Ночное кино Пессл Мариша

– Ничего необычного?

Я припомнил ту ночь – темный двор, усеянный забытыми игрушками, содрогание деревьев, далекий собачий лай, младенческий визг.

– Ее любимая кукла разлагалась в детском бассейне, – выпалил я.

Клео вздрогнула:

– Голыш?

– Потерялась на несколько недель. Они везде искали.

– И?

– Отец выудил куклу, отдал дочери, хотя кукла была адская – глаза выпали, волосы клочьями повылезали.

Клео нетерпеливо замахала рукой:

– И что было, когда он ее отдал?

– Девочка ужасно огорчилась. Заплакала. А потом побежала за мной по дороге, обнимаясь с этой куклой, и попыталась всучить статуэтку мне.

– Явные признаки кукольной магии! – возбужденно крикнула Клео в трубку и пересказала все то, что изложил я. Еще с минуту послушала. – Хорошо. Я попробую.

Вскочила, убежала к стойке, что-то нацарапала на бумажке.

– Я ему передам. Спасибо вам.

И повесила трубку. Ни слова не сказав, сосредоточенно набычилась, присела на корточки и принялась рыться в шкафах, выуживая книги, свечи и мятые газеты. Вернулась с плоскогубцами, красной чашей, черно-белой возвратной свечой и пинцетом.

Все это аккуратно разложила на столе, точно врач перед операцией в полевых условиях.

– Мы имеем дело с кукольной магией, – сухо объявила она, поджигая свечу.

– Это что?

– Чучела. Куклы вуду с булавками. Кукла магически привязана к человеку и им управляет. Довольно распространенная практика. Левиафан симпатической магией был связан с каждым ребенком – поэтому мальчик и не хотел с ним расставаться. И сейчас мы выясним, зачем это все.

Она села, застыла, прикрыла глаза, что-то зашептала. Взяла левиафана, сжала ему голову плоскогубцами. Рукой придержав тело, крутанула плоскогубцы очень резко. Голова не поддалась. Чем сильнее она сжимала змеиную голову, тем громче звенели браслеты и кулоны. Лицо заалело, исказилось, словно от боли, зубы заскрипели.

Внезапно раздался громкий свист и щелчок. Что-то пролетело мимо в стенку и стукнулось об пол.

У меня под ногами лежал черный камешек, обернутый медной проволокой.

– Не трогайте! – гавкнула Клео.

Оглушительно запахло серой. Статуэтка оказалась не цельной, но лишь тонкой оболочкой. Клео пинцетом перекладывала в чашу содержимое – буро-золотую жидкость, пряди темных волос и землю.

И все это предназначалось Сэм. Я еле сглотнул поднявшуюся тошноту. Я самодовольно полагал, будто Сандра приведет меня к Кордове, я отомщу за себя, вновь обрету свою жизнь, – но я забыл, что и у меня имеется неверная стезя. Сэм. Он обратил против меня мой же план наступления. Можно подумать, у этого человека прямой доступ ко мне в голову. Теперь этому не будет конца.

– Моя дочь проклята? – спросил я.

Клео задула свечу.

– Что нам делать? – упорствовал я. – Скажите.

– Ничего, – сухо ответила она.

– Ничего?

– Это защитное заклятие. Оно не вредоносно. Совсем наоборот.

Клео улыбнулась моей растерянности, сходила к шкафу и притащила «Худу – заговор – колдовство – зелья». Села, полистала указатель.

– «Неотразимое масло, – наконец прочла она. – Повелительное масло, аир, обсидиан», – это вулканическое стекло, на полу валяется. – Она сурово глянула на меня. – Расплавленная защитная стена. – Она поболтала чашей. – Левиафана взяли, чтобы отпугивать любое зло, грозящее ребенку. А заклятие защищало носителя. Получив эту игрушку, ребенок будет играть только с ней, пока созревает заклятие. Это где-то сто один день. Любые другие любимые игрушки нужно конфисковать и спрятать, чтобы не подрывать силу заклятия. Идеально – утопить, где-нибудь подальше, с глаз долой. Это первый намек на управление через кукольную магию. Эта женщина – Александра, – видимо, украла куклу, спрятала в бассейне, чтобы не ослабить действия статуэтки. Кукла возвращается к ребенку, девочка воссоединяется с любимой игрушкой и играть с левиафаном больше не может. Защита спадает. – Клео нахмурилась. – Но ведьма сказала кое-что странное.

– А именно?

– В магии лечишь подобное подобным. То есть, используя левиафана, символ зависти – «не желай», – Александра, видимо, считала, что этим детям будут завидовать, их пожелают. Вы знаете почему?

Я лишь потрясенно смотрел ей в лицо.

«Так на так». «Простая передача долга». Сандра знала, что после ее побега из «Брайарвуда» отец и брат кинутся на поиски. Выслеживая Паука и встречая на своем пути детей, она, вероятно, боялась, что Кордова использует их – одной душой подменит другую в последней попытке спасти дочь. «И вот так Александра разругалась с семьей, – сказала Марлоу. – Потому что, когда ей наконец все объяснили, она захотела принять свою судьбу. Но Кордова упрямо искал выход. До последнего дня».

– Моя дочь?.. – хрипло пролепетал я.

– С ней, вероятно, все обойдется.

– «Вероятно»? Вы не уверены?

Клео взглядом пригвоздила меня к месту:

– Торнадо сносит дом и владелец гибнет. Трагедия. Но если выясняется, что владелец – серийный убийца, трагедия оборачивается чудом. Правда о том, что творится с нами в этом мире, непостоянна. Текуча. Неизбывно меняется. Иногда и после смерти. – Она встала, вручила мне желтую бумажку с каракулями. – Сюда отправьте плату ведьме. Любую сумму, какую сочтете справедливой. Она предпочитает наличные.

Абонентский ящик в Ларозе, штат Луизиана.

– А вам я сколько должен?

Она покачала головой:

– Идите домой уже.

Я поглядел на опрокинутого и обезглавленного черного левиафана. Он, кажется, слегка посветлел – увядал цветочком, срезанным с животворной ветки. Впрочем, не исключено, что у меня разыгралось воображение. Я вошел сюда, полагая, будто способен отличать факты от вымыслов. Теперь я сомневался, что понимаю разницу.

Я встал, пронзительно провизжав стулом по полу.

– Спасибо, – сказал я Клео.

Она кивнула, и под ее взглядом я нырнул меж черных портьер.

Покупатели разошлись, огни погасли, и потертые половицы заливал оранжевый уличный свет. Двое продавцов за кассой тревожно перешептывались, но осеклись, когда я прошел мимо и отпер дверь.

* * *

– Откуда к нам? – спросила меня женщина.

Была она пухлая, с круглым добродушным лицом. Накануне вечером, когда мы заселялись, они с мужем дежурили вдвоем.

– Саратога, – ответил я.

– Неплохо прокатились. На каноэ плавать собрались?

Трудно не заметить, что у моей машины каноэ на крыше.

– В ближайшие дни холод обещают, одевайтесь потеплее.

– Лишний ключ дадите? – спросил я.

– А, точно. Какой номер?

– Девятнадцатый.

Она отцепила кольцо с ключом, протянула мне.

– Карты нужны? Рассказать, показать?

– Нет, спасибо, – ответил я и подхватил с пола магазинный пакет.

– В ресторане ужин до одиннадцати. Все домашнее. И яблочный пирог – закачаетесь. Очень рекомендую.

– Спасибо, учтем.

Стеклянная дверь звякнула колокольчиком у меня за спиной, и я обернулся. Все хозяйкино дружелюбие как рукой сняло: она внимательно разглядывала меня поверх бифокальных очков.

Я помахал и зашагал по крытой веранде.

Накануне, глянув все придорожные мотели вдоль Нью-Йоркской дороги номер 3 в Адирондаке между Файн и водопадом Муди, я выбрал «Мотель и ресторан „Вид на закат“» за его анонимность. В Чайлдуолде, в сорока милях к северу от Каргаторп-Фоллз, он куксился прямо у обочины: двадцать унылых номеров, каждому выделено одно жалкое заляпанное окошко и одна коричневая дверь. При мотеле имелась популярная среди населения едальня, а на автостоянке теснились машины, которые, по номерам судя, съехались отовсюду, от Мичигана до Вермонта. Через дорогу располагался людный автотуристический лагерь «Зеленые луга» («ГОСТЕПРИИМСТВО СЕВЕРНЫХ ЛЕСОВ», – гласила деревянная вывеска), и, по моим догадкам, через «Вид на закат» проезжало столько народу, что в отдельных гостей владельцы не станут особо вглядываться.

Тут я не угадал. Эта женщина смотрела так, будто предвкушала, как спустя считаные дни станет тыкать в меня пальцем на опознании подозреваемых.

На ходу я взглядом скользил по стоянке. После обеда она опустела, машин раз-два и обчелся – ничего подозрительного, никто за мной не наблюдает. Какой-то лысый вылез из белого седана, потянулся, зевнул и направился в администрацию мотеля.

Я остановился у номера 19 – предпоследнего – и один раз стукнул в дверь.

Хоппер открыл. Я просочился внутрь.

– Как успехи? – Он повернул ключ в замке.

– Нормально. Пришлось мотануть аж в Таппер-Лейк. – Я протянул ему пакет, и Хоппер выудил новый аккумулятор для фотоаппарата: утром выяснилось, что Хопперов не заряжается, и я поехал за новым. – У нее только один лишний ключ. Кому?

– Норе отдай.

Нора сидела в углу на двуспальной кровати и грызла протеиновый батончик. Взяла ключ, бледно улыбнулась, и ее глаза задержались на моем лице.

Я понимал, о чем она думает, – мы все трое об этом думали. Что, если план, который мы методично составляли последние двенадцать дней, – все-таки ошибка?

Мы взвесили все возможности. Других не обнаружилось. Если я позвоню Шерон Фальконе и расскажу о преступлениях оккультного толка, творящихся, как я подозреваю, в «Гребне», она скажет мне то, что я знаю и без нее. Для получения ордера полиции нужны улики, а улик у меня нет.

Зато у меня есть представление о том, как тайно проникнуть в «Гребень». Паук говорил, что для горожан прорезал в ограде дыру над узкой речкой. Марлоу упоминала, что речка вытекает из Лоуза.

Изучив подробные карты местности, я никаких таких речек не нашел. Затем, однако, мы откопали геологическую карту Адирондака аж 1953 года и вычислили, где эта речка может быть: безымянный хлипкий ручеек, что петлял вдоль северного берега Лоуза и сквозь густой лес вел к поместью.

Если удастся отыскать этот ручей и незаметно пробраться за ограду после темноты, мы раз и навсегда выясним, что там происходит, – есть ли улики не только оккультных практик, но и взаправдашних убийств детей, на которые намекал Паук. Постараемся собрать доказательства, до зари выйдем так же, как вошли, а потом все передадим в полицию.

Риск вслепую – и хуже того: незаконно, аморально, нарушает границы даже либеральнейшей этики журналистских расследований, совершенно возмутительно. Вполне вероятно, в итоге кто-то из нас угодит за решетку – или покалечится. Лично мне, вероятно, светили новые бездны профессионального позора. Я прямо видел заголовки: «Показалось мало: падшего журналиста задержали при попытке проникновения в поместье Кордовы. Судья назначил всестороннюю психиатрическую экспертизу».

Я так и объяснил Норе с Хоппером, подчеркнул, что это мое решение, решение личное, а не профессиональное, и им лучше бы отсидеться в тылу. Но Хоппер тоже выступил категорично. Сказал угрюмо: «Я в деле», будто давным-давно это понял. Нора тоже откликнулась с жаром.

– Я еду, – объявила она.

На том и порешили.

Однако за последнюю неделю, пока мы зубрили план, собирали припасы и по заросшим дорогам семь часов катили в Адирондак под унылым серым небом, реальность предстоящего росла экспоненциально. Мы взялись карабкаться на гору, но она под нами внезапно разбухла хаосом небоскребного горного хребта, стряхивала нас, а снежная шапка вершины терялась в облаках.

Каждое Норино певучее слово – «А можно мы заедем на заправку? Я хочу гренок с кленовым сиропом» – звучало обреченно, и я снова и снова жалел, что разрешил ей поехать.

Я нервничал: сколько бы мы ни раскопали информации про Сандру и ее отца, картина во всей полноте так и не сложилась. Клео ведь предупреждала: «Правда о том, что творится с нами в этом мире, непостоянна… Неизбывно меняется».

Вполне возможно, «Гребень» – и сам Кордова – как запертая шестиугольная китайская шкатулка Бекмана, которую я много лет назад пытался взломать: им тоже надлежит навеки пребывать запечатанными, и нутро их сокрыто от света дня не без причин.

Клео уверяла, что заклятие в левиафане не злое, но это мало меня утешало. Пусть Сандра хотела защитить Сэм, пусть Хоппер любил Сандру – все равно она оставалась изменчивой загадкой, а ее поведение в ту ночь у водохранилища в Центральном парке по-прежнему непостижимо. Как у Сэм в кармане пальто очутилась статуэтка? Воображая, что однажды Сандра приближалась к моей дочери, я вскакивал среди ночи в ужасе, который лишь обострялся, ибо я понимал, что это моя вина.

Из-за меня Сэм пострадала. А вдруг так мне явлена была моя истинная природа – неприкрашенный портрет, бесконечный и неопровержимый, как меж двух зеркал: эгоистичный слепец, которым я был и останусь навеки. Я названивал Синтии, хотел справиться о Сэм, но Синтия не подходила к телефону.

А ведь еще Паук и «Взломанная дверь».

Из «Чар» я вернулся прямиком в антикварную лавку. Лавка была закрыта, окна черны. Нора и Хоппер приходили туда со мною назавтра, потом еще два дня подряд. Мы наблюдали за домом из тени на крылечке через дорогу, подкарауливали промельк света наверху, трепыхание занавески.

Но здание оставалось непроницаемо и безмолвно.

Очевидно, Паук вернулся, упаковал чемодан и исчез в ночи – возможно, навсегда. Логично: в конце концов, его настигло прошлое, сначала Сандра, потом мы. Но осыпающийся красный фасад «Взломанной двери», загадка исчезновения Паука и, что еще страшнее, раздумья о том, что же случилось с Сэм в его лавке, – все это оставило по себе вопросы, которые грызли меня заживо, изматывали, как неотступная лихорадка.

Я даже сомневался, что мыслю здраво. Сэм – это предел. Граница нарушена. Ловко скрываясь во мраке, предъявляя нашим взорам лишь рукотворные искаженные тени на стене, Кордова по-прежнему существовал главным образом у меня в голове. Для недруга нет крепости прочнее, о чем вам поведают и его фильмы. Подозреваемая, но незримая угроза, питаемая воображением, изнурительна и всемогуща. Она калечит, не успеваешь ты выйти из комнаты, вылезти из постели, хотя бы открыть глаза и вздохнуть.

Статуэтка левиафана и ее трепещущая тень, своенравно скользившая по столу, – привет из сокровенного мира за пределами того, который я принимал за данность всю жизнь, за гранью реальности, якобы, как уверяли меня наука и логика, постоянной и меняющейся лишь в пределах конечного набора законов. Хулиганящая тень – точно краешек неведомого. Несомненность и истинность этого мира дали трещину. Крошечная дырочка в обоях – можно закрыть на нее глаза, списать на то, что разум шутки шутит. А можно отодрать побольше, все шире и шире, и она гротескно разрастется, а потом отклеится вовсе – и какая же стена откроется мне? А если снести эту стену – что за ней?

Против сомнений было одно средство: отпихнуть их подальше и сосредоточиться на конкретном плане.

Хоппер дошнуровал ботинки. Встал, застегнул куртку. Нора стояла перед зеркалом и из таинственных соображений мазала рот красной помадой, уместной в парижском джаз-клубе. Почмокав, она присела, подтянула повыше камуфляжную штанину и термобелье, поправила на лодыжке нож, который я купил ей вчера в «Уолмарте» Саратога-Спрингс.

Пусть, по крайней мере, сумеет себя защитить.

– Так, бойцы. Повторим последний раз.

Я расстегнул рюкзак, вынул карту.

Наш тщательно выношенный план – веревка, за которую мы цеплялись.

И все же я спрашивал себя: а вдруг, на ощупь зайдя по ней во тьму, мы обнаружим, что другой конец ни к чему не привязан?

* * *

На озеро Лоуз мы отправились кружным путем, старательно огибая центр Каргаторп-Фоллз.

И очутились в паутине безлюдных петляющих закоулков.

Машина была прокатная – черный джип, – но не угадаешь, кто в Каргаторпе причастен к тому, что творится в «Гребне», а я не хотел рисковать, привлекая к нам внимание. Мы наблюдали за Перри-стрит, не говоря уж обо всех машинах, что попадались по пути на север, но, похоже, никто за нами не следил.

За минувшие пять лет я и забыл, до чего непроходима эта глушь, до чего безвоздушна. Холмы кишели хвойными, кленами и буками, мощные ветви тянулись к дороге, словно хотели нас придушить, и поглощали жалкие остатки дневного света. Срубы, продуктовые лавки, разорившиеся пункты видеопроката одиноко торчали на разлагающихся пустырях.

– Следующий поворот налево, – сказала Нора.

Вскоре возник указатель: «Поляна Уэллера».

Я притормозил, свернул влево на стоянку. Еще две машины: синий пикап и универсал, – наверное, туристы уже вышли на озеро. Я заполз на парковочное место в самом дальнем углу, занавешенном крупной тсугой, и вырубил мотор.

– Все чисто, – сообщил Хоппер, выглянув в заднее стекло.

– Что-нибудь беспокоит? Последний шанс, – сказал я и посмотрел на Хоппера.

Он пронзил меня взглядом из зеркала заднего вида, и этот взгляд был красноречивее слов. Его теперь не остановит ничто.

– Бернстайн? – окликнул я.

Нора натянула черную вязаную шапочку и запихивала под нее беглые пряди.

– Ой, мать честная. Чуть не забыла. – Она порылась в кармане жилета и вынула два полиэтиленовых пакетика. Открыла один, выудила тонкую золотую цепочку. Поманила меня, а когда я наклонился, надела цепочку мне на шею. – Это святой Бенедикт.

Топорно сработанная бижутерия – кулон с каким-то исхудалым собратом Иисуса в мантии.

– Он в католическом сонме святых – как напалм, – пояснила Нора, перегнувшись через спинку, чтобы нацепить такую же красоту на Хоппера. – Что бы ни случилось, если есть Бенедикт – ничего больше не нужно. Он нас там от всего защитит.

– Спасибо, – сказал Хоппер.

– Ты себе-то припасла? – спросил я.

– Ну а то.

– Тогда двинулись.

Разгружали машину шустро – меньше шансов попасться кому-нибудь на глаза. И еще я понимал, что сейчас, стоит хоть чуть-чуть замяться, сомнения затопят нас, как вода – дырявую лодку.

Хоппер отнес весла на причал. Я отцепил каноэ «Сурис-ривер» от багажника на крыше. Нора взяла спасательные жилеты и рюкзаки. Я спрятал ключи от машины под камнем у корней тсуги, на случай если разделимся и кто-то вернется раньше. Мы с Хоппером подхватили каноэ и, напоследок оглянувшись на джип, зашагали через стоянку.

Мы спустили каноэ в воду, Хоппер ступил внутрь и запихал свой рюкзак под сиденье на носу. Нора забралась следом – на шее у нее болтался бинокль. Я взял весло, кинул в каноэ свой рюкзак, собрался уже залезать, но тут заметил, что в куртке вибрирует телефон.

Я подумал было не отвечать, но потом сообразил, что это, может, Синтия. Стащил с руки перчатку, расстегнул карман. Номер заблокирован.

– Алло?

– Макгрэт.

Как не узнать этот голос. Шерон Фальконе.

– Блин, связь дерьмовая. Ты как будто в другом полушарии. Дай я перезвоню…

– Нет-нет-нет, – выпалил я. Накатило зловещее предчувствие: что-то не так. – Что случилось?

– Да ничего. Ты же нам сведения дал – вот хотела поделиться впечатлениями.

– Сведения?

– Для ювенальной юстиции.

Домовладелица и ее глухой племянник в доме 83 по Генри-стрит. Я и забыл.

– Ты уверен, что адрес был правильный? Генри, восемьдесят три?

– Абсолютно точно.

– Они проверили. Нет данных о том, что в доме кто-то проживает.

– Что?

– Там никто не живет. Нету жильцов в…

Ее голос вдруг прервался. На линии что-то металлически загрохотало.

– Алло?

– …незаконно… пару раз на той неделе…

– Шерон!

– …по колено в серьезных…

Голос ее прорывался сквозь дикую статику.

– Алло?

– …се было нормально. Макгрэт, ты еще тут?

– Да! Алло?

В трубке раздался скрежет, и Шерон пропала.

Я попытался перезвонить, но соединиться не удалось. Я подождал еще минуту, слабо надеясь, что она пробьется опять, но связи не было. Я спрятал телефон в карман и изложил свежие вести Норе и Хопперу.

– Как это – пусто? – удивилась Нора.

– Там не было жильцов.

– Но этого же быть не может.

– Думаешь?

– Да нет, – сказал Хоппер. – Может, они были нелегальные мигранты. Пришли мы, они испугались.

– Но Сандрина соседка, – возразила Нора. – Иона. Она-то была легальной. Акцент американский, сказала, что живет там уже год. Она-то почему сбежала?

– Не хотела, чтоб арестовали за проституцию.

Нору это не убедило.

– Как-то странно все это.

Оба примолкли в ожидании моей реплики. Я распознал этот миг – шанс бросить наш замысел, передумать, вернуться.

Белое небо поблекло, посерело, лес вокруг застыл в безмолвии. Я забрался в каноэ и взялся за весло.

– Проверим, когда вернемся, – сказал я.

* * *

Никакого ручья – сплошное болото.

Последний час был потрачен на преодоление озера Лоуз – гребли мы с Хоппером. Потрепанные переменчивыми течениями и безжалостным холодным ветром, мы плыли мимо пустынных островов, заросших соснами, мимо призрачного дерева, что росло прямо из воды, уставив в небеса чахлый ствол с жидкими ветвями, точно молящий о пощаде изгой. Теперь же, добравшись до северного берега, мы упорно искали сокровенный ручей, что приведет нас в «Гребень». Мы застряли в илистой воде, заросшей осокой и покрытой толстым слоем зеленых водорослей, который распадался на комья, а затем, едва мы протискивались, затягивался снова, стирая наш след подчистую.

Ветер поутих – странно, всего пару минут назад на озере он бушевал. Нас обступали густые деревья – плотным строем, точно жертвы кораблекрушения, навеки брошенные на берегу. Ни единой птицы, ни шевеленья в ветвях, ни вскрика – можно подумать, все живое отсюда драпануло.

– Ну явно ведь что-то не то, – сказала Нора, обернувшись.

Я сидел у нее за спиной, а потому не заметил, как она разнервничалась.

– Дай карту.

Она протянула мне карту и компас.

– Надо возвращаться, – бросила она, глядя в камыши.

– Что? – окрысился Хоппер, тоже оборачиваясь.

– Нам нельзя тут застрять в темноте. Тут же спать негде.

– Зачем нам тут спать?

– Нам надо по ручью. И где ручей?

– Еще чуть-чуть поищем, – сказал я.

Не прошло и пары минут, мы зацепились за утопленное бревно. Не моргнув глазом, Хоппер залез в воду и, по бедра в грязи, толкнул каноэ. Когда забрался назад, джинсы его были все в иле и странных светящихся водорослях – он, кажется, не замечал и плевать хотел. Он решительно смотрел вперед, будто в трансе, и молотил веслом по озерной траве. Наверняка вспоминал Сандру – здесь, в этой суровой глухой пустоте, сами собой пробуждались сожаления и страх.

Продвигались мы медленно. Болото воняло гнилью – видимо, амбре источали водоросли, и чем дальше мы углублялись в топь, тем они становились гуще. Чтобы одолеть лишний дюйм этой жижи, этого душного коридора меж желтых камышей, весла приходилось вгонять вертикально.

Я глянул на запястье. Пять уже миновало. Меньше часа до заката. В это время мы планировали уже оказаться в «Гребне».

Нора вдруг ахнула, прихлопнула рот ладонью и ткнула пальцем влево.

На камышинке висела выцветшая красная бечевка – кончик болтался в воде. Знакомый натюрморт: Марлоу говорила, что такие бечевки и привели Кордову на ритуальную поляну.

– Мы на верном пути, – сказал Хоппер.

Мы налегли на весла, и дно болота внезапно ушло в глубину, а ил истончился. Словно из ниоткуда возникло неверное, но ощутимое течение. Слышался только плеск воды да шорох трав, что склонялись погладить каноэ по бокам.

– Я вижу ограду, – сообщил Хоппер.

Далеко впереди я тоже различил темный абрис ограды, перерезавшей ручей южной границей поместья.

В двенадцати футах от ограды мы свернули к берегу. Ограда походила на укрепления заброшенной тюрьмы: проржавевшая сетка, колючая проволока по верху. Там, где сетку пересекал ручей, она была жестоко изрублена – ровно так, как описывала Марлоу: заскорузлые концы загибались, открывая треугольную дыру в фут шириной.

– Камер не видно? – спросил я.

Нора поводила биноклем и покачала головой.

Я расстегнул рюкзак, вынул люминесцентную лампочку и вылез из каноэ. И тут же разглядел три провода, горизонтально пересекавших изуродованную сетку. Провода обвисли, а на ближайшем железном столбе вырвались из изоляции.

Цоколем лампочки я потыкал в провода. На первых двух – ничего. Но на третьем, нижнем, лампочка вспыхнула оранжевым и перегорела.

Столько лет – а ток все идет. Я шагнул ближе к ручью, проследил, как провод вяло ползет меж разорванных звеньев сетки, перевешивается через ограду и продолжается на другой стороне.

– Он под напряжением, – сообщил я, вернувшись. – Лампочку мне пережег.

– Убийственная система безопасности, – отметил Хоппер. – Извините за каламбур.

– Не смешно, – возразила Нора, неуверенно глянув на меня.

– Мы пролезем, – сказал я. – По одному и лежа.

Был и другой вариант – вплавь, без лодки мы проскочили бы с легкостью, – но температура вот-вот упадет ниже двадцати градусов, и если мы промокнем по шею, это серьезно подорвет наши силы и затруднит систематический обыск поместья. Проплыть под проводом в каноэ – оптимальный выход; главное лежать ниже бортов. Каноэ из стекловолокна, но по внешнему краю алюминиевый кант. Я, конечно, не электрик, но, по-моему, алюминий наэлектризуется, если его коснется провод.

– Хоппер, – сказал я. – Ты первый.

Он спихнул рюкзак к середине каноэ, лег и скрестил руки на груди.

Мы отошли подальше, нацелили нос в брешь. Может, меня в сумерках обманывало зрение, но едва каноэ заскользило вперед, я, честное слово, увидел, как оградная сетка сжалась, принялась извиваться, точно растение, способное чуять движение жертвы.