Пока не пробил час Глебова Ирина
– Так я ж и говорю: в ночь, как убили Любовь Лаврентьевну, к нам в Климовку кто-то забрел. В ворота стал стучать, всех переполошил и убег! Может, упырь какой или привид!
– Да почему же упырь? Может, просто заблудился кто?
Наталка решительно отвергла такое предположение:
– Если прохожий человек просится заночевать у добрых людей, будет он сперва стучать, а после прятаться? Собаки уж так лаяли по всей слободе, просто страх! Точно, знамение было. И фуражка, которую свекор утром нашел у калитки, – невиданная какая-то…
– Вы фуражку нашли? Значит, это было в ту ночь, когда, как потом выяснилось, убили Савичеву?
– Так я ж про то и говорю!
Они повернули к рынку – уже слышался галдеж, грохот тележных колес. Петрусенко заторопился.
– Скажи, милая, а где ваша Климовка? Как я понимаю, недалеко от дома Савичевой?
– Как раз в той стороне! Наша Климовка – это же пригородная слобода, сразу за мостком через Крыгу.
– А фамилия свекра такая же, как у тебя? Глотов?
– Верно, Глотов, Пров Саввич… А что, господин следователь, неужто наведаетесь к нам?
– Наведаюсь, Наталочка, прямо сейчас наведаюсь. Фуражечку хочу посмотреть, она ведь и до сих пор у вас?
Молочница кивнула, забирая у него свой бидон.
– У нас, вестимо! Свекор в сарай снес… Спасибо, барин, за помощь!
…У моста через речку Крыгу Петрусенко отпустил извозчика, сказал:
– Дальше сам прогуляюсь.
Добротные хаты Климовки, сады, где уже поспели темные и желтые сливы и наливались силой яблоки, – все было приятно глазу. На большой заливной луг у реки уже успели выгнать стадо коров, а по дворам то тут, то там еще горланили петухи. У дома Глотовых ворота стояли нараспашку, пожилой мужик выводил подводу, груженную мешками.
– Пров Саввич? – окликнул его Петрусенко. – Не ошибаюсь?
– Я самый.
Глотов стащил с головы фуражку.
– А что же найденный головной убор не носите? – спросил Петрусенко. – Или размер не подходит?
– Так ведь чужая, – пожал плечами хозяин. И посмотрел на гостя, прищурив глаза: – Уж не за пропажей ли пришли?
– За ней! – тотчас же признался Викентий Павлович. – Я следователь из губернского сыскного управления. Ваша невестка, Наталка, говорила, что вы нашли чью-то форменную фуражку – утром, когда в городе произошло первое убийство. Было такое?
– В то самое утро, точно. Только мы про убийство после узнали. А в ночь кто-то в ворота стучал да собаки бесились. А выхожу я – никого нет. А уж когда светло было и стали коров выгонять, смотрю, фуражка у самой калитки валяется.
Хозяин сходил в сарай и принес свою находку.
– Генеральская навроде? – сказал, удивленно покачивая головой. – Я таких и не видывал.
Викентий Павлович сразу понял, что фуражка студенческая. Синий околыш, высокая тулья и небольшой козырек… Кокарда с гербом… да, верно, это Горный институт в Санкт-Петербурге. А учился там одно время, постигая премудрости статистики, не кто иной, как Юлиан Кокуль-Яснобранский! Викентий Павлович, изучая дело об убийстве Савичевой, подробно запомнил многочисленные студенческие искания подозреваемого. И вот – фуражка, какую и в большом-то городе редко увидишь, а уж на пыльной улице захолустной слободы!.. Надо будет, конечно, еще уточнить – правильно ли он распознал герб? Но Петрусенко почти не сомневался.
– Я заберу ее у вас, а, Пров Саввич?
– Да уж вам нужнее. Мне-то совсем ни к чему!
На несколько минут, разглядывая фуражку, Викентий Павлович задумался. Потом спросил хозяина:
– Как вы думаете, откуда мог прийти хозяин этой вещицы – если бы он шел в Белополье?
Глотов опустил вожжи, которые уже было взял, тоже задумчиво поглядел на фуражку:
– Если кто-то шел по дороге, то к нам сворачивать не с руки – зачем такой крюк делать? Город вон, рядом, – туда напрямки идти надо.
– А если не по дороге?
– Тогда вот, оттуда. – Мужик махнул рукой в сторону тянущейся вдоль реки полоски леса.
– А там что такое? – поинтересовался Петрусенко.
– Там хутора Порозский и Локонский. А еще дальше – Битице князей Голицыных…
* * *
Городовой Зыкин гордился тем, что ловит преступников. По совести говоря, убийцы или настоящие бандиты за годы службы ему как-то не попадались, все больше воришки, мошенники, цыгане подозрительные… Единственный убийца, которого он видел собственными глазами, был тот Юлиан, которого он охранял. Да и он, оказалось, не настоящий. Зыкин искренне радовался за студента, а сердце наполняла гордость. Нет, не зря он Юлиану симпатизировал – наверное, чувствовал, что никакой тот не убийца! Вот если доведется ему, Зыкину, встретить настоящего душегуба, уж его-то он с первого взгляда распознает!.. И уж никак не мог Зыкин представить себе, что будет чувствовать преступником самого себя!
А в последние дни это чувство просто замучило городового. Когда убили госпожу Макарову, жену исправника, Зыкин был потрясен и по-настоящему огорчился. Как и все служащие полицейской управы, он знал жену своего начальника – милую, добрую, всегда со всеми приветливую. Он тут же вспомнил, что ему, как бы от нее, досталась плюшка к чаю. И просто содрогнулся от мысли, что, возможно, когда он эту плюшку ел, несчастную женщину как раз убивали!.. Дома, протянув дочке две оставшиеся, он сказал:
– Помяни, Танюшка, Веру Алексеевну! Может, они – самое последнее, что она приготовила в жизни.
Два-три дня после убийства Зыкин, как и все, был возбужден и ни о чем и думать не мог, кроме как о преступлении. Но вот наступил момент, когда он вдруг вспомнил – а ведь в ночь убийства он заснул, и парень, которого считали убийцей Савичевой, оставался не просто при спящем часовом, но и при открытой двери! Теперь все считают его невиновным именно потому, что он сидел в запертой камере – и значит, не мог пойти и убить жену исправника. И только он, городовой Зыкин, знает – заключенный-то был, считай, на свободе!
Зыкин, конечно, не был сыщиком – простым рядовым служакой. Но у него был от природы смекалистый ум, а полицейская служба научила видеть глубже и делать выводы. Сколько он тогда проспал, оставив двери незапертыми и, мало того, оставив ключи и от входной двери на виду? Да, он хорошо помнит – смотрел ведь на часы: больше двух часов. За это время всякого можно наделать! Выйти, убить и вновь вернуться в тюрьму! Ведь это же самое верное, чтоб никто не заподозрил! Ах ты бестия, какой же он хитрый, этот Юлиан!
Зыкин уже почти уверил себя, что так все и было. Нет-нет, не зря умные люди – следователи и судьи – доказали вину этого парня и осудили его. Он, конечно же он убил и Савичеву, и не преминул воспользоваться так удачно подвернувшейся случайностью – заснувшим дураком охранником! Сбегал, убил еще одну женщину, а удирать не стал. Зачем? Вот оно алиби – Зыкин слыхал это словечко от следователей. Его отпустили да еще и хором извинились, теперь живет припеваючи, говорят – с самой богатой невестой в городе женихается… А кто виноват? Он, Зыкин!
С каждым днем чувство вины все больше и больше мучило его совесть. Приехал из губернского центра новый следователь – по всему видать, толковый! И Зыкин надумал идти к нему с повинной. Страшно было, ох, как страшно! Еще там, в тюрьме, он поклялся себе, что никто не узнает о его проступке. Но тогда ведь он думал, что от сонливости его никто не пострадал. А оказалось – убита госпожа Макарова! Это совсем другое дело! С другой стороны: если он покается, его наверняка уволят – а он так свою службу любит! «Да что там уволят! – вдруг схватился за голову Зыкин. – Арестуют как соучастника! Дети малые осиротятся, а позор какой на меня ляжет!..»
Страх и сомнения мучили его, ночами он стал плохо спать. И вот однажды, совершенно измаявшись, сказал себе вслух:
– А если тот вурдалак возьмет и еще одну женщину загубит? Хоть свою молодую невесту? Как мне тогда жить – Бог мое молчание не простит, кровь ее на меня падет! Пусть делают со мной что хотят, но только я по совести – пойду и сознаюсь! А может, и пощадят, учтут?..
Теперь, когда Зыкин решился, его охватило лихорадочное нетерпение. Через день ему выпадало дежурить по управлению – именно тогда он и хотел потихоньку зайти к господину Петрусенко, покаяться. А там – будь что будет! И вот этот день настал. Рано утром, приняв дежурство, Зыкин стал поджидать приезжего следователя. Тот пришел часа через два, прошел в свой кабинет. «Пойду, пока он один», – сказал себе Зыкин и перекрестился.
Викентий Павлович узнал Зыкина. Круглое лицо с носом-уточкой и висячими казацкими усами – один из здешних полицейских. Сегодня видел его у входа, значит – дежурный. Видимо, принес какое-то сообщение или депешу. Кивнул приветливо:
– Заходите, заходите! Что-то для меня?
– Покаяться хочу, господин Петрусенко, сознаться! Грех на мне!
Неожиданно страстная речь и просительно-покаянный взгляд рассмешили следователя.
– Дорогой мой, я ведь не священник… Если, конечно, ваша исповедь не касается убийств.
– Как раз и касается, господин следователь! А я, может, единственный, кто про то знает, про ночь, когда Веру Алексевну убили!
Викентий Павлович взял Зыкина за руку, заставил отойти от двери и плотно ее прикрыл. Минуту подумав, запер на ключ.
– Так нам никто не помешает, – объяснил. – Садитесь сюда, напротив меня, так удобнее будет разговаривать… Как вас зовут?
– Городовой Зыкин!
– Ну, так я вас называть не стану… Имя-отчество-то как?
– Алексей Мартынович…
– Меня называйте Викентием Павловичем. Итак, Алексей Мартынович, как вы сказали? Ночь, когда убили Веру Алексеевну? Вы что же, были где-то поблизости от их дома? Дежурили в том районе?
– Не-ет… Я охранял в тюрьме осужденного. Накануне как раз в аккурат суд прошел, этого Кокуль-Яснобранского виновным признали, а наутро за ним приехать должны были. Вот я и охранял его в ту ночь…
Зыкин смешался, замолчал. Петрусенко уловил его смятение, подумал: «По пустякам так не волнуются!» Его охватило предчувствие какого-то необычного поворота дела.
– Вот что, Алексей Мартынович, – решительно произнес он. – Рубите сплеча самое главное, так вам сразу станет легче!
«А детали мы потом обговорим», – подумал про себя.
Зыкин взглянул на него благодарно и начал:
– Заснул я в ту ночь. Никогда такого не бывало за всю службу, а в ту ночь – как мешком по голове дали! И камеру открытой оставил…
Петрусенко присвистнул и вскочил на ноги. Быстро прошелся из угла в угол, Зыкин только поворачивал за ним головой, вжатой в плечи. Вдруг Викентий Павлович так же стремительно сел на место, пристукнул ладонями о стол. Глаза его были чуть прищурены и словно искрились.
– А ключи? – спросил он почти весело. – Ключи-то?..
Зыкин безнадежно махнул рукой:
– Чего там!.. В дверях камеры оставил. Оба… и от входной двери тоже.
– Ну, и что дальше?
– Так… два часа проспал или даже больше. Испугался поначалу, а потом гляжу – заключенный спит себе в камере. От сердца отлегло, думаю: «Он и не знал, что не был заперт…»
– Дальше можете не рассказывать, – махнул рукой Петрусенко. – Все ясно: сначала успокоились, решили, что никто не узнает. А теперь мучаетесь: вдруг убийцу покрываете?
– Как вы точно это сказали, господин… Викентий Павлович! Замучился… Готов понести наказание!
– Это успеется… Давайте с вами, Алексей Мартынович, вспомним – не было ли еще чего-нибудь необычного? Вам ведь и раньше приходилось охранять заключенных?
– Да уж ясное дело, бывало.
– А засыпать тоже случалось?
Зыкин покраснел и громко засопел.
– Никогда, как Бог свят – первый раз такое со мной! Все, теперь перед ночным дежурством буду сутки отсыпаться!
– А разве вы не отдыхали днем? – удивился Петрусенко.
– Вот и я о том же: привык отсыпаться после дежурства, а не вперед. Все молодым себя считаю, а годы-то идут!..
– А спиртного ничего не пили? Признавайтесь, коль уж начали!
– Нет, нет… Викентий Павлович, этого я на службе никогда, даже с собой не имею. Чаек крепкий сам себе заваривал, пил – как всегда.
– Что-нибудь еще?
– Все вроде… Господин исправник приходил заключенного проведать, в камеру к нему заходил, поговорил и ушел.
– Он что, так каждого заключенного навещает? – удивился Петрусенко.
– Когда дежурит – заходит в тюрьму, – кивнул Зыкин. – Но с ними не разговаривает. А с этим… вроде как попрощался.
Викентий Павлович задумался. Что ж, ничего необычного в этом нет. Макаров сам вел следствие, столько общался с молодым человеком. Вот и захотел напоследок взглянуть. Может, из жалости, а может – и со злорадством. Понять можно…
Ай да Зыкин! Какой поворот в деле! Однако…
– Господин Петрусенко, Викентий Павлович! – прервал его размышления тревожный голос Зыкина. – Что же мне будет за такой проступок?
– Сделаем, Алексей Мартынович, так! – Петрусенко подвинул свой стул вплотную к Зыкину и обнял городового за плечи. – О том, что вы мне тут рассказали, не станем пока никому говорить. Это я вас не прошу, а ставлю в известность, поскольку я веду это следствие и сам решаю, что делать… Ваши сведения я объявляю секретными – до самого конца расследования. Ну а потом… Там и решим, как быть. Во всяком случае, то, что вы сами во всем признались, поступили по чести и долгу, – зачтется. А если окажется, что своим признанием помогли изобличить преступника, – еще и благодарность получите.
Зыкин ожил прямо на глазах. Мелко крестясь, смотрел на Петрусенко чуть ли не с обожанием.
– Такую тяжесть вы мне с души сняли! Ни на мне, ни на детях моих позора не будет!
– Много у вас детей? – спросил Викентий Павлович. Его растрогал этот человек: далеко не каждый сумел бы вот так признаться.
– Трое у меня – два сына и дочка.
– Какое совпадение! – Викентий Павлович улыбнулся. – И у меня два сына и дочурка. И как дети, радуют вас? Здоровы?
– Они у меня послушные, да и здоровьем крепкие… Вот только дочка, Танюшка… – в голосе у Зыкина послышалась нежная озабоченность. – Что-то последние дни приболела. Раньше-то не бывало, а тут доктор говорит: «малокровие».
– А сколько вашей дочке лет?
– Тринадцать только исполнилось.
– Тогда ничего страшного, – успокоил Зыкина следователь. – Вы же знаете, у девочки в этом возрасте в организме разные изменения начинаются. Отсюда и малокровие, в таком возрасте это не редкость. Подрастет – все пройдет.
– Вот и доктор так говорит. – Зыкин встал, повторил еще раз проникновенно: – Тяжесть вы мне сняли с души, спасибо!
– Вы хороший человек, Алексей Мартынович, – серьезно сказал ему Петрусенко, пожимая руку. – А тяжесть со своей души вы сняли сами…
Когда за Зыкиным закрылась дверь, Викентий Павлович не выдержал, еще раз присвистнул. Но теперь в его свисте было не удивление, а удовлетворение.
– Кажется, пришло время встретиться с Кокуль-Яснобранским! – сказал он себе. – Есть теперь чем его прижать. Может интереснейший разговор получиться…
14
Но разговора не получилось. Нарочный отнес в дом Кондратьевых вызов в полицейскую управу – господин Кокуль-Яснобранский вызывался как свидетель. В этом был резон: как теперь выяснилось, именно он был первым человеком, обнаружившим труп Савичевой. Раньше молодого человека допрашивали как обвиняемого, свидетельские же показания – совсем иное. Он мог вспомнить кое-что такое, о чем, оглушенный подозрением в убийстве, казалось, напрочь забыл…
Викентий Павлович видел Юлиана издали дважды. Теперь они сидели друг напротив друга, и все попытки следователя завязать непосредственный разговор разбивались о холодную вежливость Кокуль-Яснобранского. Он отвечал очень конкретно, на конкретный вопрос. И только…
«Чувствует себя уверенно, – думал, разглядывая собеседника, Петрусенко. – Словно смотрит свысока… Интересно, на какой такой высоте он себя ощущает? Глупый мальчишка, с нее так же легко упасть, как и вознестись… И кто же это поднял его на эту высоту? Общество, которое его приняло так же легко, как до того осуждало? Или девушка – дочь здешнего председателя дворянского собрания Кондратьева? А может быть, какие-то факты – то, что известно только ему одному? Бывают такие сведения, которые внушают человеку ощущение неуязвимости – по крайней мере, ему так кажется. Или делают его всесильным – тоже в собственных глазах…»
Никаких новых наблюдений, деталей для расследования от Кокуль-Яснобранского получить не удалось. Он почти дословно повторял то, что Петрусенко уже читал в протоколах его прежних допросов. Достав из папки записку: «Не забывай о мести святого Сикейра!», Викентий Павлович повертел ее в пальцах. Юлиан, несомненно, узнал этот клочок бумаги, у него чуть дрогнули губы, но тут же изогнулись в легкой усмешке.
– Ваш учитель почему-то постеснялся поставить свою подпись, – проговорил Петрусенко с иронией. – Наверное, потому, что магистру «Ордена мистической магии» было неловко подписываться под вульгарной угрозой. Или шантажом?
Юлиан все-таки удивился:
– Вы знаете мэтра Дидикова?
– Знаю, и уже довольно давно. Этого семинариста-недоучку из Свято-Михайловского Златоверхого монастыря в Киеве… Я не задену ваших сокровенных чувств, если выскажусь о нем нелицеприятно?
Но Кокуль-Яснобранский уже вновь был спокоен. Пожал плечами:
– Похоже, я этой болезнью переболел. Что-то в этом было от детства… игра в таинственность, в запретное. Но в мистическое начало я верю, не отрицаю. И в астральное высвобождение духа, и в материализацию мысли – вообще в неограниченные способности человека! Но вам, наверное, этого не понять.
– Наверное. Как и вашу черную мессу святого Сикейра. А ведь вы, вероятно, православный, а, Юлиан?
– О, господин следователь! Мне даже родители давно не читают нотаций… Может, ближе к делу?
Мэтра Дидикова и мести святого Сикейра Юлик уже не боялся. Те деньги, которые ему выдали в банке по закладной отца, он почти все перевел мэтру – рассчитался с долгами. Денег ему не жаль было, наоборот: он был счастлив, что уже ничего не тяготеет над ним, что он наконец свободен! Наверное, следователь почувствовал его беззаботно-раскованное настроение, отложил записку, сказал:
– Не соблаговолите ли вспомнить, как вы провели ночь убийства Веры Алексеевны Макаровой?
Юлиан посмотрел на него недоуменно:
– Шутить изволите? Или вы это серьезно?
– Совершенно серьезно.
– Даже не знаю, что и сказать! В тюремной камере, конечно. Это всем в этом городе известно!
– Кроме одного человека… Охранник, стороживший вас в ту ночь, заснул и проспал два часа. А дверь вашей камеры он оставил незапертой…
– Как это может быть? Да он просто выдумывает!
Викентию Павловичу показалось, что Юлиан ответил как-то слишком быстро, да и удивления не выказал… Но тут же молодой человек, словно спохватившись, добавил:
– Неужели и правда забыл закрыть? А я и не знал, спал себе. И наверное, к счастью! А то б, кто его знает, соблазнился, сбежал… еще подстрелили бы, как зайца!
Он закинул ногу на ногу, достал из кармана тужурки пачку папирос:
– Позволите закурить?
Петрусенко смерил его долгим взглядом. Покачал головой:
– Нет.
И стал разжигать свою трубку.
Впервые за весь их разговор Юлик растерялся. Но потом, рассердясь сам на себя, воскликнул заносчиво:
– Разве я заключенный? Нет! Значит, я в своих действиях волен. – И достал папиросу из пачки.
Викентий Павлович холодно улыбнулся:
– Но хозяин здесь, согласитесь, я! И не вам, воспитанному человеку, нужно напоминать, как вести себя в гостях.
– Я гость поневоле, – ответил Юлиан раздраженно, но папиросы убрал. А помолчав, сказал с вызовом, явно стараясь скрыть замешательство: – Так что у вас еще есть ко мне? Какой-нибудь очередной сюрприз? Удивите же меня наконец-то по-настоящему!
– Вы еще не знаете, как удивлю! – воскликнул Петрусенко с апломбом.
Он повозился в ящике стола, достал и положил между собой и Юлианом студенческую фуражку. Глаза у Кокуль-Яснобранского забегали, заморгали, в них заметались растерянность и испуг. И это невероятно порадовало Петрусенко. Что бы теперь ни ответил Кокуль-Яснобранский, следователь был совершенно уверен: молодой человек очень и очень не хочет, чтобы эта фуражка оказалась ниточкой, за которую следствие может что-то вытянуть из него. Значит, надо тянуть…
Первым желанием Юлика было – отказаться от фуражки. Он и сам не понимал, почему при виде ее так испугался. В конце концов – никаких опознавательных знаков на ней не было, разве что форменная. Так мало ли студентов бродит в округе? А даже если и немного – почему она должна быть именно его?.. Нескольких секунд хватило, чтобы он взял себя в руки. Дурак, ведь есть же уже горький опыт, когда на допросах он совершенно по-глупому отрицал очевидные вещи! И что из этого вышло…
Поэтому, подавив замешательство, Юлик изобразил на лице радость.
– Вот она где, моя потеря, оказывается, – в полиции! А я-то все голову ломаю, куда же она запропастилась? Привык, знаете ли! Где вы ее нашли?
– Ровно там, где вы потеряли.
Следователь глядел с насмешливым ожиданием, и Юлику ничего не оставалось, как «попытаться вспомнить».
– В саду у Савичевой? Еще одна улика против меня?
– Улика? Возможно… Но нет, не у Савичевой – да вы и сами небось помните, что туда добрались уже без фуражечки… Какой дорогой вы пришли в город? Только не повторяйте прежних показаний, я их читал!
Юлик и сам уже догадался: фуражку нашли либо в лесу, либо в той слободе, где его спугнули собаки… Не ошибиться бы с ответом!
– Всегда есть мелочи, о которых забываешь… да еще когда тебя обвиняют в убийстве! Да, я не доехал до города – экипаж сломался, пошел пешком… Теперь припоминаю: решил срезать путь, свернул на проселок, через рощу… Уже темнело, и я заблудился. Думал, что помню дорогу, да вот – детские воспоминания подвели! Наверное, там, впотьмах, и выронил фуражку, а хватился не сразу.
– Верно, где-то там… А из слободы убежали зачем? Ведь наверняка заночевать хотели, стучались?
– Вот уж нет, никуда я не стучался! И вообще… псы там лаяли!
– Так псы всегда лают, – резонно заметил Петрусенко, – такая их природа.
– Терпеть не могу собачьего лая!
Восклицание вырвалось у Юлика непроизвольно, так, что следователь даже удивился. Потому молодой человек, кивнув на фуражку, поторопился спросить:
– Могу я ее забрать? И вообще уйти? Мне кажется, я на все ваши вопросы ответил.
– Берите.
Глядя, с каким удовольствием Юлик надевает фуражку, следователь сказал, улыбнувшись:
– Вид у вас, простите, несколько карикатурный… Небось парикмахерскую посещали задолго до ареста?
Юлиан вспыхнул, рука потянулась было к фуражке, но он одернул сам себя.
А Петрусенко еще чуть поднажал:
– Неужели вашей девушке нравится такая неопрятность?
Кокуль-Яснобранский ответил с вызовом:
– Представьте себе, нравится! У нее с вами разные вкусы.
– Ну что ж, – согласился Викентий Павлович вполне миролюбиво. – De gustibus non est disputan– dum. О вкусах не спорят.
Когда за Юлианом закрылась дверь, он еще посидел минут пятнадцать, размышляя. Нет, вовсе не пустой разговор вышел у него с молодым человеком! Нет, вовсе не пустой, как может показаться на первый взгляд. Покидал ли Юлиан тюрьму или в самом деле даже не подозревал, что путь к свободе открыт, – этот вопрос остался пока без ответа. Но вот потерянная фуражка привела его чуть ли не в смятение. Почему? Говорит, что вышел к Климовке, сбившись с дороги… А если он шел от хуторов да от имения князей Голицыных – того, в Битице? Ведь они в родстве – Кокуль-Яснобранские и Голицыны, да-да, Викентий Павлович вспомнил! Он читал об этом в «Белопольском вестнике», когда заходил в редакцию просматривать подшивку.
Эта мысль привела его в хорошее настроение. Викентию Павловичу понравился молодой Кокуль-Яснобранский: обаятельный молодой человек, в чем-то наивный, и вся эта его заносчивость напускная… Но что-то скрывает, явно во что-то впутался!..
В это время дверь приоткрылась и в кабинет заглянул филер по кличке Котик. Увидев, что Викентий Павлович один, зашел.
– Господин Петрусенко, все в точности произошло, как вы мне говорили: «Как только парень от меня выйдет, иди за ним, а когда зайдет в парикмахерскую – доложи».
– Зашел, значит? – Петрусенко засмеялся и встал.
– Прямиком туда – в цирюльню старика Менделя. Знаете, где это?
– Да уж знаю: самая у вас популярная парикмахерская. Много там сейчас клиентов?
– А никого! Только он один волосы стрижет.
– Что ж… – Викентий Павлович провел ладонью по усам и щеке. – Надо бы и мне побриться!
Парикмахерская Менделя Каца располагалась совсем недалеко, на тихой боковой улочке. Рядом – лавка какая-то, аптека. Петрусенко зашел в лавку, очень заинтересованно стал разглядывать товар на витрине, пока не увидел в окно прошагавшего мимо Кокуль-Яснобранского. Побыстрей спросил пачку хорошего табака и направился прямо в «цирюльню», как называли ее местные жители.
Вывеска изображала веселого кудрявого пышноусого брадобрея с ножницами в одной руке и бритвой в другой. Рисунок был исполнен мастерски: брадобрей казался необычайно живым – вот-вот подмигнет, – и, как выяснил Петрусенко через две минуты, очень похожим на самого хозяина заведения, только помоложе. Господин Кац сам встретил вошедшего клиента – приветливо, но без суеты. Необычайно красивый старик: невысокий, слегка сутуловатый, с густой волнистой шевелюрой – совершенно седой – и седыми же висячими усами, с черными бровями и черными выразительными глазами.
– Господин следователь, рад видеть вас в своем заведении. А то весь город только про вас и говорит, так и я тоже буду хвалиться, что наводил красоту на вашу личность!
Викентий Павлович засмеялся:
– Значит, я уже такая известная в городе личность, что вы с первого взгляда меня узнали?
– Так я ж парикмахер! – пожал плечами Кац, словно этим все объяснялось. Петрусенко и сам хорошо знал – парикмахерская, особенно в небольшом городке, – место, куда стекаются все городские слухи, новости, сплетни.
– Садитесь сюда, вот в это кресло! – Хозяин указывал на одно из двух стоящих в зале кресел. – А то там только что сидел другой клиент – тот самый, которого уже почти осудили. Вот же ведь какое совпадение! И тот, кого подозревали, сегодня первый раз ко мне зашел, и вы, господин следователь, – прямо следом. Какое совпадение!
Цирюльник удивлялся так простодушно, что Викентий Павлович ответил ему таким же наивным взглядом и тоже простодушно сказал:
– Наверное, ваш городок еще меньше, чем кажется!
И сел в кресло. Парикмахер огорченно всплеснул ладонями:
– Прошу вас, господин следователь, пересядьте вот в это кресло! Мне аж совестно перед таким почтенным клиентом за такой беспорядок! Ицик, лентяй, не прибрал еще! Ицка, да где ж он провалился? Иди да прибери скорее волосы того господина, который теперь вовсе и не убийца!
– Ничего, ничего, – махнул рукой Петрусенко. – Мне здесь у окошка нравится. А Ицик ваш уберет потом сразу и за мной.
Прямо у ножки его кресла валялся клок состриженных волос Кокуль-Яснобранского.
– Какую изволите заказать прическу? – Мендель Кац уже ловко оборачивал его шею и плечи крахмальными полотенцами. – Бачки можно сделать покороче, косячком…
– Бачки подровняем, – согласился Викентий Павлович, – но остальное, на мой взгляд, еще пока в порядке. Пожалуй, только побрейте меня.
– Понимаю, понимаю! Живете в гостинице, какие там условия для бритья… Сейчас все сделаем: и ванночку горячую, и массажик, и освежим…
Рыжеватый и такой же густоволосый подросток, видимо, тот самый Ицик, уже принес горячей воды, разложил блестящие инструменты и держал на вытянутых руках белоснежную салфетку, от которой приятно пахло и шел пар. Через мгновение она легла на лицо, окатила блаженной горячей волной.
Пока кожа впитывала какой-то особый размягчающий крем, а парикмахер взбивал мыльную пену, Викентий Павлович спросил:
– Я слышал, ваша парикмахерская здесь самая популярная. Не обижаются конкуренты?
– А-а! – седая шевелюра Каца огорченно качнулась из стороны в сторону. – Волосы у людей растут каждый день! Работы всем хватит, можно бы и забыть такое слово – «конкуренция». Делай свое дело хорошо, вот клиент к тебе и пойдет!
– Значит, обижаются, – догадался Петрусенко. – И кто же?
– Есть здесь, на самой центральной улице, цирюльня пана Савченко. Хороший мастер, потомственный: ему дело от отца и деда перешло. Да только у пана Антония то престольный праздник, то именины у кума, то он за новой дамочкой ухаживает целыми днями – он у нас холостой да любвеобильный! Клиент раз пришел – цирюльня закрыта, два пришел – закрыта. А у меня – ни праздников, ни перерывов, никто и не знает даже, когда и как Мендель Кац обедает… Всегда готов человека встретить, обслужить. А пан Антоний слухи распускает: «Жид клиентов переманивает, разоряет меня, по миру пустить хочет!»
Викентий Павлович ничего не мог ответить, потому что цирюльник уже накладывал ему на щеки густую пену. И продолжал говорить:
– Сколько приходится слышать обидных слов о «вредном жиде», который дурит и разоряет, о том, что развелось его слишком много! Так разве ж это мы, евреи, выдумали черту оседлости? Последние годы она таки сдвинута, но совсем немного. Мы же подневольно так скучены здесь! Но даже и так… Вот вы, господин следователь, должны все знать. Скажите по совести: разве лучше живут люди в тех уездах, где нет евреев?
И замер с кисточкой в руке, ожидая ответа. Викентий Павлович вспомнил курные избы в русских деревнях, лошаденку, тянущую плуг по черной пашне, самую простую, без украшений одежду крестьян… У украинского хуторянина сорочка вся расшита, добротные чоботы, пашет он на паре волов, а хата – беленая, веселая… Конечно, это только внешнее впечатление, но Петрусенко знал и экономическую статистику. Число нищих, например, выше всего как раз в Орловской и Курской губерниях, в Тульской да Московской. Однако по поводу черты оседлости у Викентия Павловича было свое мнение. Это было все-таки не российское изобретение: многие страны когда-нибудь применяли такую черту, ограждая основную нацию от некоторых иных. И в Американских Штатах так было, и в Испании, и во Франции с Германией… Государство, оберегая свои национальные интересы, временами просто обязано так поступать. Другое дело, что обстоятельства меняются, национальный вопрос нужно время от времени корректировать… Однако парикмахер ждет от него ответа на свой вопрос.
– Нет, – сказал он. – Не лучше, а хуже.
– Так почему же все кругом твердят про вред от евреев? Вот, даже добрые, хорошие люди, и те соглашаются. До сих пор есть глупые люди – к сожалению, их таки много! – которые осуждают императора Александра Второго: зачем разрешил евреям учиться! Теперь, мол, они все приберут к рукам!
Он уже снимал со щек пену, и бритва ходила по коже нежно, приятно-щекочуще. Так что Викентий Павлович отвечать не мог, только слушать. Да, он знал: именно при Александре II в гимназии пошли еврейские дети, в университетах на медицинском, юридическом, математическом, историческом факультетах тоже учились еврейские юноши. Именно с того времени появились способные адвокаты, учителя, профессора из евреев… А Мендель Кац все никак не мог остановиться.
– Наши дети всегда учились прилежно, вникали во всякое дело. И если видели какое-то брошенное, никому не нужное дело, которым никто не занимается, то да – брали его в свои руки. И часто выходило так, что оно начинало приносить хорошие деньги. А кому от этого плохо? Всякое дело должно приносить прибыль – и человеку, и государству! – Теперь он подравнивал Викентию Павловичу усы и крикнул Ицику, чтоб тот готовил новую парную салфетку. – Да, мы, евреи, любим деньги, потому что на них можно купить главное – безопасность для нас и наших семей.
Читать бесплатно другие книги:
