Счастливые шаги под дождем Мойес Джоджо

Глава 14

Джой Баллантайн так сильно страдала от утренней тошноты, как рассказывала впоследствии знакомым ее мать, что ее муж уволил одну за другой двух кухарок, убежденный в том, что они пытались отравить Джой. Сначала Элис приняла это на свой счет, поскольку в свое время приложила немало усилий для поиска прислуги номер один, но даже ей пришлось признать, что частые приступы рвоты у Джой и неспособность по неделям подняться с дивана никак не ассоциировались со здоровой беременностью.

Ибо начиная с шести недель, когда Джой сообщила Эдварду о предстоящем отцовстве, ее самочувствие стало еще больше ухудшаться, бледное лицо приобрело специфический желтовато-серый оттенок, обычно пышные волосы стали тусклыми и безжизненными, несмотря на бесконечные попытки матери уложить их. Ей стало трудно двигаться, она жаловалась, что от ходьбы ее тошнит, столь же трудно разговаривать и почти невозможно бывать на людях, поскольку у нее случались внезапные приступы сильной рвоты. Элис говорила, что жизнь в многоквартирном доме только все усугубляет.

– Все эти кухарки, которые весь день готовят чеснок и бог его знает что еще. Вывешивают на просушку свиные потроха. Готовят пасту из репы. До чего отвратительный овощ, пахнет тухлятиной.

– Да, спасибо, мама. – Джой наклонилась для облегчения над тазиком.

Узнав, что скоро станет бабушкой, Элис заметно взбодрилась – из-за своего физического состояния Джой не могла долго держать это в тайне – и с почти неподобающим удовлетворением взяла на себя роль главы семьи, проживающей в квартире номер четырнадцать в Санни-Гарден-Тауэрс. Она заменила последнюю прислугу номер один девушкой по имени Вай Ип из Гуандуна, которая была гораздо моложе прочих кухарок, но знала английскую кухню, и, как говорила Элис, молодая женщина более энергична с детьми.

– Вот что я тебе скажу, Джой, дети не только губят наше здоровье, но и совершенно изнуряют нас. Поэтому тебе потребуется человек, который освободит тебя от части обязанностей.

Элис наняла также прачку Мэри из Козуэй-Бей и при каждом удобном случае указывала зятю на превосходно накрахмаленные сорочки.

Между тем Джой проливала молчаливые, горькие слезы, обиженная на этого поселившегося внутри приживальщика, измученная неумолимой тошнотой и раздосадованная собственной недееспособностью. Больше всего она проклинала этого непрошеного узурпатора за то, что он встал на пути ее отношений с Эдвардом. Она теперь не могла уже сопровождать мужа на мероприятия, ее внешний вид, как она догадывалась, разочаровывал его, хотя он ничего не говорил. Это уже частично разъединило их, превратив ее из партнера в будущую маму, над которой трясутся женщины и врачи и для которой оказались под запретом верховая езда, теннис и другие виды физической активности, доступные недавно им обоим. Джой знала, что Эдвард и смотрит-то на нее по-другому. Это было заметно по той осторожности, с какой он приближался к ней после работы, деликатно целуя в щеку, вместо того чтобы страстно привлечь к себе, как он обычно делал. А как муж смотрел на нее, когда она тащилась из комнаты в комнату, стараясь придать себе бодрый вид, а мать оживленно замечала, что в жизни не видела такого бледного лица. Но худшее настало на десятой неделе, когда Эдвард, очевидно раздосадованный отсутствием близости между ними – обычно Джой ложилась с ним четыре или пять раз в неделю, – склонился над ней и стал гладить, ожидая поцелуя.

Однажды Джой, задремав, в панике проснулась. Она не говорила мужу самого ужасного: что теперь ее тошнит даже от запаха его кожи. В тот раз он всего лишь поцеловал ее в щеку, и ей удалось спрятать страх под улыбкой. На этот раз ее замутило от ритмичных движений его руки, а когда он прижался губами к ее рту, к горлу подступила тошнота. Господи, прошу, не надо, молила Джой, зажмуривая глаза и пытаясь остановить подступающую тошноту. А потом, понимая, что не может больше терпеть, грубо оттолкнула его и бросилась в ванную, где ее долго и шумно рвало.

Это было началом. Эдвард не захотел выслушивать ее слезных объяснений, а молча перешел в гостевую комнату. Джой почти физически ощущала волны исходящей от него обиды. И на следующее утро он не пожелал об этом говорить, хотя слуги были в другой комнате. Но на третий вечер, когда она лежала, размышляя над тем, почему он так поздно пришел с верфи, Эдвард пробормотал одно слово: «Ваньчай». И Джой стало страшно.

После этого она никогда больше не спрашивала мужа, где он пропадает вечерами по три-четыре раза в неделю. Но несмотря на усталость, Джой лежала без сна в их двуспальной кровати, ожидая, когда откроется входная дверь и Эдвард, обычно пьяный, ввалится в гостевую комнату, где он спал теперь почти постоянно, за исключением вечеров, когда сильно напивался и забывал, что спит отдельно. Тогда Джой начинало мутить от запаха алкоголя, и она уходила сама. По утрам они не разговаривали: Джой чувствовала себя ужасно и не знала, о чем говорить, а Эдвард, мучаясь от последствий возлияний, вечно торопился на службу. Джой не с кем было поговорить об этом – она не хотела доставлять матери удовольствие, – а той было бы приятно видеть, что они с Эдвардом опустились до семейных неурядиц, вполне обычных для семейных пар вокруг. Стелла была в Англии, а других подруг у нее не было. Другом Джой раньше был Эдвард, и она не собиралась искать кого-то еще.

Итак, Джой худела и худела, в то время как, по словам флотского врача, должна была набирать вес, и потому становилась все печальней. Она понимала: Эдварду проще уйти, чем остаться и смотреть на ее укоризненное лицо.

А потом, примерно на шестнадцатой неделе, Джой проснулась однажды утром и обнаружила, что тошнота почти исчезла, мысль о еде не вызывает у нее отвращения и она с удовольствием прогулялась бы, не страшась почувствовать неожиданные мерзкие запахи. Увидев себя в зеркале, Джой заметила, что щеки у нее немного порозовели, а глаза стали ярче.

– Вот видишь, – отметила мать с легкой ноткой разочарования в голосе. – Ты начинаешь расцветать. Теперь можно немного принарядиться. Выглядеть чуть более радостной для окружающих.

Но Джой хотела выглядеть радостной лишь для одного человека. Когда в тот вечер Эдвард пришел домой, она не просто бодрствовала, а на ней было его любимое платье и она чуть надушилась духами, которые он подарил ей на Рождество. Немного робея, она быстро подошла к нему, едва он открыл дверь, молча прижалась губами к его губам и обняла за талию.

– Пожалуйста, не уходи вечером, – прошептала она. – Останься со мной.

Эдвард опустил взгляд на ее лицо, и в его глазах одновременно отразились жуткая печаль и огромное облегчение. Он крепко прижал Джой к себе, и ей показалось, что сейчас она задохнется. Они долго стояли так, не разговаривая и обнимая друг друга, пока не спало напряжение последних недель.

– Что ж, сегодня утром у вас довольный вид, – заметила Элис, застав их за завтраком.

Потом она догадалась почему и поскучнела.

Примерно пять с половиной месяцев спустя во флотском госпитале родился Кристофер Грэм Баллантайн. Роды были скорыми и прошли без осложнений, что предопределялось, как впоследствии шутил Эдвард, скорее не намерением младенца выйти на свет божий, а желанием матери вновь ездить верхом. Это был крупный, спокойный младенец, обожаемый родителями, которые тем не менее были довольны, что могут вновь распоряжаться телом Джой, и не позволяли, чтобы его появление радикально повлияло на их светскую жизнь или привычку ездить верхом. Это не беспокоило Элис, и не только потому, что не принято было родителям тратить на детей слишком много времени, но и потому, что это позволило ей посвятить себя ребенку, возиться с ним, одевать в красивые рубашечки и катать в огромной коляске, с гордостью демонстрируя другим дамам с детскими колясками своего безупречно одетого красивого внука. Джой наблюдала за тем, как мать обожает ее сына, со смешанным чувством материнского удовлетворения и смущения: казалось, мать проявляет куда бльшую любовь к этому ребенку, чем когда-либо к ней. Джой не помнила, чтобы ее без конца обнимали, сюсюкали с ней и окружали таким вниманием, какое перепало Кристоферу.

– Не беспокойся, – говорил Эдвард, довольный тем, что ему достается бльшая часть внимания жены. – Ведь они оба теперь счастливы.

В следующие два года все были счастливы: Эдвард, руководящий инженерными работами на верфи, Элис в роли неофициальной няни и Джой, будучи любящей матерью, снова была рядом с мужем и решительно не желала допустить, чтобы между ними вновь возникла дистанция. Даже наоборот, Эдвард стал более любящим, внимательным, пожалуй, даже благодарным за то, что Джой не превратилась в беспокойную, суетливую, помешанную на детях мать. Он не имел ничего против того, чтобы оставаться на берегу, в отличие от некоторых офицеров, которые, подолгу задерживаясь на одном месте, начинали тревожиться. Ему нравилось быть с семьей. С женой. Он никогда не вспоминал об «эпохе Ваньчай», как втайне называла это Джой, и она никогда не требовала от него объяснений. Она была наслышана о той части города и не хотела вникать в нежелательные подозрения. «Не буди лиха, пока тихо» – эта пословица приходила ей на ум. Они все были счастливы, счастливее даже, чем ожидала Джой, если учесть события, приведшие к рождению Кристофера.

Вот почему, когда однажды утром она проснулась со знакомым тревожным ощущением тошноты, сердце у нее сжалось от страха.

– Что ж, ваши подозрения правильны, миссис Баллантайн, – сказал флотский врач, умывая руки в маленькой овальной раковине. – Я бы сказал, около семи недель. Ваш второй, не так ли? Мои поздравления!

Он очень удивился, услышав шумные, неудержимые рыдания Джой. Не в силах поверить, что случилось самое ужасное, она сидела, прижав ладони к лицу.

– Мне жаль, – положив руку ей на плечо, сказал врач. – Я думал, это было запланировано. В конце концов, после рождения вашего сына мы обсуждали методы…

– Эдварду они не понравились, – вытирая лицо, ответила Джой. – Он сказал, это все портит. – Она вновь расплакалась. – Мы думали, что соблюдали осторожность.

Прошло несколько минут, и сочувствие врача поубавилось. Сев за стол, он решительно сообщил секретарю по телефону, что скоро будет готов принять следующего пациента.

– Извините, – сказала Джой, ища в сумке несуществующий носовой платок. – Я сейчас успокоюсь. Правда.

– Знаете, миссис Баллантайн, ребенок – это благословение, – сказал врач, строго глядя из-за бифокальных очков. – Множество женщин были бы счастливы здоровому пополнению семьи. А тошнота, как вы знаете, верный признак здорового ребенка.

Джой, уловив в его словах нотки увещевания, встала, чтобы уйти. «Я знаю, – думала она, – но мы больше не хотим детей. Мы даже не были уверены, что хотим первого».

– В этот раз тошноты может и не быть, – предположила Элис, очень довольная перспективой рождения второго внука. Она была склонна приравнять плодовитость дочери к упрочению собственного статуса. По крайней мере, у нее появилась роль, которой она была лишена с того времени, как Джой выросла. – У многих женщин этого нет.

Однако Джой, которая уже начинала чувствовать еле уловимые запахи колонии, пряные ароматы еды, разносимой уличными торговцами, выхлопы транспорта и замирала при виде тележки с мясными тушами, знала, что ее ждет. Она ощущала беспомощное оцепенение мелкого зверька, парализованного светом фар и ожидающего худшего.

Напротив, в этот раз было еще хуже. Джой быстро уложили в постель, теперь она не ела ничего, кроме вареного риса, которым ее кормили каждые два часа, чтобы остановить рвоту. Ее рвало, если она была голодна, рвало после еды. Ее рвало, когда она двигалась, и рвало, когда она просто лежала под вращающимся вентилятором, мечтая, чтобы ее переехал грузовик и положил конец ее страданиям. Она могла лишь шептать ласковые слова малышу Кристоферу, который льнул к ее распростертому телу. Как было объяснить ему, что ее мутило даже от запаха его волос? Скоро Джой стало настолько плохо, что ей было безразлично, что подумает Эдвард. Ей просто хотелось умереть. Хуже просто не могло быть.

На этот раз даже Элис забеспокоилась – часто вызывала врача, и тот выписывал лекарства, которые Джой отказываласьпринимать. Врач тревожился по поводу того, что она быстро теряет вес.

– Если обезвоживание будет продолжаться, нам придется положить ее под капельницу, – сказал он. Но в его манере сквозило, что, хотя все это, без сомнения, неприятно, Джой придется смириться. Такова женская доля. – Почему бы вам не подкраситься немного? – посоветовал он перед уходом, промокая ее потный лоб сложенным носовым платком. – Чуть-чуть порадовать себя.

Эдвард, который поначалу проявлял к Джой сочувствие – сидел, бывало, рядом с ней, гладил по волосам, неубедительно говоря, что скоро она поправится, – вскоре устал проявлять терпение и уже не скрывал подозрений, что жена немного переигрывает.

– Она обычно очень мужественна, – услышала как-то Джой его слова, обращенные к одному из коллег, когда компания сидела на балконе, прихлопывая москитов. – Не понимаю, почему она все время плачет.

Эдвард уже не пытался заниматься с ней любовью, а просто перебрался с вещами в гостевую комнату. От этого Джой стала плакать еще больше.

Не помогало и то, когда к ней заходили другие молодые жены и матери и делились с Джой своим опытом. Некоторые успешно прошли через эти испытания, бодро замечая, что их ничуточки не тошнило, как будто это могло служить ей утешением. Другие, хуже того, говорили, что понимают, каково ей, хотя она знала, что совершенно не понимают, и предлагали разные средства, которые быстро поднимут ее с постели: слабый чай, тертый имбирь, пюре из бананов. Джой послушно все пробовала и с той же готовностью извергала все наружу.

Дни перетекали один в другой, растворяясь в сезоне дождей. Вслед за безветренными, влажными днями наступали нескончаемые ночи, когда лежишь в поту, и Джой становилось все трудней притворяться перед сыном, что с мамочкой все в порядке, или перед мужем, что скоро ей станет лучше. Она повторяла это как мантру в надежде, что это остановит Эдварда от посещений Ваньчая. Ослабленная физически, Джой, пребывая в глубокой депрессии, перестала замечать дни. Она лишь считала, сколько еще пройдет до ее выздоровления, лежа в полумраке, тревожно прислушиваясь к собственному дыханию и стараясь не извергнуть свежую воду, которую приносила ей каждый час Вай Ип.

Когда срок подошел к шестнадцати неделям, а заметного улучшения в состоянии Джой не наступило, врач решил, что надо поместить ее в больницу. Она уже довольно сильно обезвожена, а это представляет риск для ребенка. Все были ужасно озабочены будущим ребенком. Но к этому времени Джой было все равно, выживет ребенок или умрет и выживет ли она сама. Поэтому она послушалась мать и без возражений собралась в больницу.

– Я позабочусь о Кристофере, – озабоченно нахмурив брови, сказала Элис. – Ты сосредоточься на своем здоровье.

Джой, для которой в ее одурманенном состоянии многое оставалось незамеченным, обратила внимание лишь на встревоженное лицо матери и в ответ сжала ее руку.

– Ни о чем не тревожься, – сказала Элис. – Мы с Вай Ип обо всем позаботимся.

Когда ее загружали в «скорую помощь», Джой просто закрыла глаза, благодарная за то, что ей больше не надо беспокоиться.

Почти месяц Джой пробыла в больнице, пока в ее состоянии не наступило заметного улучшения и она не смогла есть самую пресную еду и гулять без посторонней помощи по всему женскому отделению. Почти две недели она пролежала под капельницей, что почти сразу улучшило ее самочувствие, хотя из-за внезапных приступов тошноты есть она по-прежнему боялась. В иные дни даже безобидный подсушенный хлеб мог спровоцировать тошноту, в более удачные дни ей удавалось затолкать в себя кусок вареной рыбы. «Белая еда», говорили врачи, и чем пресней, тем лучше. Поэтому Элис, навещавшая дочь каждый день, приносила свежеиспеченные ячменные лепешки, бананы и даже меренги – все, что могли придумать они с Вай Ип. Правда, к огорчению обеих женщин, ей не разрешали приводить с собой Кристофера, чтобы не слишком утомлять маму.

– Должна сказать, она очень хороша, – говорила Элис Джой, сидя у ее кровати в модном голубом костюме с пышным бантом и откусывая от лепешки. – Много не болтает, а усердно работает, даже когда на вид усталая. Мне кажется, у девушек с материка не такое отношение к службе, как у наших из Гонконга. У них гораздо меньше самомнения. Я сказала Бей Лин, что заменю ее девушкой из Гуандуна, вот увидишь.

Впоследствии Джой считала, что в то время они с матерью были близки, как никогда: Элис, обремененная ответственностью как за дочь, так и за внука, серьезно относилась к своим обязанностям, не вызывая у Джой чувства вины за это. Джой, страдая от женских недомоганий, словно бы признавала тем самым значимость матери. Это показывало им обеим, что Элис нужна и что ее неловкая, странная дочь в конце концов оказалась права. Она ведь страдала во имя того, чтобы подарить мужу следующего ребенка.

Между тем Джой утратила свой боевой дух. Находясь в больнице, сломленная болезнью, а также неослабевающей, ненавязчиво-деспотической заботой медперсонала, она постепенно стала пассивно воспринимать различные лечебные процедуры и налагаемые на нее необоснованные правила, подчинившись больничной рутине и благодарная матери. Она просто хотела, чтобы все заботы были переложены на кого-то другого. Здесь она могла лежать на хрустящих белых простынях, под вращающимся вентилятором, прислушиваясь к тихому шарканью ног медсестер по линолеуму и шуршанию их накрахмаленных юбок, к тихому гулу голосов в другом конце отделения, находясь вдали от пота и запахов настоящей жизни. И хотя Джой очень скучала по ребенку, она в то же время испытывала облегчение оттого, что ей не надо выполнять его постоянные требования и удовлетворять физические нужды.

То же самое относилось к ее мужу.

Но по прошествии еще одного месяца, когда Джой почувствовала, что опять становится собой, она испытала растущее желание снова быть с родными. Мать дважды привозила Кристофера, и им позволили сидеть на открытом воздухе в пышном саду. В конце посещения Элис пришлось отрывать от нее плачущего ребенка, и сердце Джой едва не разорвалось. И, что более важно, ее волновало, что Эдвард здесь редко появлялся.

Он держался с женой неловко, последние два раза даже не попытался поцеловать ее в щеку, а только бродил вокруг кровати, поглядывая в окно, словно ожидая какого-то бедствия, так что в конце концов Джой пришлось попросить его сесть. Эдвард бормотал, что не любит больниц и все это смущает его. Она не сомневалась, что он имеет в виду женское отделение, и поняла его, потому что в женском окружении она тоже чувствовала себя некомфортно. Но когда Джой спросила мужа, все ли у него хорошо, он набросился на нее, говоря, что пусть она перестанет волноваться из-за пустяков. После его ухода Джой вволю поплакала в подушку.

– Не знаешь… Эдвард часто отлучается из дома? – спрашивала она потом у матери.

Сама Элис почти все время проводила дома, беспокоясь, что Вай Ип не сможет хорошо ухаживать за маленьким Кристофером.

– Отлучается из дому? Да нет. На прошлой неделе он ходил на прием к коммандеру. А в четверг участвовал в скачках в Хэппи-Вэлли. Ты это имела в виду?

– Да, это, – сказала Джой, откинувшись на подушки с плохо скрываемым облегчением. – Хорошо, что был у коммандера. Просто я хотела убедиться, что он не позабыл.

Элис сказала, что Эдвард почти никуда не ходит. Она даже советовала ему почаще выходить из дому, урвать свой кусочек свободы, что, как думала Джой, звучало немного забавно из уст женщины, которая била своего мужа по голове венчиком для сбивания яиц за то, что тот приходил домой утром. Но Эдвард съедал ужин, приготовленный Вай Ип, заходил в комнату к сыну, чтобы пожелать спокойной ночи, и скрывался в кабинете, где работал, или время от времени отправлялся в Хэппи-Вэлли или на позднюю прогулку вокруг Пика.

– Мне надо домой, – заявила Джой.

– Тебе надо позаботиться о будущем ребенке, – дотрагиваясь до напудренного лица, сказала Элис. – Нет смысла рваться домой, когда мы вполне можем обойтись без тебя.

На двадцать второй неделе Джой наконец отпустили домой с условием, что она будет больше отдыхать, избегать напряжения и выпивать по меньшей мере две пинты воды в день, хотя бы до окончания сезона дождей. Эдвард пришел встречать жену на Моррис-стрит, 10, без пиджака и в слаксах. Он сердечно обнял ее, и Джой сразу же успокоилась, уверившись, что с этого момента все будет в порядке. Кристофер, поначалу сдержанный, вцепился в мамины ноги и в первую неделю пребывания Джой дома просыпался по три-четыре раза за ночь. Элис же между тем с облегчением и некоторым разочарованием пришлось принять, что дочь выздоровела и поэтому не нуждается в ее помощи.

– Я поживу у вас первые недели две, – сказала она, когда Джой открыла дверь квартиры, чувствуя себя чужой в собственном доме. – Тебе понадобится помощь. А Кристоферу надо придерживаться режима. У нас с ним был очень хороший режим.

Джой оглядывала безупречные паркетные полы и тиковую мебель своего жилища, пытаясь почувствовать все это снова своим. Это место казалось давно знакомым, но каким-то неуютным. Вай Ип внесла поднос с прохладительными напитками, подняла на нее глаза, кивнула в знак приветствия и вышла. «Даже она привыкла, что меня здесь нет, – подумала Джой. – Наверное, пытается вспомнить, кто я такая». Она подошла к каминной полке, на которой стояла картина с голубой лошадью на белой бумаге, теперь наклеенная на светлый картон в обрамлении позолоченной рамки. Джой с минуту рассматривала ее, потом перевела взгляд на Эдварда, наблюдавшего за ней. Очевидно, он тоже старался привыкнуть к ее присутствию в доме.

– Хорошо вернуться домой, – произнесла Джой.

– Мы скучали по тебе, – не сводя с нее глаз, отозвался Эдвард. – Я скучал по тебе.

Неожиданно, не обращая внимания на поднятые брови матери, Джой быстро подошла через комнату к мужу и уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя его основательность, вспоминая любимый запах. Он обнял ее и склонил к ней голову, прижавшись щекой к ее волосам.

Элис подчеркнуто отвела взгляд, а Кристофер вбежал в комнату и попытался втиснуться между родителями, раскинув пухлые ручонки и крича:

– На ручки, на ручки!

Как это было во время первой беременности, едва Джой оправилась от утренней тошноты, они с Эдвардом вновь стали близки. Он был необычайно внимателен, часто дарил ей цветы и коробки швейцарского шоколада, которые покупал на приходящих судах. Его изъявления нежности к жене подчас вызывали у Элис открытое раздражение, и она говорила ему:

– Оставь ее в покое. Кристоферу не полезно все это видеть.

Эдвард вновь пристрастился к привычке ходить за женой по пятам из комнаты в комнату, так что время от времени Джой, спасаясь от двух своих мужчин, запиралась в ванной. Если он иногда терял толику чувства юмора или становился чуть более настороженным, Джой относила это к проблемам на верфях. Из разговоров его флотских коллег, приходивших на ужин, она знала, что у Эдварда большой напряг на службе. Старый зануда Эдвард, говорили они, воспринимает все чересчур серьезно. Последнее время им не до смеха.

Кэтрин Александра Баллантайн родилась на неделю раньше срока в той же больнице, где Джой провела бльшую часть лета. Роды, как выразился доктор, были до неприличия скорыми.

– Эта крошка не задержалась у барьера на старте, – шутливо сказал врач Эдварду, когда того наконец впустили и он в восторге глазел на свою новорожденную дочь.

Врач был тоже любителем скачек, и они время от времени встречались вечерами в Хэппи-Вэлли.

Джой лежала на подушках в состоянии эйфории и глубокого облегчения оттого, что кошмар беременности уже позади.

– Как ты себя чувствуешь, милая? – спросил Эдвард, наклонившись, чтобы поцеловать ее в лоб.

– Немного устала, но очень хочу домой, – слабо улыбнувшись, ответила Джой. – Не забудь сказать старику Фогхиллу, чтобы подготовил для меня лошадь.

Муж одобрительно улыбнулся.

Но на этот раз у Джой почти не оставалось времени для верховой езды, по крайней мере в первые месяцы. Кэтрин, как часто замечала Элис, была трудным ребенком – долго не могла успокоиться, ее часто мучили колики, и она могла просыпаться несколько раз за ночь. Ей быстро удалось истощить совместные силы ее матери, Элис и Вай Ип, разбивая в пух и прах традиционные теории и средства Элис и горничной.

Как ни странно, Эдвард проявлял большое терпение с младенцем и, возвращаясь домой со службы, часто выходил с ней на спокойную прогулку по Пику, прихватив с собой джин с тоником, – прогулку можно было бы назвать спокойной, если бы Кэтрин перестала в это время кричать. Эдвард был ласков с дочкой, когда утомленная Джой испытывала лишь раздражение, и Кейт, в свою очередь, становилась с ним спокойней, инстинктивно узнавая отца.

– Вот, папина девочка, – говорила Элис, искренне радуясь тому, что посвятила себя маленькому Кристоферу. – Ты была точно такой же. – В ее устах это звучало весьма неодобрительно.

– Мне безразлично, чья она девочка, пусть только перестанет плакать, – отвечала Джой.

Уже почти два месяца она недосыпала по ночам. Ночью за ребенком следила Вай Ип, но крики младенца все равно будили Джой, запуская какую-то первобытную систему реагирования, да и няня очень уставала, поэтому Джой, проснувшись, часто заставала ее крепко спящей на раскладушке.

Никогда прежде Джой так не уставала: покрасневшие глаза чесались, как от плохой косметики, и все расплывалось перед глазами. Иногда она бывала так измотана, что ей мерещилось, будто она подошла к Кэтрин, а на самом деле нет. Тогда к ней подходил Кристофер, будил ее и серьезно объявлял, что ребенок опять плачет. Джой старалась не показывать перед Эдвардом усталости, стремясь возобновить близость, тем более что врач разрешил им это. Несмотря на собственное утомление, она ни за что не хотела отказывать ему.

– Когда Кейт будет нормально спать, я стану похожей на себя, – извиняющимся тоном говорила она мужу, осознавая, что сейчас не более соблазнительна, чем старое одеяло.

– Ты в порядке. Просто я хочу быть рядом с тобой, – нависая над ней, отвечал Эдвард, и Джой едва не плакала от благодарности.

На этот раз он согласился на предложенные врачом способы.

Джой была настолько поглощена проблемами своей семьи, что почти не замечала, какой измученной стала их молодая прислуга. Дважды, зайдя в комнату, Джой заставала ее спящей днем – такую ситуацию Элис считала возмутительной, – хотя Джой, сама живущая в состоянии постоянной апатии, сочувствовала Вай Ип и не хотела наказывать.

– Она много сделала для нас, пока я была в больнице, – сказала она Элис, когда Вай Ип пошла на кухню за их ланчем. – Как правило, она хорошо со всем справлялась.

Джой качала Кэтрин на руках, стараясь не допустить плача. Врач сказал, что с трех месяцев ребенка будут меньше мучить колики, но, несмотря на все старания Джой увидеть признаки этого, Кэтрин все же была весьма предрасположена к плачу.

Элис, листая журнал, подняла глаза на Вай Ип, которая поставила на стол две тарелки и с легким поклоном вышла из комнаты.

– Я уволю эту девушку, – недовольно сжав губы, сказала она. – Боюсь, она тебя обманывает. Терпеть не могу нечестную прислугу.

Кэтрин издала пронзительный вопль, и Джой принялась яростно качать ее на руках, боясь, что она разбудит Кристофера, который только что уснул.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Не замечаешь, как она изменилась в последнее время? Как поправилась? Когда она появилась здесь, то была тощая как щепка. Да она просто объедает тебя.

Джой не хотела волноваться из-за нескольких чашек лапши. Если у вас хорошая прислуга, то можно смириться с их слабостями. Некоторые люди, правда, и не пытались, удерживая часть их жалованья. Недавно Леонора Парджитер со второго этажа рассказала Джой, что, когда ее не было дома, прислуга сдавала напрокат ее новехонький электрический кухонный комбайн. Наверное, заработала целое состояние.

– На этот раз оставлю все как есть. Возможно, в Китае она голодала, – решила Джой, прислонив Кэтрин к плечу и с чувством похлопав ее, отчего ребенок выпучил глаза. – Может быть, она впервые в жизни ест нормально.

Филантропии у Джой поубавилось, когда, сидя месяц спустя с матерью на балоне и наслаждаясь краткой передышкой во время сна обоих детей, она услышала от Вай Ип, которая подошла к ним со слезами на глазах, что ей придется вернуться в Китай.

– Что? Надолго? – в ужасе спросила Джой.

Кэтрин только начала к ней привыкать, и в предыдущие два вечера Джой с Эдвардом смогли выйти в свет, оставив ребенка с Вай Ип.

– Не знаю, мисс. – Девушка не поднимала взгляда. На деревянный пол бесшумно упали две слезинки.

– Я так и знала. Разве я не говорила тебе, что она злоупотребляет нашей добротой? – потягивая херес, произнесла Элис.

– Вай Ип, с тобой все хорошо? – Джой посмотрела на стоящую перед ней согнутую фигурку, ругая себя за то, что несерьезно отнеслась к ее переутомлению. – Ты больна?

– Нет, мисс.

– Разумеется, она не больна. Ты так хорошо ей платишь, что она может позволить себе поехать в отпуск. Может быть, даже в один из этих новых круизов.

– Вай Ип, что случилось, черт возьми?