Счастливые шаги под дождем Мойес Джоджо
На этом месте она почувствовала легкое пожатие.
– Но это не какое-то там серьезное свидание или типа того. Я не собираюсь за него замуж и все такое. Просто мне полезно завести новых друзей.
Из уголка дедовского рта, как ручеек, спускающийся по склону горы, потекла тонкая прозрачная струйка. Сабина взяла носовой платок и осторожно вытерла слюну.
– Однажды со мной случилось такое в подземке, – ухмыльнувшись, сказала она. – Накануне вечером я очень поздно легла спать после вечеринки, но мама этого не знала, потому что я ночевала у подруги. И вот в подземке я заснула на плече мужика рядом со мной. Проснувшись, я заметила на его плече мокрое пятнышко, куда я напускала слюней. Я чуть не умерла от стыда. – Сабина пристально посмотрела на деда. – Да, в тот раз я очень смутилась. Но вообще-то, это неплохой прикол. Если я решу, что этот Бобби Макэндрю мне не нравится, то всегда смогу в кино напускать на него слюней. Тогда он сбежит.
Сообразив, что скоро вернется сиделка, Сабина соскочила с кровати.
– Буду держать тебя в курсе, – весело проговорила она, чмокнув деда в лоб. – Не скучай.
Дедушка Сабины, укутанный в одеяла и окруженный пикающими приборами-часовыми, закрыл рот.
Кейт написала на клочках бумаги четыре варианта: вернуться в Лондон, вернуться в Лондон через неделю, поселиться в гостинице, невзирая на цену, и не позволять этим мерзавцам плохо с собой обращаться. По совету Мэгги надо было свернуть эти клочки бумаги, подбросить в воздух и схватить один, и тогда фатум решит, что делать. Или, возможно, это был Фрейд, Кейт никак не могла запомнить. Этот способ гарантировал неправильный ответ. В то время как каждая частичка тела Кейт рвалась на паром, идущий в Англию, бумажный способ предполагал третий вариант, который она не могла себе позволить, и к тому же он никак не разрешал ее проблем.
Вот во что превратила ее неделя пребывания в родительском доме, размышляла она, яростно вышагивая по раскисшим полям, идущим по берегу реки. Уловки и выходки школьницы. Угрюмое неодобрение родителей. Любое слово истолковывается неправильно. По эмоциям тяну на пятнадцать лет.
Свое возвращение Кейт представляла себе совсем иначе: вот она, успешная писательница, входит в дом с безмятежной, величавой грацией, с ней красивый интеллигентный друг. Ее встречает счастливая, любящая дочь. Ее природная уверенность в себе заставляет их признать, что она была права – каждый выбирает свой образ жизни. «Вот почему они хорошо к тебе относятся, – хотелось ей крикнуть дочери, – потому что ты все делаешь, как им захочется. Им легко быть добрыми, когда ты делаешь то, что они пожелают. А когда делаешь, как хочется тебе, все усложняется».
Но разумеется, в жизни бывает по-другому. Кейт вернулась если и не паршивой овцой, то притесняемым членом семьи, на которого могло обратиться всеобщее недовольство. Снова она оказалась не такой, какой ей следовало быть, – эксцентричная особа, не умеющая ездить верхом, работающая непонятно где, не имеющая подходящего партнера. Теперь даже собственная дочь смотрела на нее через отнюдь не роовые очки. Из-за того что у нее не хватало средств и не было нормального мужчины, она не могла даже поехать куда-нибудь, или улизнуть в паб, или пойти в кино, как любой нормальный взрослый, а вынуждена бессмысленно бродить по мокрым полям, чтобы сбежать от тягот родного дома.
Баллималнаф не отличался даже привлекательными сельскими видами. Ряды невыразительных бугристых полей, знаменитая изумрудная зелень которых побурела под постоянно серыми небесами, полей, окаймленных кустарниковыми изгородями и пересеченных унылыми, продуваемыми ветрами дорогами. Здесь не было ни волнообразной прелести Суссекских холмов, ни дикой, не укрощенной красы Пика. Чего здесь было в избытке, уныло подумала Кейт, так это мокрых овец. И голых, пропитавшихся влагой деревьев. И грязи.
Разумеется, пошел дождь. Жизнь представлялась теперь Кейт частью какого-то большого космического фарса. И конечно, будучи глупой горожанкой, она не подумала надеть плащ или захватить зонтик. За воротник лилась вода, и, взглянув на хмурое темнеющее небо, Кейт с тоской подумала о первом варианте. Просто уехать, подумала она. Вернуться в Лондон. Состояние папы кажется достаточно стабильным, он может еще прожить месяцы. Никто ведь не ожидает от нее, что она останется здесь до конца. Но была еще Сабина. Кейт подозревала, что, если она уедет в Лондон, Сабина может застрять здесь надолго.
Словно в унисон ее настроению, дождь припустил сильней, превратившись из мелкого, как туман, дождичка, в сплошные потоки воды. Кейт, направляясь к рощице, поняла, что почти перестала видеть размытые очертания унылого пейзажа. «Почему не делают „дворники“ на очки?» – сердито подумала она на пути к деревьям, дрожа в промокшем шерстяном жакете.
Именно в этот момент она услышала приглушенные бухающие звуки с неравномерным ритмом, перемежающиеся отдаленным позвякиванием. Прищурившись, Кейт стала всматриваться сквозь деревья в направлении звуков. Сначала она почти ничего не видела, но постепенно стала различать сквозь завесу дождя приближающийся силуэт лошади. Огромный серый конь устрашающе храпел, от его боков поднимался пар. Словно средневековый рыцарь возвращался с какой-то грандиозной битвы. Кейт забилась под деревья.
Но лошадь заметила ее. Замедлив шаг, она подошла ближе и наклонила голову. И тогда Кейт увидела его. Верхом на лошади, наполовину закрытый огромным коричневым дождевиком и широкополой шляпой, сидел Том. Посмотрев в ее сторону и уверившись, что это она, он подъехал ближе.
– С тобой все в порядке?
Кейт была ошеломлена его неожиданным появлением. Но ее беззаботный голос не выражал истинных чувств.
– Меня могли бы спасти зонтик, сухая одежда и новая жизнь. – Она отвела от лица волосы. – Жду, когда утихнет дождь, чтобы вернуться назад.
– У тебя промокший вид. – Том поерзал в седле. – Хочешь сесть на лошадь? Мальчик очень послушный. Быстро довезет тебя домой.
Кейт оглядела огромного серого коня, большие копыта которого беспокойно переступали рядом с ее ногами, а массивная голова качалась вверх-вниз. Он вращал глазами, показывая белки, а из пасти, как у дракона, вырывалось горячее дыхание.
– Спасибо. Я, пожалуй, подожду.
Том сидел совсем тихо. Кейт чувствовала на себе его взгляд, находясь в невыгодном положении, гораздо ниже его.
– Все в порядке, честно. – Она протерла стекла очков.
– Тебе нельзя здесь оставаться. Дождь и не думает прекращаться. Можешь прождать всю ночь.
– Том, пожалуйста…
Но он, наклонившись вперед, перекинул ногу через седло и спешился. Взяв лошадь под уздцы и чавкая сапогами по мокрой земле, Том подошел к ней и стянул с головы коричневую шляпу.
– Вот, – сказал он, – возьми. – Потом взъерошил мокрой рукой свои короткие темные волосы, и они встали торчком. – И это. – Он снял дождевик и накинул на нее. Кейт без слов приняла плащ, глядя на его толстый свитер, на который начали падать первые капли, пробивающиеся через редкий полог у них над головами. Она подумала, что, пока не посмотришь на кисть, про его увечье догадаться невозможно. – Давай надевай, – сказал Том. – Я провожу тебя до дома.
– Промокнешь.
– Но ненадолго. Если останешься здесь в этой хламиде, – он махнул рукой в сторону ее жакета, – подхватишь пневмонию. Пошли, дождь усиливается.
– Мне… мне… – неуверенно начала Кейт.
– Холодно. Мокро. Пошли. Чем быстрее пойдешь, тем скорее вернемся.
Она надела плащ. Рассчитанный на то, чтобы закрывать седло и всадника, он доходил ей почти до щиколоток, шелестя вокруг ног. Кейт надела шляпу, и Том улыбнулся.
– Почему бы тебе не поехать рысцой? – жалобно сказала она. – Тогда не так сильно промокнешь. А мне будет хорошо в этой одежде.
– Я тебя провожу, – твердо произнес он, и Кейт решила больше не спорить.
Они пошли вдоль ручья в молчании, нарушаемом лишь цоканьем лошадиных копыт да время от времени металлическим клацаньем зубов об удила. За изгородью туман опустился так низко, что в том месте, где обычно виднелись трубы Килкарриона, оставалась лишь серая пустота. Кейт невольно вздрогнула.
– Почему ты гуляешь сама по себе?
Им приходилось говорить очень громко, чтобы перекричать шум дождя.
– Сама по себе, а не верхом?
– Ты понимаешь, что я имею в виду! – рассмеялся Том.
Кейт уставилась на свои сапоги, с трудом месившие грязь.
– Не так это просто, – в конце концов сказала она. – То есть возвращаться.
– Это уж точно.
– Так зачем ты это сделал? – Остановившись, она посмотрела на него. – Зачем вернулся?
Том, который тоже смотрел вниз, прищурившись, взглянул на нее, а потом отвернулся.
– Слишком длинная история.
– У нас, по крайней мере, полчаса. Если только мимо не пройдет такси.
– Точно. Но ты первая.
– Ну, я вернулась, потому что умирает мой отец. Во всяком случае, я думаю, что он умирает. Но ты, возможно, знаешь об этом больше меня.
Кейт пристально посмотрела на него, но Том, словно возражая, пожал плечами. Она с огорчением заметила, что его свитер растянулся под тяжестью воды.
– И я хотела повидаться с Сабиной. Но похоже, здесь что-то произошло, и она… – Кейт подняла голову, стараясь говорить ровным голосом, – похоже, она не хочет возвращаться домой.
Вот. Она призналась. Взглянув на Тома, Кейт ожидала от него отклика, суждения на этот счет, но он молча шел, опустив глаза в землю.
– Дело не в том, что я ее порицаю, – вздохнула Кейт. – Дома у нас было… много неразберихи. Я бросила любовника ради другого, и потом он оказался… в общем, не таким, как я ожидала. И я осталась сама по себе. – Она споткнулась, потом посмотрела на него, пытаясь улыбнуться. – Наверное, тебя это не удивляет.
Том продолжал молча идти. Кейт еле сдерживала слезы.
– И все же я думала, Сабина обрадуется. Думала, захочет вернуться и зажить вдвоем со мной. Потому что ей по-настоящему не нравился никто из моих мужчин. И я думала, она здесь не приживется – все эти глупые правила в отношении еды, и охота, охота, охота. Понимаешь, мне всегда хотелось, чтобы дочка росла свободной от всех этих ограничений. Никакой строгости. Никакой формальности. Никакого разделения на правильное и неправильное. Я просто хотела, чтобы она была счастлива и стала моим другом. Но… – Кейт подняла очки и провела пальцем вокруг глаз, зная, что широкие поля шляпы скрывают ее слезы, – ей здесь как будто понравилось. Похоже, Сабина теперь выбирает эту жизнь. Так что причина моих прогулок под дождем в том, что я чувствую себя немного лишней. Не знаю, чем сейчас заняться. И не знаю, что делать дальше. Пожалуй, никто здесь не знает, что делать со мной. – Кейт судорожно вздохнула. – Какая-то чепуха, – извиняющимся тоном проговорила она.
Том, держась рукой за опущенную шею лошади, казалось, глубоко задумался, не обращая внимания на ручейки воды, стекавшие с волос ему на лицо и капающие на воротник.
В молчании они дошли до ворот, которые Том открыл, придерживая лошадь и заботливо пропуская Кейт вперед.
– Глупо, право, – сказала она, испытывая потребность нарушить тишину, наступившую после того, как дождь стих. Она не подозревала, что в деревне бывает так тихо. – Вот я, женщина тридцати пяти лет, до сих пор не могу наладить свою жизнь. Мой брат уже давно наладил свою. Большинство моих подруг тоже наладили. Иногда мне кажется, что я одна из немногих, кого не научили правилам… знаешь, тем правилам, которые учат взрослеть. – Кейт заметила, что говорит на повышенных тонах. – Ты скажешь мне что-нибудь? – спросила она, когда ворота за ними закрылись.
Том взглянул на нее. Его глаза в обрамлении мокрых черных ресниц казались ярко-голубыми. Возможно, потому, что все вокруг было серым.
– Что ты хочешь от меня услышать? – спросил он в ответ.
Вопрос прозвучал очень искренне.
А неподалеку в сырой комнате Сабина и Джой рассматривали альбомы с фотографиями. К удивлению Сабины, Джой предложила это сама, но в последнее время многое в поведении бабушки стало необычным. Она без звука согласилась с намерением Сабины пойти на свидание с парнем, вдруг разрешила собакам спать на своей кровати, предпочитала заниматься любым делом, но только не сидеть в комнате с мужем.
Которого обожала.
Сабина рассматривала фотографию супружеской четы по случаю шестилетней годовщины свадьбы. Джой сидела на табурете в строгом темном платье с широким воротником и пышной юбкой. Она улыбалась, но явно пыталась сдержать смех. Он в белой форме стоял сзади, одну руку положив ей на плечо, а другой любовно сжимая ее руку. Взгляд его был направлен на ее макушку, и он тоже пытался не рассмеяться.
– Это был самый кошмарный фотограф, – с нежностью произнесла Джой, стирая со страницы несуществующую пыль. – На самом деле это был очаровательный молодой китаец, он употреблял ужасные английские выражения, услышанные им у военных, смысла которых он не понимал. Допустим, он хотел сказать вам, чтобы вы сели ближе друг к другу, но вместо этого выдавал какое-нибудь жаргонное выражение вроде… – Джой мельком взглянула на Сабину. – Как бы то ни было, мы с твоим дедом с трудом сохраняли серьезное выражение лица. Если не ошибаюсь, после мы просто рыдали от смеха.
Сабина рассматривала снимок, живо представляя себе двух заговорщицки улыбающихся любовников, охваченных одной и той же эмоцией и сощурившихся от яркого света. Казалось, их окружает какая-то невидимая аура и их счастье не допускает туда никого постороннего.
«Хочу, чтобы на меня вот так же смотрел мужчина, – подумала Сабина. – Хочу, чтобы меня так же любили».
– Вы с дедом никогда не ссорились?
Джой закрыла альбомную страницу папиросной бумагой.
– Конечно ссорились. И даже скорее не ссорились, а не соглашались друг с другом. – Подняв глаза, она посмотрела в окно. – Думаю, Сабина, для нашего поколения это было проще. Мы знали, какие роли нам уготованы. Не существовало всех этих протестов и споров по поводу того, кто что сделал, как это бывает у вас сейчас.
– К тому же у вас имелась прислуга. И вы не спорили о том, кому мыть посуду.
– Да, это помогало.
– Но наверное, иногда он тебя расстраивал. Иногда вы, наверное, ненавидели друг друга всеми печенками. Ведь совершенных людей нет.
– Мне не приходилось ненавидеть его всеми печенками, как ты очаровательно выразилась.
– Но вы все-таки ссорились? Все ссорятся.
«Ну пожалуйста, пусть это будет не только моя мама», – подумала Сабина.
Словно тщательно обдумывая ее слова, Джой сжала губы.
– Был один такой день, когда твой дедушка сильно меня расстроил.
Сабина ждала рассказа об этом ужасном деянии, но ничего не последовало.
Джой перевела дух и продолжила:
– После я чувствовала себя ужасно несчастной и подумала: «Почему, черт возьми, я должна остаться? Почему должна это терпеть? Это так трудно». А потом я припомнила ту нелепую фразу из… церемонии коронации. Знаешь, в молодости мы были помешаны на коронации. В то время для меня это выражало потребность быть верным чему-то. Тогда для нас существовало понятие о долге. И чести. И как же взволновало всех то, что эта молодая женщина и ее энергичный муж во имя долга посвятили свои жизни управлению светским королевством, как они его называли. И я поняла, что это делается не ради одного человека, не ради его счастья. Это делается ради того, чтобы не разочаровать других, поддержать надежды людей. – Джой, не отрываясь, смотрела в окно, на время захваченная воспоминаниями. – Поэтому я старалась не терять веру. А те люди, которые разочаровались бы, если бы я потеряла веру… что ж, думаю, в результате они стали счастливее.
«А как же ты?» – спрашивала себя Сабина. Но неожиданно бабушка засуетилась.
– Боже правый, взгляни на этот дождь, – заволновалась она. – Я и понятия о нем не имела. Пойдем, надо привести лошадей с нижнего поля. Ты еще успеешь мне помочь.
Глава 11
Томас Кенилли уехал из Ирландии в девятнадцать без денег и перспектив на получение работы. Он направлялся в Лэмборн в Англии, где, как уверяли его друзья-жокеи, парень с его руками, и, что важнее, с яйцами, найдет работу жокея. Дома он отказался от хорошей работы и по крайней мере двух предложений от известных инструкторов. Опечаленные родители, зная, конечно, что сыновья вырастут и уедут от них, предполагали, что первым уедет старший сын Кирон. Отец Тома очень надеялся на это, поскольку Кирон уже два раза разбивал отцовскую машину и, в отличие от Тома, никогда не отдавал матери часть зарплаты на хозяйство. Родители не стали спрашивать младшего сына о причинах отъезда, но его тетка Эллен, работавшая в большом доме, сдержанно сообщила им, что дело может быть в дочери. По этой причине мать Тома до самой смерти, а умерла она девять лет спустя, питала сильную неприязнь к Кейт Баллантайн, хотя Том никогда не говорил о ней матери. Видела она девушку всего раза два, и сама Кейт с позором уехала из Баллималнафа за несколько месяцев до отъезда Тома. Разумеется, там был ребенок, но Том, как ни странно, сильно разозлился на мать, когда та спросила, имеет ли он к этому отношение. Уже тогда у этого паренька не просто было добиться ответа.
Как и предполагалось, он довольно легко нашел работу в большой конюшне одной известной женщины-тренера, с выносливостью и телосложением ломовой лошади и жгучим темпераментом сочетающей в себе способность флиртовать со всеми, вплоть до ее животных. Том ей понравился – честный парень, который разбирается в лошадях и, главное, не боится ее. Среди парней ходили разговоры, что он нравится ей не только за это, но Том отличался таким неуемным честолюбием и трудолюбием, что всерьез об этом никто не думал.
Том не был, как говорили служащие ипподрома, своим в доску. Не пропадал с коллегами в пабе вечером пятницы, чтобы растворить в пиве жалкий заработок, не участвовал с местными девушками в буйных попойках и не водил их после работы в покосившиеся, плохо обогреваемые передвижные дома, не сидел с кружкой черного кофе после утреннего дежурства по конюшне, жалуясь на скудный заработок и каторжный труд, удел жокея-стажера. Том работал, изучал пособия, при любой возможности выезжал верхом, высылая родителям небольшие свободные деньги. Позже он сам признавался, что такой образ жизни подчас вызывал у него отвращение.
Именно по этой причине, когда четыре года спустя норовистый четырехлеток вырвался из стойла, сильно повредив Тому руку – она висела на двух сухожилиях и раздробленной кости, – единственными людьми, по-настоящему переживавшими за него, были та тренерша – она переживала также за себя, поскольку за всю ее карьеру никто из ее служащих так не вкалывал, – а также букмекеры, давно заметившие сверхъестественную, но предсказуемую способность Тома приводить лошадь второй в забеге. Такое могло произойти с любым из жокеев, но сослуживцы Тома, хотя и сочувствующие ему, затаив злорадство, вполголоса говорили друг другу, что с любимчиками учителя всегда что-нибудь случается.
Бльшую часть следующего года Том провел в больнице – поначалу боролся с инфекций, возникшей после ампутации, потом осваивал протез. Справедливости ради следует сказать, что он долго привыкал к своему увечью – даже несмотря на все усилия тренерши, которая предложила ему пожиненную работу на своей конюшне, проявив невероятную для себя непрактичность, что заставило Тома усомниться в оценке ее чувств к себе.
После того как Том запил, ее энтузиазм несколько угас. Позже тренерше пришлось отказаться от своего предложения, когда он, накачавшись двенадцатью пинтами австралийского лагера и затеяв грязную интрижку с барменшей – та сказала, что размер его обуви говорит кое о чем, – рано поутру въехал на «рейнджровере» тренерши в канаву, основательно разбив машину. Затем он отправился домой, не обращая внимания на рану на голове и на то, что сигнализация машины разбудила половину Беркшира. Том еще спал на окровавленной простыне, когда в его передвижной дом вломилась тренерша и велела ему паковать манатки.
После этого Том проработал в нескольких менее респектабельных конюшнях, где не придавали большого значения его репутации пьяницы и бабника, полагая, что смогут обогатиться за счет его прежнего трудолюбия и умения обращаться с лошадьми. Обычно он умудрялся разочаровать хозяина за полгода. Хорошо управляясь с лошадьми, Том плохо ладил с работниками, был несдержанным и, хуже всего, часто грубил хозяевам. Последний случай произошел с парнем, который отпустил шутку по поводу его протеза и оказался висящим вверх тормашками на крюке для чистки уздечек. История эта вскоре стала местной легендой.
Завершающей точкой падения стала его последняя должность. Том нанялся на работу к тренеру, тоже из Ирландии, чьи методы и организация вызывали недоумение в скаковых кругах, к которым когда-то принадлежал Том. Теперь, имея не только искалеченную руку, но и покалеченную репутацию и твердо решив не реагировать на просьбы родителей вернуться домой, он даже с некоторой готовностью принял предложение Джей-Си Кермоуда.
Джей-Си, невысокий и жилистый, бывший жокей, отличался умом, не уступавшим по остроте металлическим зубьям скребницы, и вкрадчивым говорком. Том быстро сообразил, что два эти дара, важные для каждого тренера, теряют свою привлекательность в сочетании со способностью искажать правду, наподобие того, как Ури Геллер сгибает старую ложку.
Величайший дар Джей-Си состоял не в дрессировке, а в умении уговорить доверчивых владельцев не только держать у него своих лошадей, но и приобретать еще, не обращая внимания в дальнейшем на счета из конюшни, которые он умудрялся наращивать как часть особой программы дрессировки. Характерным примером были Дин и Долорес, успешная в бизнесе пара из Солихалла, рядом с которыми Джей-Си сидел в самолете из Дублина. Не успел еще самолет приземлиться, как он убедил их, что они здорово повеселятся, если поедут с ним на скачки в Аттоксетер, и, если им понравится, у него как раз есть для них молодая кобыла. Дину, огромному и несимпатичному управляющему фирмой, продающей кухонную утварь, редко доводилось встречаться с подобной настойчивостью. Его новая жена Долорес, еще не совсем оправившись после развода, в результате чего ее перестали считать «сливками общества» Солихалла, не осталась равнодушной к игривой манере Джей-Си и его восхвалениям деловой хватки Дина. Бортпроводницы как раз попросили пассажиров пристегнуть ремни, а супружеская пара уже воображала себя в Аскоте, в окружении фаворитов. Долорес представляла себе, как ослепительно улыбается в телекамеры, а следовательно, в лицо всем этим стервам, поклонницам ее бывшего мужа. Что касается Джей-Си, то он планировал продать весьма проблематичную норовистую трехлетку по кличке Чарлиз Дарлинг с дефектом линии шеи.
Если первое время Дин и Долорес были для Джей-Си дойной коровой, как он часто называл их в разговорах с Томом, то впоследствии они стали его крахом. Поначалу прельстившись скачками и вообразив себя владельцем лошадей, чему способствовала совершенно непредвиденная победа Чарлиз Дарлинг в Донкастере, а также привычка Джей-Си брать с собой Тома, который нравился Долорес, Дин стал проявлять беспокойство по поводу растущих счетов на их четырех лошадей, после веселых выходных страдая на ипподроме не только от несварения желудка. Он признался недоверчивой Долорес, что Джей-Си наверняка что-то затевает. Долорес, чей гардероб для скачек теперь неизменно отражал их жокейские цвета, ответила, что это абсурд. Но когда Тому наскучило с ней флиртовать – «чувствую себя идиотом», упрямо повторял он раздраженному Джей-Си, – Долорес тоже усомнилась в филантропии их большого нового друга Джей-Си.
Потом появился Кенни Хэнлон, старый друг Джей-Си из Ирландии. Он прослышал о том, что его приятелю удалось заработать на одной доверчивой британской парочке, и решил отхватить кусок пирога себе. Известный в качестве владельца весьма сомнительной компании по аренде кухонных комбайнов, он начал появляться на скачках. Бодро приветствуя Джей-Си, Кенни садился на место, недавно занимаемое Томом, и осыпал комплиментами все более сомневающуюся Долорес, игнорируя молчаливую ярость Джей-Си, – для человека с изуродованными ушными раковинами, какие бывают у боксеров, он умел обворожительно обращаться с прекрасным полом. Уже через несколько недель Кенни, как Яго, нашептывал на ухо Долорес свои сомнения – уверена ли она, что Джей-Си ничего не добавляет к счетам? Она должна знать, что он этим славится. Уверена ли она, что Джей-Си достает ей лучших лошадей, а не старых кляч? В конце концов, в последнее время фаворитов у них было немного. Заинтересована ли она в том, чтобы переместить лошадей в другое место? Он знает такое место и гарантирует, что расходы Дина на фураж и ветеринара уменьшатся, как минимум, на треть. И знает ли она, как восхитительно выглядит в платье этого розовато-лилового оттенка?
Проснувшись однажды утром, Том и Джей-Си обнаружили, что фургон со скаковыми лошадьми из Солихалла готовится к перевозке из их конюшни в другое место в Ньюмаркете. Шофер сообщил, что это новые конюшни, и Джей-Си побагровел от гнева. Какого-то мужика по имени Кенни Хэнлон. Именно в этот момент ситуация вышла из-под контроля. Джей-Си проткнул шины фургона вилами, а шофер вызвал полицию. Последовали ночные набеги на конюшни, кражи седел, подстилок, даже микроволновки, предположительно в качестве компенсации с обеих сторон. Вскоре Кенни Хэнлон был уличен властями в предполагаемой неуплате налога на свое кухонное оборудование, за что ему грозил тюремный срок до четырех лет, а потом кто-то поджег конюшни Джей-Си. После всего этого Том решил, что с него довольно скачек. Он бросил пить и вернулся домой.
Том поведал Кейт эту историю, не упомянув лишь об отношении к ней своей покойной матери, во время неспешной прогулки под дождем к дому, прогулки, которая замедлилась еще больше, когда, не доходя до ворот дома, он предложил ей задержаться на пустынной автобусной остановке. Там, сидя на скамье рядом с ней и время от времени скармливая мятные конфетки дремлющей лошади, Том более сдержанно, чем Кейт, рассказал ей историю последних шестнадцати лет своей жизни.
Она заметила, как странно, что они в конце концов встретились здесь. Приводя Кейт в полное замешательство, Том долго смотрел ей в глаза, и она покраснела. Вообще, собственная реакция на Тома смущала ее во многих отношениях: когда, бродя вокруг дома и по окрестностям, она натыкалась на него, то терялась и не знала, что сказать. По крайней мере дважды он вгонял Кейт в краску, его привычка пристально смотреть на нее во время разговора лишала ее способности сосредоточиться на его словах. Последние несколько ночей в комнате, неточно названной Итальянской, если только не имелась в виду Венеция, думала Кейт, разглядывая новые подтеки на стенах, в ее воображении чаще возникало лицо Тома, чем Джастина.
Неужели он всегда был таким привлекательным? Или пережитые страдания и невзгоды бросили на его лицо новые интригующие тени? Мэгги часто обвиняла ее в нездоровом пристрастии к тем, кого она называла потерпевшими. И он всегда умел так хорошо слушать? С таким вниманием смотрел на нее? Кейт не знала. Том, которого она знала в девятнадцать, был другим, не таким уверенным в себе человеком. А сама Кейт в те годы была очень самоуверенной и весьма импульсивной. Уверенной в том, что ее ожидает впереди нечто гораздо более важное.
«Ты идиотка, – однажды сказала она себе, лежа в кровати и, как подросток, размышляя над этими вопросами. – Блин, ты никак не можешь обойтись без флирта. Именно поэтому ты в последний раз попала в беду. Именно за это тебя осуждает Мэгги».
И Кейт решила избегать Тома. Она занялась привезенными с собой писательскими проектами, брала у матери машину и осматривала окрестности. И что важнее всего, старалась не появляться в летнем домике, в полях или во дворе – в любых местах, где она могла, хотя бы с малой долей вероятности, наткнуться на него.
Поначалу Том, казалось, не замечал этого, но однажды утром, когда Кейт направлялась к машине, он возник рядом с ней, так что она вздрогнула.
– Ты меня избегаешь? – спросил он.
Она стала отнекиваться, запинаясь, говорила, что занята, надо смотаться в город, у нее уйма работы. Том лишь кивнул, подняв бровь, и Кейт поняла, что он догадался. Она с еще большим рвением решила держаться от него подальше. Чтобы не случилось беды.
Но когда он пригласил ее на ужин, она согласилась.
Как обычно, дверь в дом Энни была не заперта, но Джой два раза осторожно постучала. Учитывая последние события, она не знала, чего ждать. Ответа не последовало, Джой толкнула дверь и вошла, остановившись на пороге и вглядываясь в полумрак. В гостиной царил беспорядок – казалось, здесь прошел ураган, повсюду разбрасывая книги и бумаги. Задернутые шторы погружали комнату в сумрак, в просочившихся сквозь них узких полосках света плясали частички пыли, поднятой ногами Джой. Все это напоминало место действия некоего великого преступления, скрывающего страшные тайны.
– Энни? – позвала она, прижимая к груди коробку песочного печенья.
В последнее время Джой не часто выбиралась в деревню. Накопилось много работы по дому, особенно сейчас, когда Сабина помогала ей разбирать все эти старые бумаги. И что важнее, Джой подозревала, что не следует искушать судьбу, уходя слишком далеко. Оставляя мужа под присмотром внучки, она разбирала старые сувениры, которые привозил ей Эдвард из поездок. Ему, похоже, нравилось общество Сабины. Пока Сабина была с ним, Джой могла заняться делами по дому, и это все упрощало.
– Ты дома?
В ответ из кухни раздался какой-то шум.
– Энни?
– Привет! – послышался мужской голос. В дверь просунулась голова мужчины лет сорока с небольшим, с резкими чертами лица и коротко подстриженными волосами. – Я никого не нашел, – извиняющимся тоном произнес он, – и подумал, что сам займусь завтраком.
– О, отлично! – откликнулась Джой. – Вы гость, так ведь?
– Энтони Флеминг, – протянув руку, сказал он.
На нем была штормовка и сильно облегающие шорты, каких Джой в жизни не видела. Яркие, сшитые из блестящего нейлона, они облегали его фигуру, подчеркивая впечатляющие особенности мужской анатомии. Скромная девица на месте Джой вспыхнула бы от смущения. Но Джой, поморгав, отвела взгляд.
– Джой Баллантайн, – протягивая руку, сказала она. – Я живу на той стороне дороги. Энни дома?
– Не видел ее с вечера, – ответил мужчина, возвращаясь к тарелке с хлопьями. – Она впустила меня и нашла место для моего велосипеда – я путешествую по Ирландии, – а утром не было никаких признаков ее присутствия. Честно говоря, немного надоело здесь слоняться. А хлопья с молоком не совсем тот завтрак, который я себе представляю.
– О… – Джой не знала, что можно предложить этому человеку взамен. – Боюсь, ничем не смогу вам помочь.
Последовала короткая пауза.
– Энни… – медленно произнесла она. – Последнее время ей не очень везет. Обычно она более организованна.
Джой понимала, насколько беспомощно звучат эти слова на фоне окружающего хаоса и грязи.
– Вполне допускаю, – ответил Энтони Флеминг, ополоснув тарелку под краном и надев велосипедные туфли, – но я вряд ли примчусь обратно. Я не так себе представлял ирландское гостеприимство. В последней гостинице в Эннискорти, где я останавливался, было не так. «Белая лошадь». Или «Белый дом», не могу припомнить. Вы не знаете такой?
Джой не знала, но мужчина, видимо успокоенный тем, что смог хоть кому-нибудь высказать свое недовольство, галантно оставил Джой плату за постой и, забрав свой велосипед, уехал.
Проводив его взглядом из окна, она впервые хорошо рассмотрела кухню. Зрелище оказалось не из приятных: в раковине груда грязных тарелок, наполовину залитых жирной водой, черствый недоеденный хлеб на пластиковой разделочной доске, картонные коробки из-под готовой еды, сложенные в шаткие многоэтажные башни, обертки от конфет, хлебные крошки и пакеты с просроченным молоком – яркие свидетельства разрушающейся жизни.
Джой не очень удивилась всему этому. Миссис Х. как-то сокрушенно рассказала ей, что муж Энни, Патрик, не в силах больше жить с женой, которая даже не замечает его присутствия, не желает общаться с ним, разговаривать и даже спорить, ушел от нее.
– Он хороший человек, – сказала она Джой, немного смущенной непрошеными откровениями миссис Х., – и я не могу его винить. В последнее время Энни и святого вывела бы из себя, бродя по дому как привидение. Не хотела говорить про Найам, не признавалась, что все это из-за нее. Была для него совершенно закрытой. Она и со мной-то почти не разговаривает.
Именно нехарактерная для миссис X. откровенность подстегнула Джой к этому визиту. По словам матери, Энни совсем сдала за последнюю неделю и никого не впустит. Но когда Джой предложила, что без предупреждения зайдет с коробкой печенья, миссис X. с благодарностью согласилась.
– Она не ждет тебя, – сказала она. – Наверное, просто откроет дверь.
«Но что, черт возьми, я ей скажу по этому поводу?» – думала Джой, оглядываясь по сторонам. Она не хотела вмешиваться, не тот она человек. Вообще-то, людей лучше оставить в покое, чтобы сами разобрались со своими делами, если только они этого хотят.
Но в этом случае…
– Энни! – позвала Джой, выйдя через заднюю дверь в огород.
Маленький огород, не так давно предмет гордости Энни, теперь выглядел запущенным, заросшим сорняками. Из земли, как напоминание о лете, торчали жалкие остатки ломких стеблей.
Джой вернулась в дом, закрыв за собой дверь. Кладовка, обычно забитая рулонами туалетной бумаги, пакетами салфеток, мешками с картошкой, теперь была холодной и почти совсем пустой. В столовой все было покрыто тонким слоем пыли.
– Энни! – опять позвала она с лестницы. – Ты здесь?
В конце концов Джой заглянула в комнату Найам. Все люди, знавшие Энни, входили туда с неохотой – не из-за суеверия, связанного с жившей там девочкой, но потому, что отдавали себе отчет в глубине страданий Энни. Деревенская мудрость гласила, что человеку, потерявшему ребенка, позволено скорбеть так, как ему хочется. Весь невообразимый ужас такого события отметал возможность того, что кто-то в состоянии предложить верный способ преодоления ситуации.
– Энни… – вновь позвала Джой.
Энни сидела спиной к двери на аккуратно заправленной детской кровати, держа в правой руке пластмассовую куклу. Услышав свое имя, она не обернулась сразу, а продолжала, будто не слыша, глядеть на бурые поля за окном.
Джой остановилась на пороге, рассматривая игрушки, цветастые занавески, постеры на стенах и не решаясь войти. Она уже и так чувствовала, что вторгается в чужую жизнь.
– С тобой все в порядке? – напряженно спросила она.
Энни слегка повернула голову направо, словно рассматривая куклу. Потом медленно подняла ее и провела пальцами по ее лицу.
– Я собиралась вытереть пыль, – сказала она. – Здесь беспорядок.
Повернув голову к Джой, Энни улыбнулась странной унылой улыбкой.
– Домашняя работа, да? Я всегда стараюсь убежать от нее.
У Энни был бледный, усталый вид, спутанные волосы висели вдоль лица, движения были медлительными, словно они утомляли ее. Энни сидела в неловкой позе, закутавшись в многослойную одежду, которая должна была еще больше отгородить ее от внешнего мира. Джой, редко видевшая ее после ссоры с Сабиной, с тяжелым сердцем размышляла над тем, как горе может преобразить цветущую молодую мать, какой она была три года назад, в это существо, по виду накачанное наркотиками. Это напомнило ей про Эдварда, но она отогнала от себя эту мысль.
– Я… я принесла тебе печенья.
Предложение прозвучало нелепо, но Энни совсем не удивилась.
– Песочное. Как мило.
– Я хотела узнать, как твои дела. В последнее время мы не часто видимся.
Последовала долгая пауза, во время которой Энни внимательно рассматривала лицо куклы, словно выискивая дефекты.
– Может быть, тебе нужна помощь. Например, сходить в магазин. Или… – Джой не хотелось говорить про уборку. – Составить тебе компанию? Сабине нравится бывать у тебя. Может, позже я пришлю ее к тебе. – Она вспомнила про деньги, зажатые в руке. – Ах да, мистер Флеминг, постоялец, оставил это тебе. – Протянув руку, но не получив ответа, она положила деньги на туалетный столик.
– Как там мистер Баллантайн? – неожиданно спросила Энни.
– Нормально, спасибо. – Джой перевела дух. – Немного лучше.
– Отлично.
Энни осторожно положила куклу на кровать и снова повернулась к окну.
Джой колебалась, не зная, уйти ей или нет. Наконец она сделала шаг вперед и положила пачку печенья на кровать. Мысли бедной девочки витали неизвестно где. Джой мало что могла изменить. Она скажет миссис X., что Энни нуждается в помощи, и, возможно, ей следует какое-то время пожить у родителей. Может быть, ей стоит обратиться – куда там все они ходят? – к психотерапевту.
Неслышно ступая по толстому ковру, Джой пошла к двери.
– Знаете, от меня ушел Патрик, – прозвучал голос Энни.
Джой обернулась. Энни по-прежнему смотрела в окно, и нельзя было видеть выражение ее лица.
– Просто я подумала, что вам надо знать, – сказала она.
В субботу вечером две пары из усадьбы Килкаррион собирались на свидание, причем каждая из них прилагала все усилия, чтобы сбить всех с толку. Сабина решила, что встретится с Бобби Макэндрю, приняла его приглашение пойти в кино и помогла выбрать фильм из местной газеты. Потом несколько дней кряду с тревогой думала о том, попытается ли он сесть с ней в последнем ряду и запустить руку ей под кофточку. Тогда она, скорее всего, снова потеряет к нему интерес.
– Я хочу надеть черный свитер с воротником поло, чтобы у него не возникло ненужных мыслей, – сообщила она деду, – и джинсы, чтобы не казалось, что я хочу вырядиться.
Глаза деда обратились к ней. Сбоку от него мигало и пищало медицинское оборудование.
– Не смотри на меня так, – ворчливо проговорила Сабина. – В наше время это очень модно. А вот ты привык носить костюмы и прочую чепуху.
Дед снова отвел глаза. Сабина улыбнулась ему и положила руку на покрывало.
– К тому же, если он пижон, хочу выглядеть как можно ужасней.
Однако Бобби Макэндрю не тянул на пижона. На нем были темно-зеленые брюки, темно-коричневые ботинки на толстой подошве и черный шерстяной свитер с воротником поло, глядя на который Сабина чуть не прыснула. Может быть, это он боялся, что она набросится на него. Он приехал на своей машине – «воксхолле» приятного цвета, пусть и маленьком, – и Сабина была сражена. До этого она не бывала на свидании с парнями на машинах – да и не так уж много было у нее свиданий – и теперь упивалась ощущением взрослости. Понравилось ей также и то, как Бобби по-рыцарски напомнил ей пристегнуть ремень, – у матери это получалось сварливо. Сабина включила стерео, и машину заполнил голос известной певицы, поющей об утраченной любви и бессонных ночах. И это напомнило Сабине, что уже больше месяца она не слушала никакой поп-музыки. Голос певицы, когда-то одной из любимых, казался почти незнакомым – немного самовлюбленным и глуповатым. Подавшись вперед, Сабина выключила приемник.
– Не любишь музыку? – спросил Бобби, искоса посмотрев на нее.
От него пахло лосьоном после бритья. Не слишком противно.
– У меня сейчас не то настроение, – ответила Сабина и с равнодушным видом отвернулась к окну, вполне довольная своим ответом.
Фильм закончился рано, к тому же он был смешным, и Сабина беззаботно смеялась. Бобби даже не пытался лапать ее в темноте, полфильма она просидела на краешке стула, готовая отразить нападение. Поэтому, когда он предложил ей съесть пиццу, она согласилась. Никто не сказал ей, когда надо вернуться, а в Килкаррионе следует пользоваться такими возможностями. Сабина призналась себе, что не прочь дольше побыть с Бобби – неплохо после уединенной жизни пообщаться со сверстником. Даже если она совсем забыла, как могут раздражать мальчишки.
– Ты вегетарианка, да? – спросил Бобби, прочитав то, что она выбрала.
– Да. Ну и что?
– И ты охотишься?
Вздохнув, Сабина оглядела зал ресторана, по которому сновали официантки. Одна из официанток взглядом словно хотела сказать, что Сабине рано бывать в таких местах.
– Я ездила только один раз, посмотреть, что это такое. И мы ведь никого не поймали тогда.
– Ты носишь кожаные туфли?
Он наклонился, делая вид, что хочет заглянуть под стол.
– Да, ношу. Пока не сделают приличных каучуковых, у меня нет выбора.
– Любишь жевательные конфеты? Ты знаешь, что их делают из кусочков коров? В них есть желатин.
Сабина скривилась, она хотела, чтобы Бобби сменил тему. Не успели они выйти из кино, как он принялся без остановки шутить и поддевать ее, видимо пытаясь показать, какой он умный. Поначалу она смеялась, но потом устала.
– Может быть, уже хватит? – сказала она с улыбкой, стараясь не обидеть его.
– Чего хватит?
– Просто я не ем мяса. Не хочу спорить на эту тему.
– Возражение принято.
Бобби взглянул на нее из-под длинных ресниц с едва заметным смущением. К нему сзади подошла сильно намазанная официантка и со стуком поставила на стол стакан кока-колы.
– Как там старикан? Я слышал, он при последнем издыхании.
– Он в порядке. – Сабина сама удивилась, что приняла оборонительную позицию. – С какой стати тебя так интересует моя семья?
– Я уже говорил тебе, девочка из Лондона. Здесь мы привыкли знать все про всех.
– Излишнее любопытство.
– Нет, просто эффективный сбор информации. Знание – сила, понимаешь?
– Я предпочла бы деньги.
Бобби провел пальцем по краю тарелки.
– Вообще-то, я спросил, чтобы узнать, когда ты собираешься вернуться в Англию. – (Сабина замерла, не донеся вилки до рта.) – Ну, здравый смысл подсказывает, что, если он… Ну, если ты остаешься, чтобы ухаживать за ним, и он… ну… я слышал, тогда ты вскоре уедешь.
«Какое тебе до этого дело?» – хотелось спросить Сабине. Но это было бы чересчур прямолинейно.
– Он не умирает, если ты об этом.
– Значит, ты останешься на какое-то время. То есть твоя мама не утащит тебя домой.
– Моя мама не командует моими поступками, – задиристо произнесла Сабина, насаживая на вилку кусочек гриба. – Могу остаться здесь, сколько захочу.
– Значит, ты не так уж скучаешь по Лондону?
Сабина на миг задумалась.
Читать бесплатно другие книги:
