Размеренный, почти без интонаций голос Макарова очень хорошо доносился до Юлика. Из-за того ли, что кругом стояла тишина? А может быть, окно было слегка приоткрыто? Юлик об этом не думал, просто слушал в каком-то оцепенении, совершенно забыв о том, что его могут увидеть… Впрочем, он находился с темной стороны окна. Он не все понимал, о чем и о ком говорит Макаров. Но в главном сомнений не оставалось – именно исправник Макаров был убийцей Савичевой, а теперь собирается убить еще и жену!
Женщина сделала движение головой, похоже, пыталась что-то сказать или спросить: глазами, мимикой – насколько позволял жгут. Наверное, Макаров хорошо знал свою жену – он ее понял.
– Не беспокойся за меня, дорогая, – проговорил он насмешливо, словно отвечая ей. – Меня никто не заподозрит. И не потому, что я полицейский, нет, на это я не стал бы надеяться. Я все отлично продумал, оригинально, даже изящно! Я сейчас расскажу тебе, чтобы ты могла гордиться своим мужем!
Наверное, придуманный им план ему самому очень нравился. Потому что он засмеялся самодовольно, встал, возбужденно прошелся по комнате.
– Весь город знает, кто убийца Любочки Савичевой. Я это доказал, суд согласился и осудил его. Никто не сомневается, что ее убил молодой Кокуль-Яснобранский. Так зачем же разочаровывать людей? Сегодня он станет и твоим убийцей! Через… сейчас скажу. – Макаров достал из кармана часы, щелкнул откидной крышкой. – Приблизительно через полтора часа. Этой ночью он сбежит из тюрьмы, проберется сюда и – из мести мне, конечно, – убьет мою беззащитную жену. А чтобы не было и тени сомнений, что убийца Савичевой и твой убийца – один и тот же человек, он задушит тебя так же, как Любочку. Тем же самым, сложным и никому не известным узлом!.. Да, Вера, да, тем самым, о котором ты, на свою беду, догадалась. Наверное, мне не нужно было рассказывать тебе о том, что молодой батыр Мэнгэй научил меня тайному узлу хана Эрдэна – своего отца. Но я рассказал, и это, наверное, тоже было предопределено…
Макаров шагнул в сторону, исчез с поля зрения Юлика. Но тут же появился вновь, держа в руке шелковый пояс.
– Я покажу тебе, Вера, этот узел. Смотри… – Он сделал два неуловимых оборота. – Вот сам узел. Но секрет даже не в нем. Оба конца мы пропускаем вот так, а потом, если держать пальцы в таком положении, эта импровизированная веревка легко скользит – вверх-вниз… А вот теперь я меняю положение пальцев особым образом – и веревка мгновенно затягивается наглухо. Тайна этого узла передается из поколения в поколение в улусе хана Эрдэна, даже в соседних бурятских улусах такого завязать не умеют. Наверное, у них есть свои тайные узлы, но этот – и правда хорош.
Юлик вдруг ощутил, что у него занемела рука. Но он тут же вновь забыл о ней, потому что Макаров опять назвал его имя.
– Кокуль-Яснобранский сейчас как раз старательно перепиливает решетку, готовит побег. А потом, как загипнотизированный кролик, прибежит прямо сюда. Ты, Вера, будешь уже мертва и этого не увидишь. Но я расскажу тебе… Он войдет в дом через незапертую дверь, я окликну его сверху, позову. Как только он войдет сюда, в твою спальню, я сразу выстрелю в него – от двери, два или три раза. Достаточно было бы и одного, ты же знаешь, что стреляю я отменно. Но нужно создать видимость, будто я себя не контролирую. Ведь, неожиданно вернувшись домой, я застаю убийцу у тела убитой им жены! Представляешь, что я должен чувствовать? Горе, гнев, ненависть – все сразу! Конечно же, одного выстрела недостаточно. Я выхватываю пистолет, а он всегда при мне, – и стреляю: раз, два, три… Выстрелы слышат, прибегают люди – это мои свидетели. Видят жертву и мертвого убийцу. Именно мертвого, в этом весь смысл моей задумки! Мертвый не сможет ни оправдаться, ни рассказать, как он бежал из тюрьмы. И расследования проводить не нужно. Зачем? Все и так ясно!
20
В какой-то миг Юлик подумал: «Это сон! Нужно только разжать пальцы, полететь вниз, к земле, и тогда сразу проснусь. Когда во сне падаешь вниз, всегда просыпаешься…» Он проснется в своей постели в гостиничном номере или в доме у родственников. И окажется, что ничего этого на самом-то деле и не было: ни ночного бегства под лай собачьей своры через темный лес, ни пустого дома с мертвой, задушенной женщиной, ни ареста, ни суда, ни тюрьмы, ни побега! Ни вот этой жуткой сцены, которую он сейчас наблюдает! Возможно, не было даже мэтра Дидикова с его мессами святого Сикейра! Ведь это же представить невозможно, чтобы в реальной, настоящей жизни с человеком произошло столько невероятного за такой короткий срок!
Пальцы его даже чуть дрогнули, словно и впрямь хотели отпустить перила. Но в ту же секунду Юлик испытал совершенно животный страх и мертвой хваткой вцепился в кованое железо. Нет, все-таки не сон! Но неужели же этот человек, исправник Макаров, говорит всерьез? Может, все-таки это какой-то розыгрыш? Просто ему вздумалось попугать жену, сейчас он рассмеется, развяжет веревки…
Такая круговерть мыслей кипела в голове ошеломленного молодого человека до тех пор, пока Макаров не назвал его, Юлика, имени. И не стал рассказывать, каким образом вновь собирается выставить его убийцей. Трупом убийцы!
И тут все стало на свои места. Человек, которого Юлик сперва возненавидел, а потом проникся чуть ли не сыновней любовью, – спаситель, благодетель! Так вот для чего был нужен ему этот побег! Но что же, что же делать? Бежать? Так после этого и начнется настоящая травля, только не собаками – всеми силами полиции!
На несколько мгновений, стараясь взять себя в руки, Юлик в изнеможении отпрянул от окна и прижался спиной к балконной ограде. Потому и не видел, что происходит в комнате. И сильно вздрогнул, услышав резкий вскрик Макарова:
– Не смотри на меня, не смотри! Все решено! Я не могу отступиться!
Юлик вновь приник к щели в занавесках. Макаров стоял перед женой на коленях, сжимая ладонями виски, лицо его искажала гримаса. Она неуловимо менялась: гнев, боль, обида, жалость и вновь – злость. И голос его дрожал от ярости:
– Ты знала, что Любка моя любовница, знала! И продолжала улыбаться так мило, говорить так нежно… Я раньше так все и понимал, как мне тошно теперь думать, что ты – издевалась! Словно говорила: «Никуда ты, милый, от меня не денешься!» И с Надей… Ты ведь давно видела, как я на нее смотрю! Ну и что? Я ведь ни о чем серьезно не думал, а ты опять: «Никогда она тебе не достанется!» Я ведь сразу понял, что ты именно так думаешь, насмехаешься! А вот произносить это вслух все-таки не надо было! Этого я тебе не прощу!.. Отвернись! Закрой глаза!
Он замотал головой, застонал. Вдруг вскочил, схватил уже скрученный жгутом пояс, на котором показывал жене тайный узел, набросил ей на шею, сделал что-то быстрыми движениями пальцев.
– Не могу больше ждать! – Он выкрикивал каждую фразу коротко, резко, странным тоном. Словно хотел, чтобы жена поняла его, согласилась, сказала: «Да, по-другому уже нельзя». Да вот только говорить с кляпом во рту женщина не могла. Говорил он: – Пора! Сейчас! Не то сойду с ума!
«Убьет! – понял Юлик. – Вот сейчас, прямо у меня на глазах!»
Ему стало плохо. Но все же, к его чести, мелькнула мысль: «А если разбить окно, ворваться в комнату, броситься на убийцу…» Но тут его глаза сами нашли револьвер на столе – Макарову не нужно и шага делать, он у него прямо под рукой. Пока Юлик будет лезть в окно, он не торопясь разрядит в него весь барабан. Вот и получится все точно по тому плану, который сочинил убийца…
Юлик спрыгнул с балкона бесшумно, как кошка. Он бежал через сад к забору и думал о том, что помочь женщине все равно не сумел бы. А вот спасти себя и нарушить планы исправника – это ему под силу. И он уже точно знал: его спасение – тюрьма. Женщина будет убита, точно так же, как и первая, но он-то – в тюрьме. Теперь самое главное – чтобы Зыкин не проснулся. «Спи, мой добрый, хороший охранник, спи! Ключи вот они, в кармане – я войду, как и вышел, только ты спи крепче!»
Читать бесплатно другие книги:
