Ночное кино Пессл Мариша

– Детка, ты блестящий разведчик. В Министерстве внутренней безопасности тебя на руках бы носили.

Я оглянулся – хотел удостовериться, что никто на нас не смотрит. Я бдительно следил с той минуты, когда вернулся в город, – вдруг снова всплывет Тео Кордова? – но ничего из ряда вон не замечал.

Я открыл калитку, и мы вошли.

56

Сэм выполняла инструкции четко и хладнокровно. Из девчонки получится козырный «зеленый берет». У нее и впрямь все вышло эдак невзначай. Кружным путем направляясь к Пег Мартин, она остановилась возле белой карликовой чихуахуа, на которой парчи было больше, чем на шлюхе в Ньюарке. Минуту Сэм здоровалась с этой тварью и лишь потом зашагала к черному лабрадору. Синтия явно натаскала ее спрашивать разрешения, прежде чем гладить чужих зверей: я услышал, как Сэм вежливо спросила Пег Мартин, а затем пса, можно ли его погладить.

Видимо, оба согласились, потому что Сэм очень нежно и учтиво потрогала поседевшую собачью голову. Усталые глаза лабрадора взирали не мигая. Мизинцем Сэм гладила четверть дюйма между собачьими бровями.

Мимо прочих собачников, сгрудившихся у забора, я направился к дочери.

– Ничего, если она его погладит? – спросил я Пег Мартин.

– Конечно, – ответила та, глянув на меня.

– Он не кусается?

Она снова перевела взгляд на других собак:

– Нет.

Пег Мартин, точно.

Поредевшие волосы она красила в ненатуральный рыжий, нечто среднее между гниющей осенней листвой и свеклой. В «Изоляторе 3» она была живая чудачка, а ныне, спустя много лет, словно поблекла, посерела и самый костяк ее пропитало изнеможение.

– Как тебя зовут? – спросила Сэм у пса, однако тот не представился.

– Как его зовут? – спросил я Пег.

Наши приставания ее раздражили.

– Леопольд.

– Леопольд, – повторила Сэм.

Она гладила его по темени ладошкой, прямой, как кухонная лопатка. Будто глазурь размазывает.

– Мне кажется, я вас знаю, – сообщил я Пег. – Вы, часом, не преподаете в воскресной школе Святого Фомы?

Она разволновалась:

– Ой, нет. Там преподаю… э… совершенно точно не я.

– Ошибочка вышла.

Она скупо улыбнулась и вновь отвернулась к собакам.

Я тоже минутку посмотрел, чтобы не навязываться уж очень явно. Сворой верховодил гиперактивный далматинец. Белая чихуахуа, бордельная мадам, бегала кругами, отчаянным тявканьем выкликая клиента, но остальных собак совершенно опьянял промокший теннисный мячик.

– Ладно, – сказал я. – Гипотеза смелая, и вы, наверное, подумаете, что я рехнулся.

Пег Мартин опасливо на меня покосилась.

– «Изолятор-три». Уборщица со сломанной рукой. Это же были вы, да?

Она удивленно заморгала. Ее никогда не узнавали. Я откровенно пережал, изумился чрезмерно, однако она кивнула:

– Это я.

– Вы замечательно сыграли. Я на этом фильме сохранил рассудок только благодаря вам.

Она улыбнулась, порозовела.

Актер готов без устали слушать похвалы блистательной своей игре – все на свете признают сие за истину.[55]

– Не могу не спросить. Какой он? Кордова?

Улыбка погасла, как задутая спичка. Глянув на часы, Пег Мартин подхватила рюкзак за лямку и уже набросила ее на локоть. Тут, о счастье, Сэм наконец очаровала Леопольда. Собачий хвост заходил туда-сюда, как автомобильный дворник. Посмотрев, как Сэм тихонько обсуждает с псом что-то жизненно важное, а тот радуется, Пег Мартин замялась.

– Нет слов, какая трагедия случилась с его дочерью, – отметил я.

Она потерла нос.

– Но с другой стороны, удивляться нечему, – продолжал я. – Чтобы творить с такой нутряной извращенностью, человек в жизни должен быть чудовищем. Иначе никак. Вспомним Пикассо. О’Нила. Теннесси Уильямса. Капоте. Это что, счастливые люди, сиявшие солнышком? Да как бы не так. Лишь могущественные внутренние демоны понуждают создавать великое.

Может, если засыпать ее словами, она и не уйдет. Вжавшись в скамью, она сосредоточенно воззрилась на меня:

– Может быть. Снаружи не поймешь, что творится в семье. Но я…

К ее ногам подкатился этот чертов теннисный мяч, и она осеклась. Подняла его, и собаки подозрительно навострили уши и захлопнули пасти. Пег Мартин швырнула мячик, и свора наперегонки ринулась за ним по гравию.

– Но вы?.. – тихонько повторил я.

Ну пожалуйста, пусть она заговорит. И успокойся уже, бога ради.

– В начале съемок, – сказала она, – он позвал моего парня в гости. В «Гребень». Он так никогда не делал. Чужих не любил. Ну, так мне говорили. Но его жена устраивала пикник. Летом у них вечно были пикники. Позвали Билли. А он прихватил меня.

«Чужих не любил». В смысле, Кордова.

Билли – это, понятно, Уильям Бассфендер. Мускулистый татуированный шотландец, заключенный в Изоляторе, «Экземпляр 12». Если правильно помню, потом играл на сцене в лондонском Вест-Энде и собирался сниматься в «Никсоне» Оливера Стоуна, но погиб в автокатастрофе в Германии.

Чтобы Пег Мартин не догадалась, как чутко я ловлю каждое слово, я снова перевел взгляд на собак.

– Это был сюр. Мне-то, конечно, любая семья кажется сюром, если там все дружат, не орут и пьяно не шатаются. Но по-моему, ни до, ни после я не видела семей, где столько любви и радости. – Она удивленно покачала головой. – У них был свой язык.

– Что? – вытаращился я.

– Сын Кордовы, Тео, для всей семьи изобрел язык. Они на этом языке разговаривали, анекдоты травили, смеялись. Довольно страшно. Помню, Астрид мне объясняла: «У русских шестнадцать синонимов для любви, а в нашем языке – двадцать». Принесла блокноты, где Тео все записывал. Составил словарь толщиной с Библию: всякая грамматика, спряжения неправильных глаголов. Астрид меня научила некоторым словам. Я по сей день не забыла. Одно слово – «терулья». Глубоководная любовь. Любовь, которая тебя перепахивает. То, что нужно пережить, прежде чем умрешь, потому что иначе жизнь прошла зря. Я еще изумлялась, что подросток такое выдумал. Но они все так жили. Впитывали жизнь досуха. Никаких препон. Никаких границ.

Она печально умолкла – может, слегка завидовала. Скрестила руки на груди, нахмурилась, воззрилась на собак.

– Пикник, – подсказал я.

– Было солнечно. Когда сворачиваешь в поместье, дорога долго-долго идет по лесам. А в конце возвышается дом, громадный особняк на холме, точно сказочный замок. И ни души. Мы с Билли постучались, побродили вокруг по саду. Никого. Через двадцать минут огромная дверь открылась и на пороге появился японец. Только что проснулся, по-английски не говорил. В зеленой шелковой пижаме, на поясе катана – вышел, потирая глаза и зевая, сказал что-то по-японски, поманил нас за собой. Отвел к озеру. А там все сидят на белых одеялах под белыми зонтиками. Все, кроме Кордовы. Он в тот день работал. Так нам сказали.

Она глубоко вздохнула.

– Мы будто шагнули на картину. В сцену сна. Там были кинозвезды, Джек Николсон и Деннис Хоппер, но звездами пикника были не они. Космонавты рассказывали про глубокий космос. Приехал бывший цэрэушник, который исчез с радаров и в бумажнике носил свой некролог из «Нью-Йорк таймс». Знаменитый драматург. Местный священник, который пятнадцать лет странствовал по миру и вернулся. Тео. Шестнадцать лет, красавец, все фотографировал старой «лейкой», залезал по пояс в болото, чтобы снять стрекозиный бой. У него был очень страстный роман с женщиной по имени Рейчел, на десять лет его старше. Она там тоже была. Вроде бы она снималась у Кордовы.

– В каком фильме?

– Не помню. – Она грустно улыбнулась. – Художник-декоратор Кордовы построил им целый флот разноцветных парусных шлюпок, по озеру плавать – все их называли «пиратские корабли». Была собачья свора, волчьи метисы. Один гость говорил, что Кордовы среди ночи похитили этих псов у фермера, который выращивал их на собачьи бои. Вот такие правдивые истории там рассказывали. Мать Кордовы тоже была. По-английски ни полслова, умирала от рака. Все были с нею так нежны, устроили ее в шезлонге – она сидела под зонтиком, пила лимончелло. Я поклялась себе, что, если мне повезет и у меня будет семья, я хочу вот такую. Я как в царстве фантазий побывала. Я почти все время провела с философом из Франции и Астрид – она учила писать маслом. Все стояли с мольбертами на берегу озера, на ветру, и рисовали. Мы с Билли ушли на закате, и меня обуяла скорбь, будто я провела вечер на райском острове, а теперь волны уносят меня в открытый океан и обратно пути нет.

– Прямо Шангри-Ла, – сказал я, поскольку она умолкла.

Она рассеянно скользнула по мне глазами, не ответила, и я пожалел, что заговорил, развеял ностальгические чары. Слова брызнули и, к величайшему моему изумлению, изверглись из нее, как вода из давно пересохшего фонтана. Теперь Пег Мартин, кажется, жалела, что открыла рот.

– В каком году это было? – спросил я.

– Когда снимали «Изолятор». Весной девяносто третьего, по-моему.

Александра родилась 30 декабря 1986-го. Той весной ей было шесть.

– А с Александрой вы встречались? – спросил я.

Пег кивнула неохотно, однако не смогла оставить столь насущный вопрос висеть в воздухе:

– Она была красавица. Темная стрижка, волосы почти черные. На эльфа похожа. Светло-серые глаза. – Пег улыбнулась, внезапно оживившись. – Мне было семнадцать. К детям равнодушна. А Сандра ни с того ни с сего взяла меня за руку, привела на берег – ива, высоченная трава, вода изумрудная, вокруг ни души. Спросила, вижу ли я троллей. Я помню имена. Эльфрида и Вандерлай. Когда она отпустила мою руку и побежала по лугу за бабочкой – огромной яркой бабочкой, красно-оранжевой, будто в поместье и насекомые были свои, – я уже верила в троллей. До сих пор верю.

Она умолкла, будто застеснявшись такого пыла. Сэм, не сводя глаз с Пег, внимательно слушала.

В парке стемнело, вдоль забора стояли чужаки, лишенные лиц. Раскидистые вязы погружались во тьму, рассеивались. Собачья свора – бело-бурый размытый шквал пыхтенья и брызжущего гравия – так и не угомонилась.

– Я держусь за этот день, – тоненько продолжала Пег, – как за выцветшую открытку. Она прячется в альбоме, напоминает о совершенном счастье – о том, что на краткий миг оно есть, как молния на полнеба. Я глазам своим не поверила, когда прочла про Сандру. Я ее совсем не знала, но… это так неожиданно. И неправильно. Если у тебя такая семья, а мир все равно невыносим, на что тогда надеяться нам?

Она улыбнулась с грустью, потупилась.

– Каково было с ним работать? – Я и сам чуть не скривился от своей настырности.

К счастью, Пег лишь пожала плечами:

– У меня была крохотная роль. На площадке провела всего два дня. Честно говоря, не понимала, что происходит. Съемочная группа – сплошь мексиканцы, а помощница Кордовы командовала по-испански.

– Инес Галло?

– Ну да. Но группа звала ее койотом.

– Койотом? Почему?

– Понятия не имею.

– Вы с ним по-прежнему общаетесь? Или с кем-нибудь из тех времен?

Пег покачала головой:

– Он как хирург, который людей на органы режет. Ты играешь, он берет у тебя все, что ему нужно, – и на этом он с тобой закончил. Два дня съемок – и до свидания.

Из рюкзака она достала поводок, пристегнула к ошейнику Леопольда.

– Мне уже пора.

Она вот-вот уйдет. Хотелось задержать ее, подмывало плюнуть на осторожность, засыпать ее новыми вопросами – лишь бы говорила, лишь бы рассказывала дальше. Но я чувствовал, что ее искренность улетучивается, мгновение ускользнуло.

Пег Мартин встала и помогла собаке слезть со скамьи. Леопольд двигался, как старик с артритом. Пег сама переставила ему задние ноги на землю и безразлично мне улыбнулась:

– Удачи вам.

– И вам, – ответил я.

И они с Леопольдом неторопливо пошли прочь, не обращая внимания на суетливую собачью свору.

– Она хорошая? – спросила Сэм, смахивая кудри с глаз.

– Очень хорошая.

Сэм взобралась на скамейку, прижалась ко мне, уставилась в лицо:

– Она грустная?

– Нет, зайка. Она пожившая.

Сэм, похоже, этих данных хватило. Восхитительное свойство. Можно отпускать двусмысленные замечания о натуре человека, о его изъянах и лицемерии, о глубинной его боли, и Сэм принимает мои слова, точно старый ювелир – необработанный камень: повертит в руке, сунет в карман, отложив изучение и огранку на потом, и живет дальше.

Она почесала щеку, сплела руки на коленях – ровно так, как сплел руки я, – и мы молча посмотрели, как уходят Пег и ее пес.

У калитки Леопольд подождал, пока Пег поднимет щеколду, и прошествовал за ограду. Потом остановился, обернулся, посмотрел, как Пег запирает калитку, сует руки в карманы, – и все это походило на балет, какой танцуют лишь те, кто много лет неразлучен. Они уходили по парку и постепенно лишились всяких опознавательных признаков: ясно было только, что они вместе. И даже издали, когда они превратились в два темных силуэта бок о бок, было видно, что они замечательная пара.

57

– Миссис Куинси сейчас спустится, – сказал консьерж, повесив телефонную трубку.

Я склонился к Сэм. Балетки обляпались, пачка слегка помялась, но в остальном дочь выглядела пристойно.

– Я тобой горжусь, заинька, – сказал я.

Открылся лифт, и появилась Синтия в накрахмаленной белой блузке, джинсах и замшевых мокасинах «Тод». По улыбке я понял, что Синтия в ярости.

– Привет, детка, – сказала она Сэм, взмахнув ослепительной золотой гривой. – Иди, подожди мамочку у лифта.

Сэм заморгала и послушно почапала по мраморному полу.

Синтия развернулась ко мне:

– Я же сказала: в шесть.

– Я знаю…

– У нее были пробы на «Щелкунчик».

– Я договорился с Дороти. Сэм возьмут на бал.

Синтия вздохнула и пошла прочь.

– Про четверг не забудь, – бросила она через плечо.

– А что в четверг?

Она остановилась:

– Мы с Брюсом уезжаем в Санта-Барбару.

– А, ну да. Сэм на выходные у меня.

Пронзив меня предостерегающим взглядом – мол, только не налажай, – она взяла Сэм за руку, и обе вошли в лифт. Я помахал и успел увидеть улыбку Сэм.

58

Пожалуй, идиллический вечер в «Гребне», пережитый Пег Мартин, на правду походил мало. Но ведь ей тогда было всего семнадцать – наверняка неуверенная, впечатлительная девица, отнюдь не исключено, что она, сама не сознавая, творчески переработала свое воспоминание. Если учесть ужас фильмов Кордовы, вряд ли он жил и работал в блаженном раю. Как соотносятся подлинная жизнь художника и его творчество? Об этом пишут диссертации. И однако в эпизоде с троллями на озере проглядывала некая неопровержимая правда. А равно в замечании о том, что Кордова подобен хирургу: режет на органы и бросает актера умирать.

В сердцевине прихотливой лжи всегда таится крупица правды.

Я открыл дверь в квартиру, и из гостиной донеслась музыка. Бросив куртку на стул, я пошел на звук. Нора свернулась калачиком в мягком кожаном кресле, на колене у нее восседал Септим. Хоппер валялся на диване и листал какие-то бумаги. На кофейном столике подле коробки из-под пиццы горели три возвратные свечи.

– Ты дома! – возрадовалась Нора.

– Дайте угадаю, – сказал я. – Вы оба потеряли мобильники, а ураган повырывал телефонные столбы по всему Восточному побережью.

– Прости нас. Но мы не просто так потерялись. – Она со значением глянула на Хоппера, и тот улыбнулся – их объединял общий восторг.

Хоппер протянул мне бумаги. Пятнадцать страниц, тысячи две имен. Куча каких-то ООО и абсурдных прозвищ – например, «Маркиз де Рош».

– Это список членов Oubliette, – возбужденно пояснила Нора.

– Да уж вижу. Как вы его добыли?

– Не без труда, – с гордостью ответил Хоппер, закинув руки за голову. – Когда слинял ты, там наступил какой-то сектор Газа. Но я был одет официантом, на меня и не смотрел никто. Поговорил с одной девчонкой – ну, я думаю, что она девчонка. Она объяснила, как спуститься в подвал, где офисы. Я нашел один пустой, включил компьютер, поискал на жестком диске «члены клуба». Нашел какие-то таблицы в «Экселе». Залогинился в свою почту, отправил себе файлы, почистил кэш и ушел. Но они, я так понял, глянули записи с камер, увидели, как я спасаю твою жопу, и за мной погнались два охранника. Я убежал к соседям. Влез в дом, позвонил Норе, чтоб меня забрала. Еле объяснил, куда нас занесло.

– Все по правде, как в кино, – вклинилась Нора. – Покрышки визжали. Я была как Тельма и Луиза.[56]

– А я думал, ты Бернстайн, – заметил я.

– Нора подъехала, фары не включала, – продолжал Хоппер. – Я выбрался через окно, ноги в руки, через двор, и мы свалили.

– Это во сколько было?

Нора неуверенно глянула на Хоппера:

– Часа в четыре?

– Я ждал в кафе до девяти. Чем вы занимались пять часов?

– Мы вернулись в клуб – я хотела посмотреть, – объяснила она. – Спрятались, хотели поговорить с гостями на выходе, показать им Сандрину фотку, но ни к кому не подобрались. Все выжатые, всех развозили слуги на дорогущих тачках, на лимузинах всяких. Один мужик в кресле-каталке, по-моему, вообще умер. И охранников толпа.

– А позвонить вы не догадались? Вы бросили босса, самого, можно сказать, Эль-Хефе, в поле и даже связаться с ним не подумали?

Хоппер встал, зевнул и потянулся:

– Все, народ, я сваливаю, с утра увидимся.

– С утра? – переспросил я.

Нора кивнула:

– Мы завтра на Генри-стрит развешиваем объявления про Сандру. – И протянула мне флаер с фотографией, которую стырила из «Брайарвуда».

ВЫ ВИДЕЛИ ЭТУ ДЕВУШКУ? ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА ПОДЛИННУЮ ИНФОРМАЦИЮ. ПОЖАЛУЙСТА, СРОЧНО ЗВОНИТЕ.

– А тех, кто врет, будем отсеивать. Спрашивать, какого цвета у Сандры пальто.

Хоппер отбыл, а я ушел в кабинет, оставив Нору корябать в блокноте. Список членов клуба – блистательная работа, гораздо лучше всего, что в последнее время удавалось мне, чего я, конечно, Хопперу ни за какие коврижки не скажу. Еще несколько часов я сопоставлял список гостей Oubliette с актерами и прочим окружением Кордовы, слабо надеясь, что одно имя окажется в обоих подмножествах, – но увы. Зато одну из версий это исключало. Выходит, человек, которого Александра искала в Oubliette, – Паук этот – с Кордовой не работал. Кто он – друг? Чужак? Причастен к Александриной смерти?

Я выключил лампу, потер глаза и вышел в коридор.

В квартире стояла тишина. Уходя наверх, Нора задула возвратные свечи, но фитили почему-то все равно тлели оранжевым, будто не желали гаснуть, – три оранжевых булавочных укола в ткани темноты. Я свалил их в кухонную раковину и поливал водой, пока не потухли, а затем отправился в постель.

59

– Хоппер обещал быть. – Нора сощурилась, озирая пустой квартал. – Это же он флаеры придумал.

В девять утра мы снова стояли перед домом 83 по Генри-стрит, вооруженные сотней флаеров «Вы видели эту девушку?». Мы решили разделиться: я окучил кварталы к западу от Манхэттенского моста до Восточного Бродвея и Бауэри, а Нора – все, что от моста к востоку.

Район был преимущественно китайский: вряд ли наши англоязычные флаеры сильно помогут делу. Не в моем стиле лепить листовки на стены, будто Александра – сбежавшая кошка, но хуже не будет. За нами шпионит Тео Кордова, сохранить расследование в тайне уже не удастся. Почему бы не сменить тактику – мы нагло учиним ковровую бомбардировку района портретом Александры и посмотрим, что нам это даст.

Я клеил флаеры на фонарные столбы и телефонные будки, на почтовые ящики и стенды «Дополнительного образования». Китаянка на велосипеде, болтая оранжевыми продуктовыми сумками на руле, притормозила посмотреть, что я делаю, нахмурилась и поехала дальше. Иногда мужики в винных лавках не разрешали мне наклеить листовку – увидев, что там, качали головами и гнали из магазина.

Когда это случилось в шестой раз, я всерьез озадачился. Они что, думают, пропавшая белая женщина принесет им неудачу? Или им не нравится фотография? Впрочем, возможно, причина еще прискорбнее: я смахиваю на сотрудника иммиграционной службы.

В парикмахерском салоне «Хао» на Мэдисон-стрит откликнулись совсем иначе. Малолетняя администраторша, управляющая, две стилистки и клиентка (розовый халат, волосы под фольгой) окружили меня, заулыбались и возбужденно затрещали по-кантонски. Очень старательно приклеили флаер в витрине, рядом с выгоревшей рекламой коррекции бровей нитью, и потом махали мне вслед, будто я возлюбленная родня, с которой они еще лет сорок не увидятся.

Бродя среди китайских ресторанов, сувенирных лавок, унисексовых парикмахерских и бело-оранжевых японских карпов в витринах зоомагазинов, я все отчетливее ощущал, что за мной наблюдают. Я озирался – один раз даже заскочил в ландромат и выглянул оттуда, – но не замечал ничего подозрительного.

Может, виновата Александра – слишком пронзительно, слишком живо и настойчиво она смотрела с белой страницы. Любая листовка «Пропал человек» – где человек этот, не ведая своей судьбы, улыбается с любительской фотки, снятой на дне рождения или в кафе в «счастливый час», – бередит душу. А Александра, одиноко сидящая за уличным столом в «Брайарвуде», была серьезна и словно понимала, что ее ждет.

Впрочем, расхаживая по улицам, я в конце концов сообразил, что не ошибся. За мной и впрямь наблюдали – все жители района. Хопперова идея расклеить флаеры – вовсе не примитив. Если даже я здесь так выделяюсь, притягиваю столько сердитых взглядов и любопытствующих велосипедистов – один раз я задрал голову и увидел, что какая-то старуха смотрит на меня сверху вниз, отдернув кружевную занавесочку в окне пятиэтажки, – Александру тут замечали наверняка.

Она ходила по этим тротуарам в своем красном пальто, и все окрестные жители видели ее, следили за ней, размышляли.

Главное, чтобы кому-нибудь из них хватило смелости позвонить.

60

– Том-Мэ! – с отчетливым нью-йоркским акцентом взревел парень за стойкой, повернувшись к дюжине занятых татуировщиков. – Тут к те вопрос!

«Восставший дракон» – просторная тату-студия на втором этаже в доме без лифта по Западной Четырнадцатой улице. Декор жизнерадостный, горят флуоресцентные лампы – не то что в других тату-салонах, где обстановочка сумрачная, под «Беспечного ездока»[57], а громилы с челюстями как пассатижи орудуют индукционными машинками, похоже, лишь в свободное от основной работы время, а так-то промышляют заказными убийствами. Здесь свет был яркий, больничный, на стенах кальки и обрамленные карандашные наброски боди-арта во все тело – черепа, будды, воины, племенные татуировки маори. Полки заставлены флаконами разноцветных чернил и йода. В динамиках грохочет «Шкатулка в форме сердца»[58].

– Они копы? Спроси их. – Осиное жужжание тату-машинок прорезал мужской голос.

Однако все художники по-прежнему склонялись над клиентами, и я не понял, кто заговорил.

– Копы, а? – осведомился парень за стойкой, от ужасной этой мысли морщась.

У него были обесцвеченные перекисью белые волосы и навеки потрясенное лицо серфера из Малибу, которому повстречалась негаданно высокая волна. На бицепсах скалились вытатуированные волки.

– Нет, – сказал я.

Парень переварил эту информацию и заорал:

– Не копы!

– Тогда пусть заходят!

Кивая в такт музыке, парень указал на нишу в дальнем углу.

– Идитэ с Томмэ поговоритэ. Он менеджер.

Томми оказался немолодым бугаем в черных латексных перчатках. Он сосредоточенно работал – издали мне почудилось, что он проводит вскрытие кашалота. Клиент его лежал ничком на черном массажном столе и весил не меньше трехсот фунтов – лысый, голый и белее белой булки. Приблизившись, мы с Норой увидели, что Томми набивает мощное дерево лотоса – узловатый ствол вырастал у кашалота из задницы, всползал по хребту и расцветал на спине, ветвями обнимая грудь. На предплечьях восседала пара еще не покрашенных птичек.

– Чего вам сделать? – спросил Томми, не поднимая головы.

– Вы ее узнаёте? – спросил я, протянув ему фотографию Александры. – Она в начале октября приходила к вам в салон.

Он не смотрел, пока не докрасил розовый цветок лотоса.

Взрослые люди с детскими именами – Бобби, Джонни, Фредди: какой-то неписаный закон гласит, что на вид они грознее прочих смертных. У Томми была широкая бандитская физиономия и седина в волосах. Из ворота и рукавов обтягивающей полиэстерной рубашки выглядывали неразборчивые тату. Он исходил непринужденной самоуверенностью, будто привык, что люди гуськом бредут через весь салон к его столу в глубине – татушному аналогу углового кабинета председателя совета директоров высоко в поднебесье – и интересуются его мнением по разным вопросам.

Он скучающе оглядел нас обоих, посмотрел на фотографию и снова склонился над клиентом.

– А, ну да. Была тут с месяц назад.

– Какого цвета у нее было пальто? – спросила Нора.

– Красное. С черным.

Нора удивленно глянула на меня.

– Она хотела сделать татуировку? – спросил я.

– Не. Хотела свою фотку после.

– Фотку после? В смысле – после?

Томми прервал труды и уставился на меня:

– После того как мы заканчиваем тату, мы, блин, фотографируем. – Он махнул рукой на стену, увешанную фотографиями улыбчивых людей, щеголяющих новенькими татуировками. – У нее была парная, кирин на щиколотке, – продолжал он, вернувшись к работе. – Спрашивала, не осталось ли у нас фотки после.

– «Парная»?

– Одна тату на двоих. Когда по отдельности, ничего особенного. А когда вместе, в обнимочку, под ручку, по уши влюбленные и все такое, получается красиво. «Джерри Магуайр»[59], «ты моя половинка», в таком духе.

Ах да – у Александры на щиколотке только ползверя, голова и передние ноги.

– Вы сказали, это кирин? – переспросил я.

– У любителей японских тату очень популярно. Мифический зверь.

– А она говорила, на ком вторая половина? – спросила Нора.

– Не. Но это большой хит у влюбленных, молодоженов, школьных королей и королев бала, пар, которым надо расстаться, – типа, один в тюрьму загремел. Делал на той неделе. Парочка за семьдесят. Прикатили сюда из Форт-Майерса на золотую свадьбу. У меня фотка после где-то есть.

Выключив машинку, он развернулся вместе с креслом и порылся на захламленном столе. В черных латексных перчатках каждый жест его смутно отдавал театральностью, как у форточника или мима. Он отыскал фотографию, протянул Норе, снова включил машинку и заглянул под массажный стол:

– Ты там как, Мел?

– Нормалек.

А по виду не скажешь: Мел пускал слюни на пол.

Нора отдала фотографию мне: там в обнимку улыбалась пара пенсионеров в одинаковых желтых рубашках поло и бермудах хаки. У нее на правой ноге и у него на левой было вытатуировано по половинке красного сердца с крылышками. Когда ноги рядом, сердце становилось целым.

Чересчур сентиментально, на мой вкус, однако Нора пришла в восторг.

– Всем клиентам, кто приходит за парными тату, – бодро продолжал Томми, – я говорю: на тысячу процентов будьте уверены. Миллион раз девчонка прибегала в слезах через месяц и хотела все убрать, потому что ее настоящая любовь слиняла с ее лучшей подругой. Я сначала думал, эта ваша девица тоже убрать хочет. Но она только фотку попросила.

– Не сказала зачем? – спросил я.

– Не.

– А фотку забрала? – спросила Нора.

– Не-а. Ей набили давно, в две тыщи четвертом, еще на старом месте, в отеле «Челси». Переехали, много чего порастеряли. Я ее пустил наши архивы посмотреть. Пару часов рылась, искала. Не нашла.

– У нас есть чек – она что-то у вас купила, – сказал я, достав бумажку из кармана.

Он и головы не поднял.

– Тут заходил солдатик в увольнении. Хотел портрет жены над сердцем. Она тоже солдатик, убили в Афганистане. Фигово ему было. А это ж серьезная работа. Денег не хватило. Мы решили, набьем только имя ее. Но ваша подруга за все заплатила. Как-то так между делом.