Пока не пробил час Глебова Ирина

15

Помолвку Наденьки и Юлиана Кондратьевы решили объявить и скромно отметить через месяц. Однако несколько близких родственников уже знали о предстоящем событии. Анатолий Викторович Макаров как раз и был одним из таких родственников.

Именно здесь, в доме Кондратьевых, Юлик встретил исправника Макарова, когда тот уже похоронил жену. Это была их первая встреча после свидания в тюремной камере. Поначалу Сергей Сергеевич и Ираида Артемьевна много времени проводили у Анатолия Викторовича – стараясь его поддержать, помогали в печальных хлопотах. Надя иногда тоже бывала там с родителями. Юлик с ними не ходил, хотя и жил у Кондратьевых. Они это понимали и одобряли – молодой человек поступал тактично. Конечно, Анатоль исполнял свой служебный долг, но ведь не кто иной, как он, арестовал Юлиана, допрашивал его, видел в нем преступника! Напоминать Анатолию об этой горестной ошибке сейчас – значит сыпать соль на рану. Он и без того наказан за свою ошибку – и как жестоко!

Через несколько дней после похорон Анатолий Викторович пришел к Кондратьевым. Только что закончился обед, и вся семья была еще в сборе. Полковник попозже собирался в клуб и по пути обещал завезти жену к портнихе. Надя и Юлик еще не решили, чем заняться, а пока что сидели в углу гостиной, играли в шашки. Надя выигрывала уже третью партию, но подозревала, что Юлик нарочно поддается. Тот уверял, что играет в полную силу, но не может противостоять ее гениальной стратегии. Они весело перебрасывались репликами, смеялись… Входной колокольчик они слыхали, но не обратили внимания – в такое время обычно приходил почтальон. А минут через пять в гостиную вошел Макаров – без объявления, по-свойски. Обменялся рукопожатием с полковником, поцеловал руку Ираиде Артемьевне, и она клюнула его в щеку. Но смотрел он в тот угол, где сидели влюбленные. Под этим взглядом Юлик непроизвольно встал. Но еще раньше вскочила Надя, порхнула через комнату и обняла исправника за шею.

– Ах, дядюшка! Как чудесно, что вы пришли! Зачем вам быть одному, если мы все вас так любим!

Она отстранилась, посмотрела ему в лицо – осунувшееся, с проступившими скулами, запавшими глазами. Слезинки покатились по щекам девушки, и она сказала – так просто, открыто, как только может говорить и чувствовать чистая детская душа:

– Мы ведь и тетю Веру все так любили! Вам с нами будет легко вспоминать о ней – как о живой.

Наверное, она нашла самые правильные слова, потому что Макаров вдруг сдавленно, прерывисто вздохнул, словно подавил рыдание. И порывисто прижал к себе девушку. Та на несколько секунд прильнула лбом к его плечу, потом, как и мать, легонько поцеловала в щеку и за руку подвела к Юлику.

Макаров и Юлиан стояли друг против друга. «Как тогда, в камере!» – мелькнула у Юлика мысль. Возможно, Макаров догадался о ней или просто уловил, как дрогнули губы и ресницы молодого человека. Но он тут же протянул ему руку:

– Здравствуйте, господин Кокуль-Яснобранский. Многое изменилось с нашей последней встречи… А ведь времени прошло – почти ничего…

Юлик замешкался: он видел, с каким восхищением смотрит Надя на своего дядю. А тот смотрел на него… выжидающе. И он тоже протянул руку. Пожатие Макарова было крепким, долгим… Чересчур долгим, словно предостерегающим! И Юлику вдруг стало злорадно-весело. «Да молчу я, молчу! – подумал он. – Куда мне деваться!» Но глаза отвел, чтобы исправник не прочел в них его мыслей.

– Сочувствую вам, – сказал сдержанно. – Такая трагедия…

Макаров кивнул, словно одновременно благодаря и прося не продолжать эту тему. А Надя, схватив обоих за руки, воскликнула зазвеневшим от радости голосом:

– Как хорошо! Вы непременно подружитесь – так бывает! Сначала люди встречаются словно враги – из-за каких-то недоразумений. Но зато потом дружба бывает очень крепкой, настоящей!

«Это в книгах», – подумал Юлик, но промолчал. Макаров тоже ничего не сказал, лишь ласково улыбнулся девушке и отошел к ее родителям.

– А Надюша права, Анатоль! – сказал ему полковник. – Ты нам близкий человек, а мне так просто хороший друг. Не надо тебе замыкаться, одному все переживать. Или заниматься только работой – как одержимый! Наш дом для тебя всегда открыт, будем только рады, ты же знаешь!

– Конечно, знаю, Сергей! Да, собственно, кроме вас, у меня никого и нет… Тяжело мне, особенно как подумаю, что негодяй – на свободе! Может, даже в нашем городе. Да если и далеко – мне-то не легче…

– А что следователь из Харькова, этот, как его, Петрусенко? Раскопал что?

Макаров следом за хозяином вышел на веранду, сел в плетеное кресло. Окна в доме были распахнуты, легкие портьеры шевелились от ветерка, и с веранды было видно, как Надя и Юлиан разговаривают с госпожой Кондратьевой. Потом, взявшись за руки, они стали подниматься по лестнице на второй этаж. Исправник, скрипнув зубами, вскинул глаза на полковника, голос его прозвучал глухо, с неприкрытым раздражением:

– Мне кажется, слава господина Петрусенко несколько преувеличена. Он, правда, избегает рассказывать мне о своих достижениях, но я подозреваю, что их не так уж и много. Или нет совсем. Хотя, конечно, кое-какие версии он проверяет…

Кондратьев печально глядел на друга и думал: «Его можно понять! Он – самый главный пострадавший! Покойной Вере уже ничем не поможешь, а Анатолий – весь открытая рана… Конечно, в таком состоянии кажется, что все медлят, ничего не делают…» Сам полковник пару раз встречался с Викентием Павловичем, беседовал с ним. Следователь ему понравился: он уловил за простоватой внешностью гибкий и цепкий ум. И потом, о Петрусенко как о сыщике Кондратьев слышал много лестного.

…Юлик не боялся исправника – так, по крайней мере, он сам себя уверял. Но его разрывали на части сомнения. Как быть? Делать вид, что ничего не произошло в ту последнюю тюремную ночь? Похоже, Макаров сам хочет именно этого. Ну, его-то понять можно! А вот он, Юлик, сможет ли жить спокойно и беззаботно? Ведь далеко не все так просто… Но с другой стороны, все повернулось как повернулось, – и никто не в силах ничего изменить. Есть смысл смириться – всем… Пройдет время и само даст всему оценку, расставит все на свои места. А сейчас главное – постоянно быть рядом с Надей. Наденька – его счастье и его любовь! Когда она станет его женой, тогда, наверное, он успокоится окончательно…

Какая чудесная девушка! Она сумела поверить в его невиновность и полюбила его – осужденного каторжника! Ее любовь, похоже, вернула ему расположение матери – просто поразительно. Госпожа Кокуль-Яснобранская писала из Франции, что, может быть, даже приедет на его помолвку. Если, конечно, будет настроение и никаких неотложных дел. Ну уж во всяком случае, на свадьбу – обязательно! Казалось, она впервые довольна сыном и переживает за него. Полковника Кондратьева она помнила, передавала ему привет, союз с его дочерью одобряла… Юлик просто на седьмом небе от счастья! Он надеялся, что это – начало исполнения его давней мечты: настоящего сближения с матерью. А все – благодаря Наденьке!

В тот первый свой приход Макаров согласился с полковником.

– И Наденька, и ты, Сергей, правы. Я в одиночку не выкарабкаюсь из этого мрака. Если вы не против – буду бывать у вас почаще?

– Анатоль! – Полковник обнял его за плечи, встряхнул. – Ты же нам родной! Будем рады тебя видеть каждый день!

И Макаров в самом деле стал проводить у Кондратьевых почти все вечера. Иногда, посидев немного, они вместе с полковником уходили в клуб, иногда он составлял компанию Ираиде Артемьевне. Теперь он перестал засиживаться на службе допоздна, тем более оставаться на ночные дежурства. Сказал как-то полковнику:

– Пока господин Петрусенко работает здесь, не хочу мелькать у него перед глазами. Боюсь, как бы ему не показалось, что я тороплю его или тем более упрекаю…

Надя и Юлик слышали эту фразу. Девушка шепнула жениху на ухо:

– Какой он тактичный! Даже в горе…

Юлика коробило ее неприкрытое восхищение Макаровым. Конечно, для Наденьки исправник был только дядей – так она говорила Юлику, так она, без сомнения, и сама думала. Но Юлиан был старше и опытнее своей юной невесты… Подобная родственная влюбленность может перейти в другое чувство, если умело ее поддерживать, подправлять… Юлик старался почаще уводить Надю вечерами из дому, но это получалось не всегда. «Скоро помолвка», – успокаивал он себя. А потом, после свадьбы, они, возможно, вообще станут жить в Волфинском, много ездить… Да, его очень тяготила необходимость часто и тесно общаться с исправником – и молчать о том, о чем они оба знали!

Временами, когда Макаров садился рядом с Наденькой и та доверчиво прижималась к его плечу, а он или гладил ее по волосам, или брал за руку, ласково перебирая пальцы, Юлик сжимал зубы и думал: «Вот сейчас возьму и скажу… Пусть вздрогнет, отстранится! А может, и вовсе перестанет приходить!» Прекрасно понимал, что делать этого нельзя – в первую очередь себе же навредит! Но злость и какая-то авантюрная жилка так и подталкивали…

Однажды вечером они никуда не пошли – Надя вдруг испугалась, что не успеет довязать платьице в подарок крестнице. Это была маленькая дочь хороших знакомых Кондратьевых. Приближались ее именины, и Надя вязала ей очень славное платье – она и в самом деле была отличной рукодельницей. Правда, бралась за вязанье или вышивку только под настроение – мигом загоревшись, сидела часами дня три-четыре, потом так же вдруг остывала, увлекшись чем-то другим. Такова уж была Наденька Кондратьева – взрывная, энергичная, горящая желанием все узнать, попробовать, сделать… Вязать платьице она начала еще зимой, потом отложила – время есть! А теперь хватилась – вот-вот наступит день ангела – и села довязывать. Юлик сидел рядом, помогал ей, распутывая с клубков нитки, развлекал. Они потихоньку болтали. В другой стороне комнаты, на диване, придвинув к себе маленький столик, расположились полковник и исправник, листая большой атлас с картами. Вдруг Надя с досадой воскликнула:

– Юлик, ну что же ты! Смотри, нитки запутались!

И правда: Юлик заговорился, разматывал клубки не глядя, и нитки каким-то образом затянулись в узелок.

– Сейчас распутаю!

Он стал колдовать над узлом, но только затянул его еще сильнее.

У него было такое расстроенное и виноватое лицо, что Надя засмеялась:

– Юлик, милый, это же ерунда! Жаль только, обрезать придется, а значит, три последних ряда распустить.

Макаров явно прислушивался к их разговору – Юлик все время это ощущал. Теперь же встал и быстро подошел.

– Погоди, Наденька. Дай-ка я попробую.

Он склонился над запутавшимися нитками, потом, словно бы машинально, для удобства, стал на колено, пальцы его ненароком касались Надиной юбки…

– Вот и все!

Он победно поднял две распутанные нити, положил их девушке на колени и ласково погладил ее пальчики. Юлик сидел рядом и чувствовал, как у него на щеках разгораются красные пятна, а перед глазами плывут такие же красные круги. Хотелось сказать что-то резкое, но нет – это ерунда! И Надя не поймет, рассердится, и этот… дядя выставит его в самом нелестном свете. Нужно бросить реплику спокойно-насмешливую, но чтобы она хлестко ударила, а может, даже и отвадила… Он знает, знает, что сказать! И Надя ничего не поймет!

Юлик усмехнулся небрежно.

– Ну-у, – протянул как бы даже разочарованно. – Это был простой узелок! А вот бывают такие сложные узлы, что если не знать секрета – ни за что не распутать. Знаешь, Наденька… – он перевел взгляд с Макарова на Надю и рассказывал дальше, глядя только на нее. – Кажется, где-то под Иркутском есть один улус, так там существует собственный секретный узел – его не знают буряты даже из самых ближних селений. В этот хитро завязанный узел пропускаются два конца веревки, а потом – если держишь пальцы в одном положении, – веревка легко скользит в петле вверх-вниз… А если положение пальцев определенным образом поменять – веревка тут же затянется наглухо!

– Бог мой, Юлик! Как ты много знаешь!

В пальчиках Нади уже вновь ловко мелькали спицы, она не отрываясь смотрела на вязанье. И не видела, как скрестились взгляды Макарова и Юлиана. У Анатолия Викторовича одновременно приподнялись левая бровь и левый уголок губ.

– Да, господин Кокуль-Яснобранский, вы человек образованный. И правда, много знаете…

Как тяготился Юлик тем, что из-за траура до свадьбы придется ждать целый год! Даже помолвку нельзя было объявить сразу и праздновать широко. Он стал подумывать о том, чтобы вскоре после помолвки уехать… куда-нибудь! Без Наденьки, к сожалению: невеста – не жена, вместе ездить неприлично. А вот одному… что ж, хотя бы ненадолго – это было бы хорошо! Потому что не только Макарова ему не хочется видеть, но и дотошного приезжего следователя. Вот ведь докопался этот Петрусенко до заснувшего тюремного охранника! И до потерянной фуражки…

Эта фуражка особенно беспокоила Юлика. Больше всего он боялся, что Надя и ее родные узнают когда-нибудь о том, что он словно вор прокрался в имение Голицыных, что он хотел их обокрасть! Как стыдно было ему сейчас даже думать об этом! Столько всего произошло с ним в последние дни! Некоторые всю жизнь проживут, не испытав ничего подобного, а он – за такой короткий срок. Но он готов на что угодно, только не на позорное клеймо вора – да еще и у собственных родственников!.. И Юлик убеждал сам себя, что потерянная фуражка ничего не сможет рассказать следователю. Как господину Петрусенко узнать о Битице? Это просто невозможно… Нонсенс!

16

Как ни странно, следователь по особо опасным преступлениям Петрусенко излишней подозрительностью не страдал. Никаких оснований подозревать в убийстве женщин сахарозаводчика Матвеева у него не было. Он был убежден: каждый имеет право говорить что хочет, не предполагая наперед, что его слова могут быть истолкованы совсем по-иному – даже если женщина, которой эти слова говорились, оказалась убитой. Так что как подозреваемый Аркадий Петрович Матвеев следователя не интересовал. Во всяком случае пока. А вот сапожника по фамилии Синцов Викентий Павлович проверил. Конечно, этот человек тоже еще не был подозреваемым, и Петрусенко не стал вызывать его в управу. Он прекрасно понимал, с каким настроением пойдет в полицию только что освободившийся из заключения человек. Это если невиновен. А если виновен – тоже ничего хорошего: соберется, все продумает, станет хитрить… Викентий Павлович решил навестить Синцова сам. В домашней обстановке человека проще раскусить.

Сапожник жил на окраине, однако здесь стояли добротные дома, улица была широкой, мощеной. И дом Синцова оказался чуть ли не самым исправным здесь. Парнишка-подросток вежливо сказал, что отец дома, провел следователя через сени в большую комнату. Там кипела работа: мужчина средних лет большим острым ножом ловко кроил кожаные заготовки, один парнишка склеивал их, второй прошивал на специальной машинке. Мальчишки – и тот, который привел его, и эти, работающие, – были очень похожи друг на друга. С первого взгляда могло показаться, что это тройняшки, но, приглядевшись, Викентий Павлович понял, что все-таки – погодки. Работа шла быстро, слаженно. У одной стены выстроились уже готовые пары сапог, у другой лежал штабель заготовок. На полу, на ворохе мягких кожаных обрезков сидела девчушка, играла…

Поначалу Петрусенко хотел представиться надзорным от полиции: мол, пришел посмотреть, как живет и чем занимается недавний заключенный. Но, ступив на порог комнаты, внезапно изменил решение. У этого человека и его детей были открытые лица, взгляды, обратившиеся к нему, – спокойны и полны достоинства. Викентий Павлович тут же понял – обман здесь только все испортит.

Подчиняясь взгляду отца, мальчики быстро сложили инструменты и вышли из комнаты. Один хотел было прихватить и сестренку, но та заверещала, дрыгая в воздухе пухленькими ножками, и Синцов махнул рукой:

– Оставь, не помешает…

Девочка сразу же снова занялась игрой, мужчины некоторое время молчали. Петрусенко понял, что Синцов не станет ни о чем спрашивать. Поэтому начал сам:

– Вы, наверное, слыхали об убийстве двух женщин? И то, что одна из них – жена местного исправника?

– Слыхал… Это что ж, ко мне – из-за этого?.. Это вы напрасно, господин хороший! Я хоть и сидел, но не за убийство!

– А ведь могли бы и убить, не останови вас… Разве не так?

Сапожник тяжело задышал, взял со стола кусок кожи и стал машинально резать его на полоски своим большим ножом. Проследив за взглядом Петрусенко, резко положил нож обратно.

– Убийство убийству рознь, так ведь? Да, не отрицаю, было, допился до помешательства, горячка у меня началась, вот что! Мог бы кума и убить под горячую руку, да Бог не допустил! Но то ж спьяну! А про женщин-то тех я слыхал – их-то нарочно убили, задуманно… Да и что мне-то за дело до них?

Викентий Павлович немного помолчал, потом сказал спокойно:

– Я не представился вам… Следователь губернского полицейского управления Петрусенко. Как раз и расследую два этих убийства. А к вам, господин Синцов, я пришел потому, что до меня дошел слух, что три года назад во время ареста вы угрожали исправнику Макарову… Обождите минутку, дослушайте! Это, конечно, не повод, чтобы подозревать вас. Но я проверяю буквально все, каждую мелочь – так положено. И вы очень поможете мне и себе, если сразу ответите: где вы были вечером и ночью в позапрошлую пятницу? Слово «алиби», думаю, вам знакомо?

Синцов кивнул головой:

– Знакомо, наслышался… А мне и думать не надо, хорошо помню! Мы с кумом как раз ездили в Сумы на ярмарку – возили сапоги на продажу, большую партию. Видите, сейчас новые тачаю, потому что те все разошлись. В аккурат в пятницу утром выехали, а вернулись только в воскресенье.

– Где же вы там ночевали?

– У кума там брат живет, лавку держит. У него в доме и ночевали. Там семья большая, народу много – вот мое «алиби» и поддержат!

Викентий Павлович ему сразу же поверил. Хотя, конечно, проверить следует – для порядка. Уже совсем другим тоном он уточнил:

– А кум-то который? Уж не тот ли самый?

– Да уж он, какой же еще! – Хозяин тоже, похоже, вздохнул с облегчением. – Вот ведь до чего довела меня водка – чуть лучшего друга до смерти не убил! Так что исправнику я даже благодарен… А что, неужто я и вправду грозился тогда? Вот ведь память-то как отшибло! Да и кто же пьяные слова всерьез принимает?

– Значит, не помните? – Викентий Павлович задумался. – А на суде, после того, как услышали приговор, разве вы не выкрикивали угрозы?

– Такая обида меня взяла! Уж как я казнился, уж клял себя пуще других, да и у кума рука уже зажила. Вот и показалось мне – за что же на три года в тюрьму? Несправедливо! Ну и наговорил там всякого… вроде даже кричал. Да разве ж то угрозы? Так, глупость одна, самому совестно…

– Вот как? – Петрусенко внимательно разглядывал Синцова, тот не отводил глаз. – И теперь так же думаете, что наказали вас несправедливо?

Сапожник встал, потоптался по комнате, потом медленно покачал головой.

– Тюрьмы я, конечно, никому не пожелаю. Но теперь думаю так, что никакое наказание зря не бывает. Я за эти три года всякого насмотрелся… Чего только люди над собой не делают, как только над собой не измываются – и все через водку! А мои-то жена и детки разве не настрадались из-за меня, пьяницы окаянного?.. Эх, и вспоминать-то тошно! Теперь-то я совсем пить перестал, теперь заживем как люди – помирать-то, Бог даст, не скоро еще… А вот не попади я в тюрьму – оставался бы дурак дураком, сам бы себя губил и семью свою мучил. Вот и выходит: наука-то мне на пользу пошла!

Викентий Павлович смотрел на него задумчиво. Получалась интересная картина: Синцов о своих пьяных угрозах не помнил, а вот Макаров запомнил их дословно. Что ж, наверное, ему этот человек показался по-настоящему опасным. Он ведь, вероятно, и после ареста каким-то образом встречался с Синцовым?

Сапожник словно подслушал его мысли. Разговор со следователем оживил его воспоминания, потому что он вдруг криво усмехнулся:

– А господин исправник-то наш – ох, какой суровый! Конечно, ясное дело, какие уж к арестантам у него могут добрые чувства быть! Да только все ж таки…

– Вы что-то вспомнили? – Петрусенко весь подался вперед. – Расскажите, очень интересно!

– Вот вы говорите, я, мол, угрозы кричал… Наверное, так и было, да только ведь по пьянке это, без всякого худого умысла. А уж вот он как стращал – не приведи бог! Вот, помню, говорит как-то: тебя, говорит, как человека, судом судить будут. А случись бы такая поножовщина в краях, где буряты живут, тебя б, говорит, родичи-то пораненного к коню б за волосья твои привязали да и погнали бы коня в степь. А потом, говорит, там бы и бросили – коршунам на растерзание…

– Это что же он, про такие страхи в книжке какой-то вычитал?

– Нет, – уверенно покачал головой сапожник. – Уж так убедительно стращал, будто своими глазами видел…

Визит к сапожнику Синцову оказался как будто пустым. Он в самом деле провел ночь убийства Веры Алексеевны Макаровой не в Белополье, а в Сумах – это Петрусенко уточнил легко. Но странный разговор с Макаровым, который вспомнил Синцов, не шел у Викентия Павловича из головы. Хотя он и сам не мог понять – что в этом такого? Ну, допустим, был Макаров когда-то в Бурятии – что с того? И все же: что-то в этом было, что-то…

«Во всяком случае, – сказал сам себе Петрусенко, – версия с сапожником отпала. Значит, можно сосредоточиться на фуражечке Кокуль-Яснобранского… Куда ведет ее след? Что так обеспокоило нашего ясновельможного паныча?»

Он наведался в городской архив, полистал сборник подробных карт здешней округи. От слободы Климовка до имения в Битице можно было проехать кружным трактом в экипаже, но это ему не подходило. Напрямую путь был недолог, но его пришлось бы проделать пешком. Это Викентия Павловича не пугало, однако он решил – лучше поехать верхом.

Верхом ездить Петрусенко умел и любил. А тут как раз познакомился в клубе с местным коннозаводчиком господином Корсуном. Утром наведался к нему, и тот охотно дал следователю хорошего жеребца – резвого, надежного. Прямо от корсунских конюшен и тронулся: по мосту через речку Крыгу, через Климовку и дальше – по пути, который наметил по карте. Слева, вплоть до хутора Порозского, отделенная от него неширокой полосой леса, все время тянулась речка. Потом она ушла в сторону, и до хутора Локонского пошли открытые, почти степные места, изредка пересеченные оврагами.

На хуторах Викентий Павлович спешивался, стучался во двор, покупал у хозяев молока и хлеба, присаживался на лавку, заводил беседу… Однако ничего интересного для себя не услыхал. К концу второго часа пути он подъехал к большому селу Битица, чуть в стороне от которого расположилось имение князей Голицыных. Здесь пришлось выехать на дорогу, она и привела его к воротам, по обеим сторонам которых, грозно приоткрыв пасти, сидели белокаменные львы. Из небольшого привратного домика вышел, прихрамывая, сторож. Викентий Павлович спросил его об управляющем. Тот сказал, что искать его надо в конторской пристройке рядом с господским домом.

Долго тянулись два ряда великолепных платанов, временами открывались поросшие папоротниками поляны с беседками, группы причудливых кустарников, дорогу перебегали белки… Викентий Павлович даже придержал коня, пустил его тихим шагом, наслаждаясь видами. Это был настоящий рукотворный оазис среди унылых степных просторов. «Сколько же труда здесь – и скольких людей!..» – непроизвольно покачал он головой. Но тут показался и сам господский дом. Солнце, стоящее почти в зените, отражалось с почти нестерпимым блеском во множестве окон всех трех его этажей. Стены и башни обвивал плющ, террасы и балконы казались сплошным цветником. У парадного крыльца стоял высокий пожилой мужчина и, приложив ладонь ко лбу, всматривался в подъезжающего верхового.

«Видимо, услыхал стук копыт и вышел», – подумал Викентий Павлович, соскакивая и подходя. Как он и хотел, никто пока не догадывался о том, что он служит по полицейскому ведомству. Но и скрывать этого не было нужды. Легонько козырнув, он спросил особенным тоном:

– Вы управляющий имением князей Голицыных?

– Так точно, ваше благородие… Не знаю, правда, каких вы чинов.

– Я следователь… Впрочем, зовите меня господином Петрусенко. А вас как – по имени-отчеству?…

– Степан Григорьевич.

– Я сразу спрошу вас о деле, Степан Григорьевич, не возражаете? Меня интересует один день – вернее, поздний вечер, возможно даже, ночь… Это было не так давно, может быть, что-то припомните… В ночь на первое июля, когда в Белополье убили вдову Савичеву, не было ничего необычного у вас здесь, в имении? Я ничего не утверждаю, так, одни предположения. Прошу вас, подумайте, вспомните… Дело очень важное!

Управляющий дернул себя за длинный висячий ус:

– Вот, значит, как обернулось – вызнали-таки! А я тут голову ломаю, докладывать княгине, когда она приедет, или скрыть, пощадить паныча? А он небось сам и рассказал все, когда его допрашивали по тому делу?

Викентий Павлович лишь приблизительно представлял, о чем может идти речь. Но кивнул уверенно и бесстрастно:

– Что-то в этом роде… Однако, будьте уж так добры, расскажите-ка все поподробнее! Присядем…

Он сам опустился на скамейку с витой спинкой, рядом присел управляющий.

– Слушаю вас, Степан Григорьевич! Давайте по порядку, так сказать – протокольно.

… Свое имение в Битице Голицыны любили и часто бывали там. Князю нравилась здешняя охота на кабанов, княгиня любила устраивать праздники и приемы для местной знати, привозить с собой столичных гостей. Говорила: «Климат Малороссии для меня – бальзам! Даже лучше, чем в Италии!»

Вечером накануне первого июля Степан Григорьевич заработался: сверял счета за ремонтные работы, за отпущенное крестьянам сено с господских покосов, за проданный купцам лес… Когда подбил все итоги, было уже поздно. Он погасил свет, вышел на крыльцо и остановился, задумавшись. Дома, в Битице, ждала только жена – взрослые дети давно разъехались. А она знала, что муж, если сильно задерживается, может остаться ночевать прямо в конторке. Вот управляющий и думал: идти или постелить себе здесь? Но не успел ничего решить: какая-то тень метнулась от дерева к клумбе, а потом, согнувшись, – к веранде. Темный силуэт легко перепрыгнул деревянные перила…

Степан Григорьевич не вскрикнул. «Посмотрим, кто таков и чего затевает…» – сказал он себе. Боязни не было: он был физически очень силен. А еще ему было странно, ведь никто никогда не пытался забраться в имение! Местный деревенский народ был обязан князьям Голицыным своим устроенным спокойным существованием. На господский дом, в их представлении, был как бы наложен запрет – традиции, мораль… Даже сторожей специальных вокруг имения не было, только один у въезда да слуги, ночующие в дворовых пристройках. Лихих людей в округе не было, а случайные воришки просто побоялись бы в такое великолепие сунуться.

Управляющий тихонько двинулся, прижимаясь к стене, за темной фигурой. Незнакомец тоже продвигался вперед – от окна к окну, ощупывая каждое. «Ищет неплотно прикрытое!» – догадался Степан Григорьевич. «Хорошо ли Аграфена все закрыла?» – только успел встревожиться управляющий, как незнакомец присел около одного, стал возиться у створок. «Нашел, видно, щель! – рассердился управляющий. – Уж я ей!..» Но у того, за кем он следил, что-то не ладилось, наверное, поэтому человек вдруг чиркнул спичкой и, прикрывая ее ладонью, стал разглядывать раму. А Степан Григорьевич за те полминуты, которые горела спичка, хорошо разглядел лицо незнакомца. И узнал его!

Тут управляющий замолчал и поглядел на следователя, словно ожидая – что же он скажет? Викентий Павлович покачал головой:

– Вот так сразу и узнали? Ведь вы же давно его не видали…

Степан Григорьевич, обрадовавшись такому ответу, закивал:

– Так я ж его хорошо знаю, не один раз здесь видал! Последний раз точно давно был, вместе с матушкой приезжал. Да не изменился совсем, а узнать-то не трудно – лицо примечательное. Красивый, в общем, молодой человек! Да видать, непутевый совсем, коли замыслил родню обворовать!

– Значит, вы Юлиана сразу узнали?

Теперь Петрусенко мог произнести имя, не боясь ошибиться.

Да, управляющий узнал молодого Кокуль-Яснобранского и всего лишь одну минуту был в замешательстве. Он сразу понял: тот хочет проникнуть в дом не просто так! Знает, что хочет взять и где. Если его не остановить, только хуже будет. А шум поднимать нельзя, ведь это не просто воришка. Во-первых – племянник княгини. А во-вторых – сын Христианы Витольдовны. Это главное! Не дай бог!..

– Что, грозная дама? – усмехнулся Викентий Петрович. Знакомясь с делом Юлиана, он кое-что узнал и о его матери.

– Не то слово! – вскинул руки управляющий. – Все знают, что сына-то она бросила, уехала за границу. Но будьте уверены, если задеть ее честь – рад не будешь, что на свет родился! Намекни я только, что сынок ее лез в дом, как вор, – все громы на мою голову упадут! Я эту Христю давно знаю, слава богу, двадцать лет тут служу, не раз видеть доводилось. Да и слыхал всякого… Скорее всего, сам же и окажусь кругом виноватый…

Поэтому в тот поздний вечер, глядя на все еще копошащегося у окна племянника княгини, управляющий вдруг понял, что нужно делать. Он бесшумно метнулся за угол к длинному строению псарни. В егерской, приткнувшись на топчане, спал слуга, приставленный к собакам.

– Ну-ка, живей отопри собак, – приказал Степан Григорьевич. – И во двор выпускай.

– Да как же! – изумился псарь. – Ночь ведь уже!

– Давай, делай что велят! Да быстрей пошевеливайся!

Едва дверь распахнулась, два десятка борзых рванули вперед. Двор огласился радостным лаем и визгом. А Степан Григорьевич, побежав к дому, как можно громче закричал:

– Ату его! Держи вора! Ату!

Петрусенко долго смеялся. Потом, отирая слезы, сказал:

– Представляю, как вы его напугали! Бежал без оглядки, не разбирая дороги… Теперь мне кое-что стало понятно!

Степан Григорьевич поглядывал на него вопросительно. Потом все же спросил:

– Вы, господин Петрусенко, охотник?

Викентий Павлович усмехнулся, понял, на что намекает управляющий.

– Нет, – признался, – не охотник. Однако знаю, что хорошо обученный охотничий пес никогда на человека не бросится. Человек для него – не дичь.

– На то вы и следователь, чтобы во всем разбираться! – с уважением одобрил управляющий. – А вот паныч этого и не знал! Если бы он остановился – собачки окружили б его, стали бы ластиться… Но я так и рассчитывал, что он побежит. Со страху-то… А собачки наши немного за ним пробежались, резвясь, да и вернулись. Они у нас породистые, ученые!

Викентий Павлович поднялся, подошел к коню, стал поправлять на нем сбрую. Прежде чем сесть в седло, спросил еще:

– Так что ж решили, будете об этом визите докладывать хозяевам?

– Княгине Ольге Николаевне расскажу непременно. Я слугам, которых в ту ночь переполошил криками да лаем, сказал, что ошибся, не было, мол, никакого вора. Дело родственное, пусть хозяйка сама решает – предавать огласке или нет. Только думаю, не станет она. Сестрицу свою взбалмошную больно любит. Да и Юлиан этот… натерпелся ведь невинно, чуть на каторгу не пошел! Небось кое-чего в жизни понял…

Возвращался Викентий Павлович в город бодрым галопом. Благо, теперь скакал уже по хорошему тракту. Думал о том – верно ли, что Юлиан Кокуль-Яснобранский извлек жизненные уроки из всего, что с ним произошло? И о том, что же он хотел взять тайком в доме своей тетки? И о том, что очень боялся молодой человек именно того, что раскроется эта его тайна – что пытался похитить что-то в доме Голицыных. А значит, страшится позора как ничего другого! Именно на этом и надо строить с ним новую беседу, ведь знает же что-то, упрямец!..

17

Наконец-то к Зыкину вернулась его обычная жизнерадостность. Последние дни ему досталось: и происшествие, когда он нес караул в тюрьме, и мучительные сомнения в связи с убийством исправницы Макаровой, и непонятная болезнь дочери. Теперь все как будто прояснилось, а все-таки какая-то тревога осталась. Переживал он за Танюшку! После того припадка в школе она уже вновь повеселела, по виду была совершенно здорова – дай Бог так и дальше будет! Но что с ней все-таки случилось? «Глубокий обморок, переходящий в сон…» – так сказал доктор. Но заметно было, что он тоже растерян, толком не может ничего объяснить.

Танюша была старшей у Зыкина. Поэтому ли или потому, что она девочка, но отец относился к ней особенно нежно. Младшие – Мишка и Тимошка – были обычными мальчишками: крепкими, шустрыми, озорными. Алексей Мартынович, конечно же, тоже любил их, но Танюшкой он просто любовался. Девочка росла прехорошенькая, ласковая и большая умница. Она уже два года училась в благотворительной школе для девочек при городском попечительском совете, ее очень хвалили, и Зыкин мечтал, что Танюша станет учиться и дальше – в женской гимназии! Как раз сейчас, летом, с несколькими старшими девочками учителя продолжали заниматься, готовя их к экзаменам в гимназию. А ведь среди людей его круга редко кто вообще отдавал дочерей в учение…

Он хорошо помнил день, когда с дочкой случилась беда. Накануне город потрясло убийство жены исправника. Зыкин вернулся домой со своего затянувшегося дежурства расстроенный, растерянный, с головной болью. Но к утру он уже отдохнул, успокоился – никто не узнал о его преступной сонливости на посту и не узнает! Жена кормила завтраком дочь – девочка торопилась в школу. Они заговорили о вчерашнем убийстве, ведь оба знали госпожу Макарову. И тут Алексей Мартынович вспомнил:

– Постой-ка, у меня ведь есть от покойницы подарок!

Жена и дочка посмотрели на него испуганно, а он замахал руками:

– Вот ведь и правда как выходит… Она еще живая их господину исправнику дала, а он меня угостил – булочками!

И достал сверток с «плюшками», как их назвал Макаров.

– Вот, возьми, Танюша, – сказал дочери. – Я съел одну вчера на дежурстве, а эти тебе оставил. А ты съешь да помяни добрым словом покойницу… Видишь, булочки-то еще мягкие, румяные…

Но девочка уже допивала чай, потому мать бережно завернула в салфетку обе булочки, положила в ее школьную сумку.

– Поешь, доченька, на переменке… Вера Алексеевна добрая женщина была.

На дежурство Зыкину нужно было заступать после обеда. Вот как получилось, что он был еще дома, когда прибежал младший сын Тимоша и закричал, тараща круглые от испуга и возбуждения глаза:

– Тятя, тятя! Там из школы пришли, говорят – наша Танюшка умирает!

Глупый малец напугал его чуть не до смерти! Хорошо, жены не было дома – ушла на рынок. Пока Зыкин бежал к школе, присланный за ним дворник все пытался его успокоить. Оказывается, девочки на переменке выбежали во двор, стали играть в пятнашки, и тут Танюша упала словно в обмороке…

При виде их столпившиеся девочки и взрослые расступились, и Зыкин увидел, что его Танюша лежит на траве, а голову ее поддерживает стоящий на коленях доктор. Тот оглянулся на бледного как смерть Зыкина и успокаивающе взмахнул рукой:

– Ничего страшного с девочкой вашей, похоже, не случилось. Сначала, видимо, был обморок, а теперь она спит. В себя пока не пришла, но спит, судя по всему, спокойно, дыхание ровное. Сердцебиение несколько замедленное, но так бывает у спящих… Странная, конечно, история…

Проспала Танюша долго, а когда проснулась, все жаловалась, что голова болит – но и только. Сама она помнила, что у нее стала вдруг, во время игры, кружиться голова. А девчонки, ее подружки, рассказали: Танюша бегала, вдруг закачалась, медленно села на траву, а потом неподвижно вытянулась… Доктора разводили руками, толковали про малокровие, про известные девичьи дела… Вот и следователь из Харькова, Викентий Павлович Петрусенко, тоже сказал – мол, возраст такой, сам понимаешь, потом все пройдет! Может быть, и странно, но именно слова Петрусенко успокоили Зыкина куда сильнее, чем докторские. Это потому, что от следователя исходит какая-то спокойная уверенность, будто он все на свете знает!..

…Викентий Павлович, вернувшись из Битицы, зашел к себе в гостиницу, освежился, переоделся. Следовало еще раз просмотреть бумаги Кокуль-Яснобранского перед новым разговором с ним. И Петрусенко направился в полицейское управление. На месте дежурного сидел знакомый городовой, который, радостно улыбаясь, отдал ему честь.

– Опять ваша смена, Алексей Мартынович? – удивился следователь. – Вы же недавно дежурили?

– Точно так, ваше благородие! Да только подменяю я одного заболевшего… Мне не в тягость!

– Как ваша дочь? – участливо спросил Викентий Павлович. – Больше не было обмороков?

– Бог миловал! А доктор говорит: странный обморок – словно просто глубокий сон. Да только как же так может быть – взять да и заснуть на бегу? Отчего бы такое?

Петрусенко уже пошел было дальше по коридору, но вдруг остановился.

– Вы ведь тоже внезапно заснули тогда, на посту? Не так ли, Алексей Мартынович?

– Вот и я удивляюсь, – сказал, непроизвольно понижая голос, Зыкин. – Сегодня, значит, я заснул как убитый, а назавтра после меня – дочка! Может, и правда у нас с ней какая-то болезнь… малокровие это самое?

Викентий Павлович вернулся, спросил, глядя в лицо городовому:

– Значит, ваша дочь ни с того ни с сего заснула среди бела дня – на следующий же день после вас?

– То-то и оно!

…Момент истины – то состояние, которое всегда поражает несведущих людей. А ведь и в самом деле: кажется совершенно необъяснимым – почему человек вдруг понял то, о чем минуту назад и не догадывался? Но тот, кто испытывал подобные озарения, знает, что ничего не происходит из ничего. Ex nihilo nihil – как говаривали любимые Викентием Павловичем древние римляне. Как они были правы! Множество знаний и сведений – больших и мелких – словно витают в воздухе вокруг того, кто бьется над разгадкой какой-нибудь тайны. И в какой-то момент происходит последний толчок, добавляется один-единственный мелкий штришок, и разрозненные обрывки складываются в целую картину. Вдруг! Но нет, на самом деле все происходит не вдруг. Просто наступает момент истины.

Несколько секунд Викентий Павлович молчал, потом быстро спросил Зыкина:

– Почему же вы сами не съели угощение господина исправника? Что это было – пирожки?

– Б-булочки… – ответил растерянный и даже слегка напуганный Зыкин. – Вкусные очень были, одну съел, а две дочке отнес…

– Отдали? На следующий день?

– Ну да… В первый-то забыл – не до того было…

В голосе, в выражении лица следователя было что-то особенное… строгое, Зыкин даже застыл, чуть не по швам вытянув руки. Наконец Петрусенко заговорил:

– Вот что… Оба наши разговора – сегодняшний и тот, прежний, – вы обязаны сохранить в тайне. От всех!

Зыкин сразу понял, что это приказ.

– Слушаюсь, ваше благородие! – рявкнул он.

– Ну-ну! – Следователь наконец усмехнулся. – Не все так страшно, Алексей Мартынович. Не думаю, что кто-то будет вас расспрашивать, но если вдруг – не было никаких разговоров. Дежурьте спокойно!

Петрусенко шел по коридору, испытывая одновременно два чувства – собранность и азарт. «Вот, значит, как! Готовил подставного убийцу! Умно, даже хитроумно! Но что-то не состыковалось… Ну, об этом мне Юлиан расскажет, теперь уж непременно расскажет!» Мысли обгоняли друг друга, переплетались, казались сумбурными, но логическая цепочка уже выстраивалась. Было, конечно же, и сомнение: так ли он все понял? Ведь бывают самые невероятные совпадения… Но нет! У самой двери кабинета Викентий Павлович решительно помотал головой, словно говоря самому себе: как часто самое невероятное оказывается самым верным!

Пристав был на месте, у себя в кабинете. Петрусенко поздоровался и спросил:

– Анатолий Викторович здесь еще?

С тех пор как Макарова отстранили от расследования, он стал приходить в управу утром, смотреть сводки происшествий, разводить посты, отдавать обычные распоряжения, а во второй половине дня – уходить. Все знали, что вечера он теперь проводит почти всегда у друзей и родственников Кондратьевых.

– Уже ушел, – ответил, разведя руками, пристав. – Вы с ним только чуток разминулись. Говорил, что собирается в цирюльню Каца.

– Вот как? – Викентий Павлович весело покачал головой и произнес странную фразу, которую пристав не понял: – Значит, пришло время поговорить о террористах!

К заведению Каца Петрусенко подходил медленно, по противоположной стороне улицы. Лишь увидев в окно, что в парикмахерской пусто, направился прямо туда.

– Опять я у вас единственный посетитель! – сказал с улыбкой седовласому хозяину.

– И опять как раз после клиента, который тоже имеет отношение к полицейским делам! – в тон ему ответил парикмахер. – Какое совпадение!

– А кто же на этот раз? – простодушно удивился Викентий Павлович, не замечая многозначительного намека.

– Так сам господин исправник! Надо сказать вам по секрету, он как стал несчастным вдовцом, так к внешности особую придирчивость заимел. Почти каждый день заходит.

– Возможно, это его утешает, – сочувственно вздохнул Петрусенко, подходя к тому креслу, подле которого еще лежали пряди остриженных волос.

– Ицик! – тут же повысил голос Кац, но Петрусенко успокаивающе поднял руку:

– Потом, потом, господин Кац! Ваш Ицик приберет сразу за двумя полицейскими господами.

Он нагнулся, поднял с пола прядь волос, стал с любопытством рассматривать, взглянул вопросительно на хозяина: