Счастливые шаги под дождем Мойес Джоджо
– Отлично… отлично. Приятно вернуться к прежним увлечениям, да? А чем еще ты занималась?
– Да особо ничем. – Сабина с раздражением посмотрела на мать.
– Как, только верховой ездой?
Дверь комнаты для завтрака была открыта. Кейт с облегчением увидела, что пока там никого нет.
– Нет, помогаю. Занимаюсь домашними делами.
Сабина загнала собак в комнату и привычным движением положила ногу на масляный обогреватель.
– И ты… счастлива? У тебя все в порядке? Ты почти не звонишь в последнее время. Я волновалась за тебя.
– У меня все хорошо.
Наступила долгая пауза, в течение которой Сабина отрешенно смотрела в окно на темнеющее небо.
– Обычно мы здесь не пьем чай, – наконец сказала она. – Обычно мы пьем чай в гостиной. Но Джу-ли-я, – произнесла она, насмешливо растягивая это слово, – Джулия считает, что дровами нельзя хорошо обогреть комнату. Так что теперь мы переместились сюда.
Кейт неуверенно села в одно из кресел, стараясь не показать, как ее задевает равнодушие Сабины. «Обычно мы… Обычно мы…» – дочь сказала это так, словно всю жизнь прожила в этом доме. Словно ощущала себя здесь хозяйкой.
– Ну так что, – радостно начала Кейт, – хочешь спросить про Геббельса?
Сабина, поменяв местами ноги, взглянула на мать:
– С ним все хорошо, так ведь?
– Да, хорошо. Просто я подумала, тебе интересно будет узнать, что он вытворяет.
– Он всего-навсего кот, – отмахнулась Сабина. – О чем тут рассказывать?
«Боже правый, – подумала Кейт. – Они тут учат подростков, как ставить людей на место, и Сабина, похоже, хорошо усвоила урок».
– Разве ты не хочешь спросить меня про наш дом? Про мою работу?
Сабина нахмурилась, пытаясь понять, каких слов ожидает от нее мать. Та, казалось, жаждет получить отклик от дочери, увидеть, как она радостно приветствует мать, засыпая ее вопросами о доме, прыгая, словно в каком-то телешоу о воссоединении семьи. Возможно, неделю-другую назад Сабина так и сделала бы, но теперь этот дом вызывал у нее иные чувства, и столь неожиданное появление матери… просто вывело ее из душевного равновесия. С приездом матери потребность в ней улетучилась. Это как с парнями: всю неделю думаешь о них, с нетерпением ожидая встречи, а когда встречаешься, приходишь в замешательство, не зная, надо ли тебе это. Как будто в воображении они лучше, чем в реальной жизни.
Сабина украдкой разглядывала мать, которая с каким-то потерянным видом озиралась по сторонам. Последние два месяца Сабина думала только о хорошем – Кейт с готовностью поддерживала ее и была с ней откровенна. А теперь, глядя на мать, она испытывала нечто другое. Раздражение? Ощущение, что посягают на ее свободу? Глядя на Кейт, Сабина вспоминала всю эту суету вокруг Джастина/Джеффа. Слова матери напомнили ей о том, что Кейт не в состоянии просто расслабиться и оставить ее в покое, не требовать большего, чем Сабина могла дать. «Почему ты не можешь просто успокоиться? – хотелось ей сказать матери. – Почему не скажешь просто „привет“? Почему ты всегда принуждаешь меня к чему-то и мне в конце концов приходится отталкивать тебя?» Но она, сдерживая свои чувства, продолжала стоять, грея замерзшие ноги на обогревателе.
– А-а, Кэтрин, – проговорил Кристофер, размашистым шагом входя в комнату. – Джулия сказала, что ты приехала. – Положив руку сестре на плечо, он небрежно чмокнул ее в щеку. – Как доехала? Добиралась на пароме?
– Нет, самолетом. Не смогла купить билет на более ранний рейс, – ответила Кейт, чувствуя, что пытается оправдаться.
– Да-да, слышал. Но похоже, старику немного лучше.
– Нет, не лучше, – пробубнила Сабина. – Я бываю у него почти каждый день, и ему не становится лучше.
– Так сколько ты здесь пробудешь?
Не обращая внимания на Сабину, он плюхнулся в отцовское кресло и осмотрелся по сторонам, словно ожидая Джулию или миссис X. с чайным подносом. Кейт не знала, что ответить. Хотелось сказать: «Пока он не умрет. Полагаю, мы все здесь ради этого».
– Пока не знаю, – ответила она.
– Вероятно, завтра нам придется уехать, – объявил Кристофер. – На работе нервничают, что меня нет, и, честно говоря, теперь, когда старику лучше, в нашем присутствии нет той необходимости, как несколько дней назад.
«Пока меня здесь не было», – подумала Кейт.
– Постараюсь заглядывать сюда на выходных, – продолжал он, – чтобы присматривать за ними. И убедиться, что у него в комнате тепло и все такое.
– У него все время топится камин, – вмешалась Сабина.
Кристофер как будто не замечал ее.
– Да-да, но этот старый дом ужасно сырой. Это старику не на пользу. А где же Джулия? А мама? Я думал, чай подадут ровно в полпятого.
И, словно в ответ, в дверях появилась Джой. Ее всегда непослушные волосы выбивались из-под заколок. На рукавах темно-синего свитера были заплатки, а из-под поношенных вельветовых брюк виднелись разные носки.
– Кэтрин, привет. Как поживаешь?
Шагнув вперед, она нерешительно поцеловала дочь в щеку. Кейт, у которой слегка кружилась голова от знакомых запахов лаванды и лошадей, с некоторым изумлением заметила, как сильно постарела мать со времени их последней встречи. Ее кожа, прежде обветренная и свежая на вид, теперь казалась иссушенной солнцем и холодом, стала бледной и грубой и покрылась глубокими морщинами. Когда-то темные с проседью волосы стали сплошь седыми. Но особенно возраст Джой выдавали ее глаза. Когда-то суровые и цепкие, они ввалились, а взгляд стал рассеянным. Сама она словно уменьшилась, стала более хрупкой. И уже не заставляла Кейт трепетать.
– Хорошо доехала? Извини, я не знала, что ты здесь. Я была во дворе.
– Нормально, – ответила Кейт. – Джулия проводила меня в комнату.
– И ты повидала Сабину. Это хорошо. Хорошо… Сабина, дедушка собирался пить чай?
– Нет, он спит. – Сабина сидела на полу в окружении собак. – Могу через полчаса спросить его снова.
– Да, хорошо. А где же миссис X. с чайным подносом? – И Джой вышла из комнаты.
Кейт поглядела на то место, где стояла мать. «И это все? – подумала она. – Мы не виделись десять лет, отец умирает – и это все?»
– Она немного… не в себе с тех пор, как заболел папа, – сказал Кристофер.
– Определенно не в себе, – согласилась Джулия, которая только что пришла. – Как будто от всего этого сама заболела.
– Она в порядке, – возразила Сабина. – Просто немного рассеянная.
– Скорее забывчивая, – покачала головой Джулия. – Мне пришлось дважды говорить ей, что мы вернемся в субботу.
– Полагаю, нужно найти человека, который будет за ними присматривать. За ними обоими. – Кристофер встал и выглянул в коридор, словно проверяя, не подслушивает ли кто. – Боюсь, сами они не справятся.
– А как трудно что-то для них делать, – заметила Джулия. – Они такие упрямые.
– За ними присматривает миссис X. И есть еще эта сиделка. Им страшно не нравится, что она здесь. Никого другого они не захотят.
Кейт пристально посмотрела на дочь, удивляясь, что та защищает образ жизни бабки и деда. Кристофер переводил взгляд с Сабины на Кейт, словно обвиняя сестру в этой неожиданной дерзости. Но Кейт сейчас не отважилась бы даже на то, чтобы вступить в разговор.
Сабина заговорила громче:
– Им не нравятся чужие люди. Миссис Х. делает все и говорит, если понадобится, сделает больше. Не понимаю, почему вы просто не оставите их в покое.
– Что ж, Сабина, это замечательная мысль, но ты только познакомилась с бабушкой и дедом. А мы с Джулией помогаем им уже много лет. Полагаю, мы лучше знаем, что нужно и чего не нужно моим родителям.
– Нет, не знаете, – сердито возразила Сабина. – Вы даже их ни о чем не спрашивали. Просто приехали и взяли все в свои руки. Вы не спрашивали бабушку, нужна ли им сиделка. Просто пригласили эту. А дедушка ее терпеть не может. Когда она входит в комнату, он начинает стонать.
– Твой дедушка очень болен, Сабина, – мягко проговорила Джулия. – Ему нужен профессиональный уход.
– Ему не надо, чтобы кто-то ругал его за то, что он неправильно пользуется туалетом. Не надо, чтобы кто-то заставлял его, как ребенка, есть овощи и говорил о нем, как будто его здесь нет.
У Кристофера лопнуло терпение.
– Сабина, ты абсолютно ничего не смыслишь в том, что нужно и чего не нужно моим родителям. Вы с Кэтрин много лет практически не имели к этому дому никакого отношения, и не думайте, что можете ворваться сюда и диктовать, как вести этот дом. – У него сильно порозовело лицо. – Сейчас для нас наступило очень трудное время, и я буду признателен, если вы не станете лезть в дела, которые вас не касаются.
– Я уйду, – громко сказала Сабина, – когда они попросят меня уйти. А не тогда, когда вы попросите. Мы все знаем, что вас интересуют только их ценные антикварные вещи. Я видела, как вы проверяли наклейки на мебели. Да, видела! – Поднявшись с пола, она с пылающим лицом устремилась к двери и прокричала: – Знаете, они еще не умерли, блин! – После чего хлопнула дверью.
Джой, которая появилась с чайным подносом, была поражена внезапным уходом внучки.
– Куда пошла Сабина?
– Да кто их поймет, этих подростков, – небрежно бросил Кристофер.
Кейт заметила, что он раскраснелся даже больше дочери. В том, что Сабина сказала про мебель, была доля правды.
– А… – Джой покосилась на дверь – не пойти ли за внучкой, – потом, очевидно, решила, что ее место за столом. – Может быть, она еще придет, – с надеждой произнесла она. Склонившись над столом, Джой стала расставлять чашки и чайник. – Мне нравится, что она живет с нами.
Говоря это, Джой взглянула на дочь едва ли не с робостью. Кейт, наблюдая за этим неслыханным для Килкарриона проявлением эмоций, равнозначным тому, когда нормальный человек срывает с себя одежду и объявляет через громкоговоритель о вечной любви, ощутила необъяснимое спокойствие.
Чаепитие проходило в неуютной атмосфере. Отсутствие Сабины воспринималось как прореха в церемонии, словно из семейного снимка был торопливо вырезан глава семьи. Джой продолжала волноваться за Сабину, несколько раз спросив, не надо ли оставить ей фруктового торта. Кристофер дулся, а Джулия пыталась создать видимость счастья, чересчур громко болтая о всякой чепухе. Кейт, которая уже решила, что ее визит обернулся еще худшим кошмаром, чем она себе представляла, почти не говорила. Она отвечала лишь на вежливые вопросы по поводу работы, ничего не рассказывая о своей личной жизни и борясь с желанием разыскать дочь. Кейт пошла бы за ней, но что-то ей подсказывало: Сабина просто оттолкнет ее или скажет, что она ничего не понимает. И Кейт подумала, что для одного дня это уж слишком.
Но на этом все не закончилось. Когда Джой, объявив, что собирается посмотреть, как там Эдвард, ушла, Кристофер, который, очевидно, все еще переживал по поводу замечаний Сабины, многозначительно спросил Кейт, когда она собирается научить дочь манерам.
– Крис, прошу тебя, не надо, – сказала Кейт. – Я устала, и у меня нет настроения.
– Понимаешь, ей ведь придется научиться. И очевидно, не у тебя.
– В каком смысле?
– Я хочу сказать, ты не лезешь из кожи вон, чтобы дать ей понятие о том, как вести себя в обществе.
Кейт уставилась на него, чувствуя, как кровь стучит у нее в висках. Крис завелся. Она здесь всего два часа, а он уже завелся, словно не было этих шестнадцати лет и они просто брат и сестра, а он опять цепляется к ней, упрекая в том, что она не умеет себя вести.
– Ради бога, Крис, я только что приехала. Прекрати!
– Не надо, дорогой. – Джулия, которая, как утверждали, покрывалась пятнами от малейшего намека на семейную ссору, встала, чтобы выйти из комнаты.
– Почему я должен прекратить? Ты вернулась сюда, зная, что старику немного осталось, и позаботилась о том, чтобы твоя дочь сначала втерлась в доверие к нашей матери. Полагаю, будет вполне справедливо, если она услышит в ответ несколько слов правды о нашей семье.
– Что ты сказал? – Задетая вспыльчивостью брата, Кейт с трудом верила своим ушам.
– То, что слышала. Твои намерения совершенно очевидны, Кэтрин, и говорю тебе, я считаю это низостью.
– Ты думаешь, я хотела сюда вернуться? Думаешь, Сабина хочет здесь остаться? Господи, я всегда знала, что ты невысокого мнения обо мне, но это уж чересчур!
Кристофер засунул руки глубоко в карманы и упрямо отвернулся к камину.
– Что ж, очень удобно для вас, не так ли? Много лет не проявляли к ним никакого интереса, а теперь, когда отец умирает, вы вместе с дочерью налетели сюда, как стервятники.
Кейт встала.
– Как ты смеешь?! – разгневанно произнесла она. – Как ты смеешь говорить, что мне есть хоть какое-то дело до денег мамы и папы? Если бы не твоя чертова паранойя, ты бы вспомнил, что я до сих пор прекрасно обхожусь без этих денег. В отличие от кое-кого.
– Те деньги были ссудой.
– Да. Ссудой, которую ты до сих пор не выплатил – как это, одиннадцать лет спустя? Несмотря на то что собственные родители замерзают в доме без центрального отопления, который того и гляди развалится. Чертовски щедро, скажу я тебе.
– Ах, прошу вас, не надо! – взмолилась Джулия. – Ну пожалуйста…
Поворачиваясь от одного к другому и, очевидно, поняв, что на нее не обращают внимания, она вышла из комнаты.
– А кто, по-твоему, платит за то, что они имеют? – Теперь Кристофер тоже стоял, нависая над Кейт с высоты своего роста. – Кто, по-твоему, платит этой чертовой сиделке четыреста фунтов в неделю?! – кричал он. – Кто оплачивает матери содержание ее старых лошадей, чтобы она считала, что ее жизнь идет по-прежнему?! Кто, по-твоему, каждый месяц кладет им деньги на счет, говоря, что это их инвестиции, и понимая, что иначе они просто не возьмут? Оглянись вокруг, Кэтрин! Открой глаза. Если бы ты приезжала сюда чаще одного раза в десять лет, то поняла бы, что наши родители полностью разорены. – (Кейт смотрела на него во все глаза.) – Но ты, правда, никогда дальше собственного носа не видела. Или, скорее, дальше того, что ниже пояса. Полагаю, пока ты здесь, захочешь навестить Александра Фаулера, поскольку отделалась от последнего своего парня, верно? Не сомневаюсь, он не прочь будет с тобой перепихнуться, ведь тебе всегда нравился только этот вид верховой езды.
Размахнувшись, Кейт с силой ударила брата по щеке.
Они словно оказались вдруг в безвоздушном пространстве. Она стояла, тяжело дыша, потрясенная тем, что сделала, и уставившись на ладонь, горевшую от удара. Пристально глядя на Кейт, он поднес руку к щеке.
– Итак, – язвительно произнес Кристофер. – Она еще не в курсе? Знает ли твоя дочь о своих достопочтенных корнях? – Он изучал ее лицо, ища ответа. – Она встречалась с отцом? Или, может, ты договоришься, чтобы она тоже ему позировала? Какой получится прелестный семейный портрет!
– Будь ты проклят! – Кейт оттолкнула его и выбежала из комнаты.
Летний домик никак не ассоциировался с этим восхитительным названием. Начать с того, что он не был похож на летний – всегда грязные окна, покрытые мхом, а отнюдь не сверкающие на солнце. Внутри не было кованой мебели, выкрашенной в веселые тона, а валялись старые ящики, банки с засохшей краской и лаком. Здесь водились мыши. В домике никогда не устраивались летние вечеринки со шведским столом, не выставлялись предметы декоративного оформления сада, когда-то существовавшего в Килкаррионе. Что до Кейт, ее не волновало истинное назначение летнего домика. В детстве он служил убежищем, местом, где она могла спрятаться от родных, которые, разумеется, быстро ее находили. В подростковые годы это было надежное место, где можно было покурить, послушать музыку из своего приемника и помечтать о мальчиках, которые ею не интересовались, потому что она жила в усадьбе и не умела модно одеваться. Позже, когда у Кейт появился парень, они здесь тайно встречались, вдали от любопытных глаз родственников.
Сейчас она пришла в этот домик, чтобы дать волю чувствам.
– Черт побери! Мать вашу! – рыдала она, колотя по стене в бессильной злобе, отчего тряслась и мигала лампочка. – Черт бы их всех побрал! Проклятый Кристофер. Проклятый Джастин! Блин!
Ей снова было шестнадцать, и она чувствовала себя беспомощной перед родственниками, которые совместными усилиями пытались навязать ей свой взгляд на мир. Она враз лишилась своего профессионального лица, статуса матери, самоуважения, столкнувшись с гневом старшего брата, как это было три десятилетия назад, когда он, бывало, сидел на ней верхом, прижимая ее руки коленями к земле и швыряя ей в лицо мелких насекомых.
– Мне тридцать пять лет, блин! – говорила Кейт, обращаясь к паукам и старым коробкам с гербицидами. – Как им удалось довести меня до такого состояния? Как, будь они неладны? Почему я чувствую себя ребенком? – Она замолчала, сообразив, что это звучит ужасно глупо, отчего рассвирепела еще больше. – Почему я, пробыв здесь два часа, чуть ли не бьюсь головой об эту чертову стену?
– Наверное, очень рада, что вернулась?
Кейт резко обернулась на голос непрошеного гостя. А потом замерла на месте с отвисшей челюстью.
– Том? – с запинкой произнесла она.
– Как поживаешь? – Он шагнул внутрь домика, и голая лампочка осветила его лицо. Под мышкой он держал два мешка с удобрениями, а в руке старый ящик. – Я не хотел тебя испугать, – произнес он, не отрывая взгляда от ее лица. – Я был в сарае и увидел свет. Подумал, что забыл выключить.
Его лицо стало шире. Когда она жила здесь раньше, лицо у Тома было узкое и худое. Но в те годы он тренировался для получения лицензии жокея и был озабочен поддержанием веса. Теперь у него были широкие плечи и тело под толстым свитером казалось крепким и сильным. Это было тело мужчины. Когда они виделись в последний раз, он был еще мальчишкой.
– Ты… ты хорошо выглядишь, – сказала она.
– Ты сама выглядишь великолепно. – Он медленно, с хитрецой улыбнулся. – А вот изъясняешься ты не так мило, как раньше.
Кейт зарделась, непроизвольно поднося руку к некрасивой оправе.
– О господи. Извини. Это… Ну, ты знаешь моих родичей. Они умеют меня разозлить.
Том кивнул, по-прежнему глядя на нее. Кейт почувствовала, что краска с лица медленно переходит на шею.
– Господи… – пробормотала она. – Я… я и правда не ожидала увидеть тебя здесь. – (Том продолжал молча стоять.) – Я думала, ты здесь больше не работаешь.
– Я и не работал. Вернулся несколько лет назад.
– А где ты был? То есть я знаю, ты уехал в Англию вслед за мной. Я просто не знала, чем ты занимался.
– Поехал в Лэмборн. Некоторое время работал на ипподроме. Потом подался в Ньюмаркет. Там у меня не сложилось, и я решил вернуться домой.
– Ты стал жокеем? Извини, никогда не читаю газет про скачки, поэтому не знала.
– Да, работал какое-то время. Честно говоря, звездой не стал. Был несчастный случай, и я в конце концов стал работать в конюшне.
Он поднял руку, и Кейт увидела его кисть. Сообразив, что неподвижность его кисти не имеет никакого отношения к малоподвижности Тома, Кейт вздрогнула. Он проследил за ее взглядом и опустил глаза, смущенно переступая с ноги на ногу. Кейт стало неловко оттого, что она сама спровоцировала это.
Наступила долгая пауза.
– А что произошло?
Ободренный ее прямотой, он поднял на нее взгляд.
– Запутался с лошадью в передвижном барьере на старте. Когда меня вытащили, спасать уже было нечего. – Он поднял руку, словно изучая ее. – Все хорошо. Больше меня это не беспокоит. Нормально справляюсь.
Кейт сильно опечалилась оттого, что именно Том, с его энергией и грацией, жизнерадостный и физически активный, стал калекой.
– Мне очень жаль, – произнесла она.
– Да ладно. – Голос его посуровел: очевидно, он не нуждался в сочувствии.
Еще несколько мгновений прошло в молчании. Кейт опустила глаза, Том по-прежнему смотрел на нее. Наконец она вновь подняла на него взгляд – у него был такой вид, словно его поймали за каким-то предосудительным занятием.
– Пожалуй, я пойду, – сказал он. – Надо закончить работу с лошадьми.
– Да. – Сама того не замечая, Кейт сняла очки и теперь вертела их в руках.
– Еще увидимся.
– Да. Я… вероятно, пробуду здесь еще несколько дней.
– Если родственники не доведут тебя до белого каления, да?
Кейт засмеялась коротким невеселым смехом.
Том повернулся, чтобы уйти, пригнувшись перед дверью.
– Твоя дочь Сабина, – вновь обернувшись к ней, сказал он, – отличная девчонка. Правда. Ты хорошо постаралась.
Кейт почувствовала, как лицо ее расплывается в широкой улыбке, возможно, впервые с момента приезда.
– Спасибо, – сказала она. – Большое спасибо.
А потом он ушел, и его смутный силуэт исчез в темноте.
Глава 10
Всегда непросто возвращаться в место, где вырос. В особенности если твоя мать никак не может примириться с тем, что ты вырос. И Джой, не ожидавшая от людей большой искренности, никогда и не думала, что встреча с матерью будет сердечной и легкой.
Прежде всего, Джой уже шесть лет не была в Гонконге. Шесть лет, в течение которых она следовала за Эдвардом по миру к местам его службы. Шесть лет, за которые она, может быть, и не стала совсем другим человеком, но ее уверенность в себе и ожидания намного выросли. Шесть лет, как умер ее отец, а мать стала еще более замкнутой и разочарованной в жизни.
Джой узнала о сердечном приступе отца из телеграммы, когда они жили в морских казармах в Портсмуте. Она молча горевала, мучась чувством вины оттого, что ее не было там, и думая о том, что, допусти она такую мысль, могла бы пожелать, чтобы мать ушла первой.
– Полагаю, она получила то, что хотела, – сказала она тогда Эдварду, и муж поднял брови в ответ на ее резкий тон. – Теперь она может выйти замуж за того, кто отвечает ее требованиям.
Не ощущая себя свободной после его смерти, Элис превратила покойного Грэма Леонарда в новое средоточие своей жизни, сердясь на него даже больше, чем на живого. «Теперь для меня слишком поздно», – небрежными каракулями писала она в письмах к дочери, а между строк читалось, что она не оказалась бы в столь безнадежной ситуации, если бы у него хватило благопристойности умереть раньше – до того, как она раздастся в талии, у нее обвиснет кожа и поседеют волосы. До того, как Данкан Аллейн, напуганный ее неожиданно изменившимся статусом, обратит внимание на более моложавую Пенелопу Стэндиш, чей муж, хотя и часто бывавший в отъезде, оставался очень даже живым. В этих письмах Элис тоном мученицы выговаривала Джой за ее отсутствие и в то же время отвергала любое предложение дочери вернуться и быть с ней. «Теперь у тебя своя жизнь», – периодически повторяла она, когда Джой скрепя сердце предлагала ей свободную комнату в их доме. И саркастически добавляла: «Зачем тебе обременять себя пожилой женщиной». Если бы за пять лет до этого Джой назвала ее пожилой женщиной, Элис ответила бы очень резко.
«Дорогая мама, – бывало, вежливо отвечала Джой, – как я уже писала тебе, мы с Эдвардом будем рады в любое время принять тебя у нас». Она знала, это ей ничем не грозит: Элис ни за что не променяет дом на Робинсон-роуд, с его паркетными полами и прекрасными видами, на стесненные и аморальные условия жизни семей морских офицеров. Но в каждом письме Джой на всякий случай непременно упоминала то случаи заражения какой-то инфекцией, то плохое поведение прислуги, то крики соседских детей.
Джой не хотела возвращаться в Гонконг. Прожив шесть лет в качестве жены морского офицера, она почувствовала, что прежней Джой больше не существует – несвободной, неловкой и несчастной Джой. Вместо того чтобы стараться стать на кого-то похожей, она наслаждалась свободой быть самой собой. Ее неуемная жажда открывать для себя мир утолялась их частыми перемещениями по земному шару – от Гонконга до Саутгемптона, далее в Сингапур, на Бермуды и, наконец, в Портсмут. Эдвард однажды сказал, что его жена – единственная из жен моряков, которая при появлении дорожных чемоданов радостно улыбается, а не покорно вздыхает. Джой, не обремененная детьми – они решили немного подождать – или стремлением обосноваться на одном месте, наслаждалась каждым новым местом назначения, будь то хмурые небеса Южной Англии или обжигающие пески тропиков. Во всем этом была новизна, это помогало расширить кругозор, как фотоаппарат с панорамным обзором, и уменьшало ее страхи оказаться в каких-то рамках, быть привязанной к более формальному, строгому образу жизни.
И что более важно, это означало быть с Эдвардом, который хотя и перестал быть для Джой богом, но проявлял к ней такую сильную привязанность и окружал таким вниманием, что только через три года замужества она перестала возносить ежедневную благодарственную молитву. Джой была счастлива и без конца говорила себе об этом, как будто произнесение этих слов могло удержать счастье. Ей нравилось ощущать себя с мужем командой, союзом двух людей, в отличие от ее родителей или многих других пар, которые были перед ее глазами, когда она росла. Многие были сломлены разочарованием, обязательствами и исчезнувшими мечтами. Джой не приходилось отказываться от мечтаний – она только-только научилась мечтать.
Ей пришлось, однако, научиться приспосабливаться к определенным условиям, заниматься хозяйством. И здесь Джой, столкнувшись с проблемами конфликтной прислуги, неисправного бойлера и неотвратимостью приготовления еды, невольно проникалась сочувствием к матери. С ее склонностью к одиночеству Джой не скучала без компании и поэтому нормально переносила длительное отсутствие мужа. Ей также пришлось привыкнуть к тому, что Эдвард нуждается в большом внимании. В первые годы их совместной жизни ей приходилось подавлять в себе ощущение клаустрофобии, когда он, бывало, ходил за ней из комнаты в комнату, как собака, выпрашивающая объедки. Ей также приходилось учиться большей общительности: положение Эдварда обязывало его к частым развлечениям с новыми коллегами и деловыми партнерами, посещавшими корабли. В обязанности Джой входила организация званых вечеров, разработка меню, инструктаж прислуги и подготовка достаточного количества форменной одежды – белая форма на день и короткие пиджаки на вечер для кают-компании, – чтобы муж всегда выглядел как положено.
Джой ничего не имела против: эти вечеринки проходили по-другому, поскольку жене Эдварда, освобожденной от бесконечных представлений потенциальным партнерам, позволялось в чем-то ошибаться. В те дни она редко ставила его в неловкое положение, даже когда не знала, что сказать. Он всегда говорил, что предпочитает ее общество всякому другому. Иногда другие мужчины, натянуто улыбаясь, отчитывали его за чрезмерную внимательность к жене. Очевидно, не принято было проявлять подобный интерес.
Они с Эдвардом разработали условные знаки: если кто-нибудь особенно докучает, потереть нос, повторное поглаживание волос означает чопорность, а если тянешь себя за мочку левого уха, значит мечтаешь о том, чтобы тебя вызволили. И Эдвард всегда спасал жену, подходя к ней с выпивкой и шуткой отвлекая раздражающего субъекта. Был еще один знак, означающий желание оказаться наедине. Это всегда заставляло Джой краснеть. Эдварду не терпелось побыть с ней наедине.
Но в Гонконге все будет по-другому, Джой не сомневалась. Она снова станет стеснительной, не очень-то красивой Джой, которая неловко чувствует себя в компании и которую вдобавок изводит мать. Дочь старого доброго Грэма. Ну разве не досадно? Счастье, что она вообще вышла замуж. Так давно замужем, и нет детей. Что скажут люди?
Они вернулись в колонию в одну из самых влажных за всю историю недель, когда многоэтажные морские казармы на Пике были постоянно окутаны серым туманом, а волосы Джой от высокой влажности топорщились во все стороны, и ей приходилось по три раза на дню переодеваться. Дом был только что построен, и Джой, наблюдая за работой китайских слуг, которые вносили мебель в просторную трехэтажную квартиру, с восторгом увидела, что в ней есть не только огромная светлая гостиная с видом на бухту Абердин, отдельная столовая и не меньше трех спален, но и ультрамодные обогреватели, помогающие бороться с плесенью во время сезона дождей.
Женщины, живущие в колонии, вели непрекращающееся сражение с плесенью с той же мрачной решимостью, с какой их мужья бились с японцами. Выбора у них не было. Если в платяном шкафу не устанавливались маленькие электрообогреватели или кожаная обувь не протиралась, то от теплого и влажного воздуха квартиры все вещи через две недели зеленели, а лучшая одежда одевалась в зеленую бахрому. Необходимо было особенно бережно сохранить хотя бы одну коробку сигарет. Джой выяснила, что, даже если ты не куришь, важно иметь что предложить – очень неловко смотреть, как гость пытается прикурить влажную сигарету. И повсюду в воздухе витал неприятный запах плесени, предупреждая о вездесущих спорах. Джой включила обогреватель еще до того, как внесли ее вещи, и они вместе с тремя китайскими парнями одобрительно кивали, когда машина начала с негромким рокотом забирать влагу из воздуха.
Им повезло с квартирой, сказала ей одна из жен. Она же посоветовала Джой опускать вниз корзину на веревке, когда услышит свисток почтальона, – утомительно было идти вниз. Со времени прихода к власти коммунистов в Китае Гонконг был наводнен беженцами, что вызывало пугающие проблемы с жильем. На холмах возникали целые городки из лачуг, в гавани теснились сампаны, на которых жили «лодочники». Колония превратилась в еще более важный коммерческий центр, ее заселяли всякого рода люди, захватывая лучшие дома и поднимая арендную плату.
Появились некоторые желанные нововведения. Стало возможным посылать прислугу за свежими продуктами в магазины от молочных ферм и покупать особые деликатесы наподобие устриц, доставлявшихся по воздуху из Сиднея. Появились новые магазины с разнообразными товарами, журналами и книгами. Приток молодых медсестер и учительниц означал, что теперь легко было набрать нужное число гостей на званый обед. Джой обнаружила, что большинство медсестер общительные, и хотя несколько ожесточились, но с юмором относятся к своему опыту в войсках. Они искали общества молодых офицеров – более активно, чем учительницы, не столь уже молодые. У них часто хватало задора сопровождать мужчин в Ваньчай, где в неоновом свете распускалась ночная жизнь, возникали новые клубы вроде «Смоки Джойз» или «Розовой кошечки», извлекающие выгоду из потребности в развлечениях как военных, так и одиноких торговцев. Джой было очень любопытно узнать, что это за клубы, и хотелось выяснить, что в них такого скандального, однако Эдварду это казалось неинтересным. К тому же это было не то место, куда уважаемые женщины ходят в одиночку, особенно после наступления темноты.
А между тем мать Джой горько жаловалась на непрекращающийся грохот строительных работ и на исчезновение красивых видов из-за быстро растущих многоэтажных зданий, подступающих к береговой линии. Она говорила, что офисные здания, выросшие вокруг Сентрал-роуд и Дево-роуд, загородили вид на море из западных окон, а еще и сесть в трамвай стало практически невозможно. Поэтому Элис была в восторге от автомобиля Джой, белого «Морриса-10», на котором Джой каждый день не спеша ездила в гавань, чтобы встретить мужа после работы.
– Если хочешь, отвезу тебя на рынок в Стэнли, – предлагала Джой, выезжая задним ходом из гаража и глядя на изумленное лицо матери.
Элис никак не могла привыкнуть к независимости дочери.
– Это необычно, – говорила она теперь про Джой. – И на мой взгляд, не очень женственно, – сказала она матери Стеллы.
Элис могла признаться в этом миссис Ханнифорд, поскольку все знали, что Стелла бросила своего мужа-пилота, и поэтому ее родственники были не вправе судить.
– Не хочется тебя затруднять, – ответила Элис, обеими руками крепко прижимая сумочку к животу.
– Послушай, мама, мне это совсем не трудно. Мне нужно купить новое белье, и ты поможешь мне его выбрать. Поехали, хорошо проведем время.
Элис помолчала немного.
– Я подумаю, – сказала она.
С их возвращением в Гонконг опасения Джой по поводу ее стеснительности в обществе, как это было у нее в юности, не оправдались. А вот трудности общения с матерью никуда не делись. Хотя мать почти не вмешивалась в ее дела – Джой даже приходилось уговаривать Элис составить ей компанию, – поджатый рот матери по-прежнему выражал неодобрение или разочарование, к которым примешивались мученичество, а также неприкрытая ревность. Когда Эдвард, приехав домой с верфи, позволял себе в отношении жены нечто большее, чем чмоканье в щеку, голова Элис поворачивалась, как на шарнирах, и она нарочито отводила взгляд. Если зять приглашал Элис на ужин, та неохотно соглашалась, несколько раз повторив, что не хочет мешать. Он проявляет поразительное терпение, с благодарностью думала при этом Джой, но лишь потому, как знали оба, что Элис мало влияла на его жизнь. Если Эдвард предлагал Джой поехать кататься верхом на острова к югу от Гонконга, брови Элис взлетали вверх, словно он собирался заняться на публике какими-то сексуальными извращениями.
Джой пыталась вникнуть в это, но, как она сказала Эдварду, зачем подавлять свою радость, только чтобы мать пребывала в хорошем настроении.
– Знаю, – сказала она Элис вскоре после поездки без нее на рынок в Стэнли, когда та с плохо скрываемым неодобрением ощупывала новое белье. – Может быть, поможешь мне найти прислугу?
– Какого рода прислугу?
– Не знаю, – устало произнесла Джой. – Кого-нибудь, кто помогал бы по хозяйству. Со стиркой, например. Я и не представляла, как часто Эдвард будет менять рубашки при такой влажности.
– А кто занимается стряпней?
– Я, – словно оправдываясь, ответила Джой. – Ну, когда нет званых вечеров. Мне очень нравится готовить для него.
– Тебе понадобится прачка, а также прислуга номер один для готовки, – твердо произнесла Элис, проникшись проблемами Джой на хозяйственном фронте. – А потом прислуга номер один будет ухаживать за детьми, когда они появятся.
Элис, казалось, не заметила брошенного на нее острого взгляда Джой.
– Вот, – сказала она, листая маленькую записную книжку в кожаном переплете, – у меня есть прачка Мэри из Козуэй-Бей, которая ищет работу. Я записала ее телефон на прошлой неделе, потому что Бей Лин становится невозможной. Пусть знает, что ей можно найти замену, невзирая на то что она служит у меня очень долго. Знаешь, она изменилась, с тех пор как умер твой отец. Определенно погрустнела. И кажется, Джуди Бересфорд говорила, что знает хорошую прислугу, чьи хозяева собираются уехать. Позвоню ей и узнаю, ищет ли она работу. Она тебе очень пригодится. – Помолчав, Элис взглянула на Джой, подозрительно нахмурив брови. – Если, конечно, я не мешаю тебе, – добавила она.
– Хорошая новость про рубашки, – похвалил Эдвард за ужином. – У тебя много достоинств, дорогая моя, но стирка к ним не относится. Я уже стал подумывать, что сам этим займусь. Но к чему нам еще одна прислуга? Детей у нас вроде нет.
Джой подняла глаза от тарелки.
Эдвард встретился с ней взглядом. Потом долго смотрел на стол перед ней.
– Почему это ты не пьешь вино? – спросил он.
Кейт стояла у двери, из коридора наблюдая, как ее мать и дочь сидят, почти соприкасаясь головами, и рассматривают одну из коричневатых фотографий, которую Джой держала в загрубелых руках. Сабина, склонившись над снимком, восклицала, что старая белая машина «такая клевая», а Джой со смехом рассказывала о том, как боялась ездить по дорогам Гонконга, людным уже в те времена.
– Я только что научилась водить машину, – говорила она. – Инструкторы были дорогими, и меня учил твой дед, которому часто приходилось стискивать зубы. И после мы всегда останавливались выпить сухого бренди.
Кейт поднялась наверх в поисках Сабины, которая обычно либо ездила верхом, либо уединялась с бабушкой или дедом – читала деду, а бабушку забрасывала вопросами о жизни в старые времена, даже и теперь, когда Кристофер с Джулией отбыли в Дублин. Получалось, что в последние несколько дней Кейт, не зная, чем заняться, печально бродила по дому и двору, немного жалостно спрашивая, не видел ли кто ее дочь, и радуясь любому случаю, когда Сабина выбирала ее общество.
Но Сабина, похоже, редко это делала. И Кейт убеждала себя, что не столько обижена – дочь с тринадцати лет отказывалась проводить много времени с матерью, – сколько смущена пристрастием Сабины ко всему ирландскому. Она, не смущаясь, тепло обнимала бабушку и деда, проявляла неправдоподобную любовь к серой лошадке и, что самое удивительное, отказалась от городской потребности быть крутой. Ее даже не волновало, что кроссовки у нее испачканы грязью. Но Сабина также не скрывала раздражения в ответ на попытки Кейт помочь, например отнести отцу поднос с ланчем или почитать ему вместо нее.
– Теперь Сабина относится к нему собственнически, – с одобрением произнесла миссис Х. – Ни за что не подумала бы, что она так сильно переменится.
Миссис Х., с ее здравым умом и душевным теплом, уверяла Кейт, что ее дочь совсем недавно почувствовала себя в Килкаррионе счастливой. Но с другой стороны, Кейт, ощущая себя отвергнутой и неадекватной, наблюдала, как Сабина разговаривает с миссис Х.
В их отношениях настал момент потепления, когда однажды вечером Кейт зашла в комнату Сабины и сообщила ей, что они с Джастином расстались. Она подумала, что должна об этом сказать, но немного опасалась, что это будет воспринято как очередное потрясение в жизни дочери и что сама она расплачется, если не будет краткой и сдержанной. Но Сабина лишь притихла, будто давно ожидала это услышать, а потом с удовлетворенным видом сказала, что это совсем не сюрприз.
– Значит, ты не возражаешь?
– Почему я должна возражать? Он такая задница.
Кейт чуть не вздрогнула от резкого замечания Сабины. Она уже успела отвыкнуть от «деликатного» обращения дочери со словами.
– Так ты думаешь, я поступила правильно?
– Почему меня должны волновать твои поступки? Это твоя жизнь. – Сабина отвернулась, как будто собиралась читать книгу. – Как бы то ни было, я ожидала чего-то подобного, – пробормотала она, уставившись на страницу. – (Кейт села, не сводя глаз с лица дочери.) – Что ж, тебя не хватает надолго, верно? Ни один из твоих романов не длился долго. Не так, как у бабушки с дедушкой.
Эти тихо произнесенные слова огорошили Кейт, и она, сильно уязвленная, вышла из комнаты. С того момента Сабина стала обращаться с ней более мягко, поняв, что была чересчур резка, но при этом по-прежнему чувствовала себя свободнее со всеми остальными обитателями усадьбы.
Проведя все утро в поисках дочери, Кейт с удивлением обнаружила ее в кабинете.
Глядя, как бабушка с внучкой сидят рядом – умиротворенные, довольные обществом друг друга, не такие, как при общении с ней, – Кейт почувствовала комок в горле и детскую обиду, что ее все позабыли. Повернувшись, она тихо закрыла за собой дверь и стала спускаться по лестнице.
Знай Сабина о слезах, которые в одиночестве проливала мать, она бы, возможно, испытала чувство вины или желание утешить ее – в конце концов, она не была злой девочкой. Но ей было шестнадцать, и на ум приходили дела поважнее, вроде того, идти или не идти на свидание с Бобби Макэндрю. Он позвонил через два дня после охоты – Сабине понравилось, что скоро, но не сразу, – и предложил пойти в паб, или в кино, или куда она сама захочет. Джой, ответившая на звонок, передала трубку побледневшей Сабине со словами, что звонит один из ее дружков. Бобби, услышавший это, засмеялся и сказал: «Говорит твой дружок Бобби». Первый шаг был сделан, и Сабине уже не казалось чуднй мысль о том, чтобы пойти на свидание с ирландским парнем.
Но теперь, когда до субботы оставалось несколько дней, она стала сомневаться, а стоит ли идти. Выйти из дома будет легко – никто особенно не замечал, что она делает, – но Сабина не знала, хочет ли провести с Бобби вечер. Для начала она не могла сказать, нравится ли он ей, и не помнила отчетливо его лица. Она знала только, что у него нет ни темных волос, ни оливковой кожи – это, как она определила с помощью женского журнала, ее тип. И Бобби, вероятно, захочет в конце вечера пообниматься с ней, особенно если они пойдут в кино. Даже если бы он ей понравился, она не могла решить, будет ли это предательством. Потому что, если Том пока и не проявлял желания обнять ее, ей не хотелось отказаться от такого поворота. Может быть, он просто робкий.
От Энни тоже не приходилось ждать помощи. Правда, она выслушивала излияния Сабины, но по-своему – глядя в окно, потирая руки, переключая телепрограммы, потом, словно в поисках чего-то, принимаясь бесцельно бродить по комнате.
– Стоит пойти, – небрежно произнесла она. – Тебе полезно приобрести новых друзей.
– Мне не нужно больше никаких друзей.
– Ну, тогда тебе полезно выбраться из дому. Ты проводишь с дедом ужасно много времени.
– А что, если он захочет стать больше чем другом?
– Тогда у тебя появится бойфренд.
– Ну а если я не уверена, что хочу завести бойфренда?
Энни неожиданно сникла, ответила Сабине, что не знает и что ужасно устала, и предложила ей прийти позже, а она пока вздремнет. К сожалению, все теперешние разговоры с Энни сводились примерно к этому. Сабина подумывала спросить об этом у матери, и, может быть, та купит ей что-то новое из одежды. Но мать либо начнет смущенно рассуждать о свидании Сабины, как она это называла, и будет предлагать подвезти ее на место, чтобы познакомиться с парнем, либо обиженно замолчит, потому что Сабина налаживает для себя жизнь в Ирландии. Сабина понимала, что мать задета тем, что ей здесь нравится. «Но в этом нет моей вины, – хотелось ей крикнуть матери, которая слонялась по дому с кислым лицом, как сказала бы миссис Х. – Это ты перевернула наши жизни. Ты сама заставила меня сюда приехать».
Сабина радовалась, что с Джастином покончено, хотя она не сказала об этом матери. Но ей было понятно, что это он бросил мать, а не наоборот, и Сабине почему-то стало еще труднее уважать Кейт.
В конце концов Сабина рассказала все деду. В последнее время ей стало легко с ним разговаривать – он перестал кричать, требуя, чтобы она говорила громче, и не сердился по поводу еды. Ему нравилось, когда внучка сидела рядом с ним и болтала. Она понимала это по тому, что его лицо разглаживалось, как тающее сливочное масло, и время от времени, когда Сабина брала его за сухую мягкую руку, он еле заметно сжимал ее руку, чтобы показать, что понимает.
– Наверное, он тебе понравился бы, – говорила Сабина деду, положив ноги в носках на его кровать, – потому что он увлекается охотой и очень хорошо ездит на лошади. Перепрыгивая через препятствия, он даже не держится за гриву лошади. Возможно, ты знаешь его семью. Макэндрю.
Читать бесплатно другие книги:
