Ночное кино Пессл Мариша

– С тобой все будет нормально?

Она вгляделась в меня – это был серьезный вопрос, она тревожилась.

– Конечно. И с тобой тоже.

Она кивнула – кажется, сама себя уговаривала, – потом вдруг улыбнулась, будто вспомнила мою старую шутку, которая дошла до нее только сейчас. Подалась ко мне, поцеловала в щеку. И, словно вот-вот спадет заклятье, вылетела из такси, хлопнув дверцей, и взбежала на крыльцо, таща свою свинцовую сумку и обнимая целую кучу роз.

Отперла дверь, перешагнула порог. Но затем медленно обернулась, и ее волосы позолотила незримая лампа за спиной.

Улыбнулась в последний раз. Дверь затворилась, улица замерла.

– Ну вот и все, – прошептал я скорее себе, чем таксисту.

Откинулся на спинку сиденья, и когда мы отъезжали, меня омыл бледно-желтый свет.

115

Случайно повезло. Но вообще-то, вся жизнь такова.

Было это через несколько дней после нашей гулянки с Хоппером и Норой – меня только-только стало отпускать похмелье. Я открыл Септиму клетку, чтоб он слегка поразмял крылья. Рывком отодвинул кожаный диван от стены и обнаружил, что в щели застряли три черно-белые возвратные свечи, подарок Клео.

Я напрочь о них забыл. Видимо, завалились за диван, когда мой кабинет ограбили.

Свечи мы толком и не жгли – других дел было невпроворот. Но почему бы не закончить начатое? Я поставил свечи на блюдо и зажег все три. Спустя несколько часов, когда я сидел на диване со скотчем и «Уолл-стрит джорнал», они догорели – остался лишь ободок белого воска. Потухла первая, затем вторая – будто ждали, пока я обращу внимание: фитили на миг вспыхивали оранжевым, затем гасли. Третий огонек еще подержался, заметался, не желая сдаться, не желая умереть, но затем погас и он.

Тут я заметил, что звонит мобильный.

– Алло? – сказал я, даже не глянув на экран.

Я предвидел звонок бухгалтера, который уведомит меня, что мои сбережения на исходе и пора либо проситься на должность преподавателя, либо подумать о новом расследовании – на сей раз таком, чтоб мне за него заплатили.

– Скотт? Это Синтия.

Меня скрутил страх.

– Сэм здорова?

– Да. Она прекрасно. Ну, то есть нет, неправда. – Она глубоко вздохнула. – Тебе сейчас удобно говорить?

– Что случилось?

Синтия, похоже, была расстроена.

– Прости. Что не перезванивала. Я думала, так будет правильнее. Но она безутешна. Скотт то, Скотт се. Плачет. Это невыносимо. – Синтия и сама готова была разрыдаться. – Тебе удобно побыть с нею в субботу?

– В субботу удобно.

Она хлюпнула носом.

– Может, она на ночь останется.

– Это будет прекрасно.

– Хорошо. Ты как, кстати?

– Теперь я шикарно. Как у тебя?

– Хорошо. – Она тихонько рассмеялась. – Так что, в субботу? Джинни вернулась. Вылечила свой мононуклеоз.

– В субботу.

И мы дали отбой. А я глаз не мог отвести от этих свечей.

Они вели себя весьма невинно – тремя длинными дымными нитями вышивали по воздуху.

116

Остро сознавая, что произошло чудо, в субботу я на пороге встретил Сэм с Джинни в поводу.

Зимний день выдался ясный, упругий и ясноглазый, как подросток, – синее небо, ослепительное солнце, двухдневный снежок скрипел под ногами, как глазурь на торте. У меня отказали тормоза: оладьи с лимоном и рикоттой в «Сарабетс»; экскурсия по «ФАО Шварц», где Сэм немало заворожил африканский слон из коллекции «Сафари», в натуральную величину и за тысячу двести долларов («шкура тщательно вырезана опытными мастерами вручную», как гласила этикетка), но слона Джинни на правах няни тотчас запретила. Джинни мы потеряли после мороженого в «Плазе»; на сахарном отходняке она предпочла отказаться от блистательной кульминации дня – катка «Уоллмен-ринк» в Центральном парке – и уговорилась дождаться нас у меня дома.

– Пожалуйста, осторожнее, – сказала Джинни, смерила меня суровым проницательным взглядом и рухнула в такси.

Но дела шли гладко, за исключением одной шероховатости: левая нога Сэм почему-то не влезала в ботинок. Ей, кажется, терло где-то в районе щиколотки, Сэм морщилась, и тогда я сдернул конек и разогнул ботинок пошире, фальшиво напрягаясь, точно претендент на Мистера Вселенную в финале, отчего Сэм немало похихикала, а потом мы вышли на лед, отец и дочь, рука в руке. На катке было не продохнуть от туристов – исконным ньюйоркцам такое легкомыслие не дается, – и когда нас проглотила толпа, мы словно окунулись в море радости. Повсюду – разноцветные куртки, и смех, и шипящие «вушшш», а над головой вздымались Южная Центрального парка и Пятая авеню.

По пути назад, по мощеному тротуару Пятой, случилось хорошее: Сэм сообщила имя своей лучшей подруги – Дельфин. В свои шесть девчонка была шикарней некуда и родилась в Париже.

– Дельфин приезжает в школу на лимузине, – отметила Сэм.

– Вот и молодец. А ты как в школу приезжаешь?

– Меня мама пешком приводит.

Слава богу, Брюс своим «бентли» не щеголяет. Я мысленно поставил зарубку: надо бы последить за старушкой Дельфин. Оглянуться не успеем, а она уже будет лазить из окон спальни.

Сэм хотела показать мне новые щитки, и футбольные бутсы, и недавно выучила разницу между Фаренгейтом и Цельсием. Еще ей ужасно нравилась новая учительница физкультуры, девушка по имени Люси, которая была счастливо замужем за преподавателем геонауки мистером Лукасом. Обо всем этом Сэм высказывалась тихо и категорично, все разъясняла начальственно, а я играл веселого, но невежественного подчиненного. Еще она помянула немало нормальных имен – Клара; собака (или очень невезучий мальчик) по имени Маэстро; мистер Фрэнк; какой-то «Круг небылиц», – будто я прекрасно знаю, кто и что все это такое. И это меня тронуло: значит, Сэм кажется, будто я ежеминутно рядом, будто я всегда вижу то же, что она.

Поздоровавшись с двумя встречными таксами, Сэм объявила, что готова ехать домой. Я спросил, понравилось ли ей сегодня. Она кивнула.

– И еще – слышишь, зайка?

Она уже зевала.

– Помнишь игрушку, которую мама нашла у тебя в пальто?

Вопрос ее, видимо, заинтриговал, и она уставилась на меня.

– Такая, э-э, черная змея, – уточнил я как можно небрежнее.

– Дракон, из-за которого мама сердилась? – спросила Сэм.

– Да, дракон, из-за которого сердилась мама. Откуда он у тебя взялся?

– От Сандры.

Я изо всех сил постарался изобразить невозмутимость.

– А где ты познакомилась с Сандрой?

– С Джинни, на площадке.

С Джинни, на площадке.

– Это когда было?

– Давно. – Сэм опять зевнула – глаза у нее комически слипались.

– Ты с ней разговаривала?

Сэм покачала головой:

– Она была далеко.

– Очень далеко?

– Она стояла, где машины, а я на качелях качалась.

– А как же она дала тебе дракона?

– Оставила, – произнесла Сэм с учительским раздражением, будто объясняла мне все это сто раз.

– Когда? На следующий день?

Она невнятно кивнула.

– Ну хорошо. Ты самая прозорливая судия нравов, какую мне доводилось встречать, и я очень ценю твое мнение. Какая она была? Сандра?

Вновь услышав имя, Сэм слабо улыбнулась. Однако глаза у нее уже закрывались.

– Она умеет волшебно… – прошептала Сэм.

– Что? Сэм?

Но она отключилась, голова привалилась к моему плечу, руки на коленях как будто держат невидимый букет фиалок. На Перри-стрит я отнес Сэм наверх поспать, но в семь Джинни разбудила ее и переодела в облачную пижаму. Мы посмотрели «В поисках Немо». Я приготовил омлет из белков. Когда Джинни отбыла наверх вынуть контактные линзы – похоже, на секретном языке это означало звонить парню, – Сэм осталась тихонько ужинать за кухонным столом.

Мне выпал шанс еще расспросить ее про Сандру, разобраться, как же так вышло, но едва я сел рядом, Сэм поглядела на меня, медленно жуя, плотно стиснув губы, словно прекрасно знала, о чем я сейчас спрошу, и весьма опечалена, что я так и не понял. Проглотив, она отложила вилку, взяла меня за руку, погладила ее, словно одинокого кролика в зоомагазине, и потянулась за стаканом молока.

И я понял – ну конечно, – что Сэм рассказала мне все.

117

Она умеет волшебно.

Назавтра я крепко-крепко обнял Сэм на прощание, поцеловал в щеку, затем в горячую головушку. И спросил:

– Я тебя люблю больше… как там было?

– Солнца плюс Луны.

Я обнял Синтию. Она не ожидала.

– Ты великолепна, – прошептал я ей в волосы. – И всегда была. Прости, что не говорил.

Она ошалело глядела мне вслед, а я прошагал по вестибюлю и улыбнулся двум консьержам, бесстыдно навострившим уши:

– Слыхали? Эта женщина великолепна!

Дома я опять выволок продавленную картонную коробку и разложил на полу немногочисленные бумаги.

Взаперти, в шестиугольной шкатулке, – что я узнал о себе? «Ты даже не понял, где она открывается». Это подсказка: я не понимаю всего – не вижу всей картины.

Может, я по-прежнему ошибаюсь. По-прежнему не вижу того, что видела даже Сэм. И Нора. И Хоппер.

Все трое верили в Сандру. А я нет.

А если я поверю слепо, как Хоппер, как Нора – как Сэм? Слепота ли это, или они смотрели так, как я не умел? А если я пущу по ветру все резоны и здравый смысл – пускай глупо улетают с глаз долой, а я тем временем поверю в колдовство, в черную магию, в Сандру? Я сжег возвратные свечи, и в мою жизнь вернулась Сэм. Да, можно сказать, что это так совпало – едва они догорели, позвонила Синтия, – но если это не совпадение? А если черная магия пробудилась вновь и твердит, что она подлинна?

А если я на чистой вере прыгну в пропасть и приму за данность, что свет истины в моем расследовании несет не Инес Галло, но Сандра? А если Сандрина психика вовсе не шаталась? Да, она болела – и что с того? Она верила, что рак – очередной симптом проклятия дьявола. Почему бы и нет? Допустим, улики из «Гребня» – измаранная мальчишеская рубашка и звериные кости – ничего не доказывают, но они и не опровергают моих подозрений: Кордова практиковал черную магию вместе с горожанами, его ночное кино – не вымысел, но подлинные документальные хорроры, он использовал детей, дабы снять с дочери проклятие, а может даже, как намекал Паук, пересек черту и какой-то ребенок пострадал.

«Ради его безопасности Галло способна на все». Это я прочел на «Черной доске». Странное дело: от меня она решила его не защищать. Направила прямиком к нему.

Или нет?

Бекман предупреждал, что мне может повстречаться фигура на перекрестке жизни и смерти. «Это будет обманка, подмена, чтобы даровать свободу настоящему. Любимый персонаж Кордовы. Разум Кордовы вызывает его к жизни постоянно, что бы ни случилось».

И этим персонажем вполне мог быть человек в богадельне, неизвестный, подле которого я сидел.

Билл Смит.

Он мог оказаться кем угодно – любым грузным и кряжистым стариком, которому дряхлость и немота помешают осознать, что его выдают за Кордову. Вытатуированный штурвал – не решающее доказательство. Может, его нарисовали – или даже сама Галло вытатуировала во мраке ночи, пока отвлеклась сиделка. В «Усадьбе Эндерлин» нет охраны – с любым древним чужаком Галло вольна была поступать как заблагорассудится, и тот выступил бы правдоподобным дублером ее повелителя и господина – дабы даровать свободу настоящему.

Она хотела, чтобы Кордова освободился.

Может, Галло при Кордове – наемный палач, подкарауливает всякого, кто подбирается слишком близко, знает слишком много. Поджидала, пока я неловко вскарабкаюсь на последнюю плаху, дабы нацепить мне на голову джутовый мешок, а затем и петлю, безжалостно выбить опору у меня из-под ног, чтобы я, брыкаясь и задыхаясь, полетел назад к реальности, где, несомненно, и останусь.

«Я живу в реальном мире, – сухо заявила она. – И вы тоже».

Это был приказ, директива. Галло выдала мне инструкции, полагая, что я выполню их добровольно, поскольку я реалист, скептик, прагматик. И однако слова «реальный мир» она произнесла не без яда, будто не бывает пожизненного заключения прискорбнее.

«История Александры теперь навеки пребудет той, которую сочинила она, в которую она всегда верила. За пределами резонов, между раем и адом, между небом и землей, скорее легенда, чем обыкновенная жизнь, – жизнь, где суждено остаться всем прочим, включая и вас, мистер Макгрэт».

– Где поют русалки, – пробормотал в ответ я.

«Русалки». Отчего-то слово это насторожило Галло. А если она занервничала, это означало только одно: ей стало неуютно, потому что я слишком близко подобрался к подлинному Кордове.

Чтобы найти связь, мне понадобилась вся ночь, весь день и еще одна ночь. Я не спал. Спать не требовалось. Я восстанавливал украденные заметки, описывал всех наших очевидцев, все, что я пережил в «Гребне», каждый шепоток о Кордове, что до меня доносился.

И когда разглядел, сообразил, что всю дорогу искомое было у меня под самым носом.

Сторожка. Особняк. Озеро. Конюшня. Мастерская. Дозор. Трофейные. Пинкоя Негро. Кладбище. Миссис Пибоди. Лаборатория. 0. Перекресток.

Слово было намалевано над одним из тринадцати черных ходов в лабиринте «Гребня».

Пинкоя. Это же такая русалка.

«Несравненная красавица, пышная и чувственная, с длинными светлыми волосами, она восстает из морских глубин, – сообщала статья в «Википедии». – Наделяет богатствами или тягостной нищетой, и все смертные на суше живут, выполняя ее прихоти». Существо было замечено в одном-единственном месте на Земле – подле уединенного острова Чилоэ у побережья Южной Америки.

Ла Пинкоя – лишь одна из сонма мифических существ, населяющих земли и прибрежные воды острова, одиннадцать месяцев в году окутанного густым туманом и дождем. Унылый, неприветливый остров, один из самых отдаленных на планете, хранитель легендарной колдовской истории.

Я припомнил деталь, упомянутую Клео в «Чарах» при первой встрече, когда она изучала состав Сандриного заклятия черной кости.

«Я тут вижу темный песок и водоросли, – сказала Клео. – Видимо, она это собрала в каких-то экзотических краях».

Об острове Чилоэ сведений нашлось немного, но в блоге какого-то испанского туриста я наткнулся на другую зацепку.

Пуэрто-Монт.

Последний город континентального Чили – и затем страна сухим печеньем крошится на сотни островов. Блогер перебрался из Пуэрто-Монта в другой город, Паргуа, а оттуда паромом на Чилоэ. Не считая редких примитивных аэродромов, добраться до острова можно только морем.

Я помнил, что этот город мне недавно попадался, и после часа розысков нашел источник: «Охотник и природа», статья об исчезновении Рейчел Демпси в Непале – Рейчел Демпси, которая сыграла Ли в La douleur. Испарилась посреди охотничьей экспедиции, никаких следов не обнаружено, но ее спутниковый телефон включали в Сантьяго – короткий звонок в Пуэрто-Монт.

Я восстановил интервью Пег Мартин в Вашингтон-Сквер-парке. Помнится, она упоминала, что у Тео Кордовы был роман с женщиной на десять лет его старше, с женщиной по имени Рейчел, сыгравшей где-то у Кордовы.

Я сопоставил даты: весной 1993-го, когда Пег Мартин приезжала на пикник, Рейчел Демпси было двадцать семь. А Тео всего шестнадцать – одиннадцать лет разницы.

Ну что ж, близко. Видимо, Рейчел и Тео были вместе. Но чего именно Рейчел ждала от непальской экспедиции? Планировала исчезнуть с лица земли? Испариться без следа, а потом всплыть где-нибудь на острове и там… что? Воссоединиться в раю со своим возлюбленным Тео? Что там такое, на этом острове?

Архитектура уникальна. Palafitos, скромные хижины на шатких сваях, разноцветные – розовые, голубые, красные – походили на длинноногих водяных клопов, что роились вдоль берега – отнюдь не тропического и райского, но тернистого и серого, с острыми скалами и темной водой, пропитавшей пляж.

Я уже видел такие дома.

В «Подожди меня здесь», в оранжерее Райнхартов, в сарае Попкорна. Открытка на пробковой доске – там были точно такие дома. Хорошо, что мне хватило дальновидности снять открытку и прочесть анонимные три слова на обороте.

«Скоро ты приедешь».

Мало того. Церкви Чилоэ не походили ни на какие церкви мира – помесь культуры европейских иезуитов и исконных традиций коренного островного населения. Строгие, крытые дранкой, точно облезлой драконьей чешуей, острые шпили увенчаны тощими крестами. Их тоже ярко красили, как и palafitos, что, впрочем, приводило на ум не праздник, а зловещую бодрость клоунской физиономии.

Где-то я такое уже видел. Я перерывал бумажки на полу, пока не отыскал.

В статье «Вэнити фэйр» Сандрина соседка по общаге упоминала, что, когда Сандра уехала, ни слова не сказав, «остались только три фотографии» за комодом. В журнале приводились эти снимки – артефакты утраченной жизни Сандры, иллюминаторы в ее мир. Я тогда толком и не взглянул.

А теперь всмотрелся в первую фотографию, и от потрясения меня повело.

На снимке была маленькая мрачная церквушка. Не точная копия, но та же архитектура, что у церквей на острове.

На втором снимке – массивная черная скала на пляже, и над нею кружат чайки. В центре скалы мистическая дыра, будто Господь провертел ее пальцем, по озорству сотворив пустоту в мире. Скалу я не узнавал.

Но на третьем была стая черношейных лебедей – у одного на спине птенец. Черношейные лебеди, прочел я в «Википедии», обитают главным образом в Южной Америке, однако гнездятся и выводят птенцов лишь в немногочисленных областях, в том числе в южных районах Чили, куда входит и Чилоэ.

Сандра вполне могла побывать на острове. Видимо, оттуда и поляроидные снимки.

Я посмотрел вид со спутника в «Гугл Планета Земля». Часть центрального острова, Isla Grande, и почти все мелкие островки, веснушками рассыпанные вокруг по синему морю, скрылись за серебристыми облаками.

Значит, что получается? Все улики безмолвно вели меня сюда?

Галло так рьяно швартовала меня к «реальному миру», «обычной жизни», из кожи вон лезла, чтобы я не гнался больше за Кордовой – куда?

В голове гулко отдавались голоса – они предостерегали меня, и едва ли не громче всех вопил поседевший и постаревший алкоголик, репортер из бара в Найроби. Нависнув над стаканом, в заляпанной куртке хаки и штанах военного образца, он повествовал о судьбе трех журналистов, работавших над проклятым делом, делом без конца, ленточным червем.

Один свихнулся, бродил по улицам и бормотал какую-то чушь. Другой слинял и спустя неделю повесился в гостиничном номере в Момбасе. Третий просто испарился, бросил семью и должность в итальянской газете «Коррьере делла Сера».

«Она заразная, – бубнил этот мужик. – История. Бывает такое».

Я задумчиво откинулся в кресле. Септим, в недоумении отметил я, летал теперь, как никогда не летал прежде. Пьяно врезался в потолок и окна, в постер «Самурая», хлопал крыльями по стеклу в возбуждении – или в панике от того, что я задумал и куда собрался?

Ибо теперь я заметил, что судьба троих репортеров отчасти роднит их с актерами Кордовы – с теми, кто, уехав из «Гребня», так и не вернулся к обычной жизни, с теми, кого унесло на край света, о ком по сей день ни слуху ни духу. С теми, кто стал незрим и непостижим, ушел за пределы досягаемости.

И со мной сейчас происходило то же самое.

Так ведь? Я шел по их следам, сам себя посылал на край земли. Это побег или мне дарована свобода?

Я не узнаю, пока не увижу, есть ли там что – и что там есть.

118

Спустя четыре дня я сел на самолет до Сантьяго, а там пересел на другой, до Пуэрто-Монта.

Через аэропорт Эль Тепуаль я прошел к выдаче багажа, где кишмя кишели дети, обнимались семьи, висели таблички «INFORMACIN»[121] и «Прокат автомобилей». Отыскал свой армейский вещмешок, что одиноко лежал на багажной карусели, будто ждал меня много месяцев.

На такси я доехал до автовокзала и сел в первый же автобус до Паргуа. Автобус был набит битком – половину сидений заняли буйные пацаны в белых гольфах и хор, исполнявший мадригалы под руководством покрытого испариной дирижера, в любую минуту, похоже, готового уволиться. Рядом со мной села старуха, покосилась подозрительно, но потом задремала, и ее голова нежно тыкалась мне в плечо, как буек в морской зыби. Автобус наш, этого старого пожелтевшего зверя с намалеванными на боках грязными радугами, потрясло и покачало по улицам, меж баварских шале и людных кафе, а потом выплюнуло за город.

Паром на остров Чилоэ ходил каждые двадцать минут. Билет стоил доллар. По ветром взблтанному морю я отчалил в большой и громогласной группе туристов, столпившихся на верхней палубе. Какая-то итальянка все отмахивалась от собственных волос, летевших ей в лицо, а ее парень фотографировал. Заметил меня, с улыбкой спросил, не щелкну ли я их вдвоем. Щелкая, я поневоле размышлял, не настанет ли день, когда некто выследит их и покажет им мой портрет, как я показывал Сандрин.

Узнаете его? Он с вами говорил? Как он был одет? Как он держался? Вам не показалось, что он странный?

В одиночестве стоя у поручней, вдали я разглядел остров. Он прорисовывался, как женщина, что выступает из-за занавеса, неторопливо и расчетливо: темно-зеленые покатые холмы, мазки белой дымки вдоль берега, тусклые огни, мигающие сквозь зелень, телефонные столбы с путаницей проводов, убогонький пляж. С минуту подле парома, подле меня летела крупная черно-белая птица – качурка, что ли: ныряла к воде, взлетала, разок страшно прокричала нам что-то, а потом свернула на новом порыве ветра, и ее поглотило море.

Мы выгрузились в Чакао, обшарпанной деревушке запущенного вида – как любые места, откуда все вечно уезжают. Затем примерно в той же компании, что на пароме, я автобусом добрался до Кастро – самого большого городка на острове, – где заселился в гостиницу Unicornio Azul[122]. Проглядеть ее было невозможно: ярко-розовое здание на мокрой серой улице. Я читал, что гостиница оживленная, населена местными и туристами, путешествующими задешево, славится вкусной едой и беседами по-английски. Номер был обклеен поблекшими голубыми обоями, койка лишь чуточку больше объемистого телефонного справочника Сантьяго на тумбочке. Я принял душ, стоя подле унитаза (в ванной размером с телефонную будку), а затем, чисто побрившись, пошел вниз на поиски ресторана. Заказал кислый писко, местный напиток, как объяснила мне официантка, а когда она задержалась у столика и спросила, не австралиец ли я, предъявил ей статью из «Вэнити фэйр» и поинтересовался, не узнает ли она ненароком достопримечательности с фотографий.

От вопроса моего интрига сгустилась необычайно.

Не прошло и минуты, как два моих сотрапезника и бармен-голландец столпились вокруг стола, по-испански дискутируя о снимках – и, вероятно, обо мне. Заседание постановило, что церквушку никто не узнаёт, однако один местный – угрюмый темнокожий человечек, который, побуждаемый официанткой, приковылял к нам неуклюже, как бы намекая, что в воде ему попривычней, – заявил, что мальчонкой видел черную скалу с дыркой где-то у побережья к югу от Кикави. (Мужику было, необходимо отметить, сильно под восемьдесят.)

– Кикави? – переспросил я. – Как мне туда попасть?

Но мужик лишь выпятил подбородок, скривился так, будто я его оскорбил, и заковылял к своему столику.

Официантка покаянно склонилась ко мне:

– Chilote, местные, мы muy superticiosa насчет Кикави. Это на север. С час езды.

– Почему вы суеверны насчет Кикави?

– Туда приезжает человек.

– Какой человек?

Она расширила глаза, будто не знала, с чего тут и начать-то, а потом убежала.

– Вы, главное, на ночь глядя не ездите, – посоветовала она через плечо.

Бармен-голландец надоумил меня взять напрокат машину у его друга дальше по улице – тогда я попаду в Кикави до заката («до заката» было ключевым пунктом инструкций), и поэтому, не прошло и часа, я очутился за рулем зеленого внедорожника «судзуки-самурай» годов восьмидесятых и петлял по дороге без обочин, куда еле-еле втиснулись бы две машины разом. При мне был паспорт, все мои деньги, в долларах и чилийских песо, мобильник, перочинный ножик и компас Попкорна.

Я ехал, поглядывая на карту и компас, сообщавший, что двигаюсь я на северо-восток, и остров словно распадался вокруг меня. Покатые холмы, лошади галопируют по полям; я миновал беспризорную козью процессию и двух мальчишек, гнавших овцу. Перед глазами стоял брошенный номер в Unicornio Azul – он отпечатался в голове, как новенькая фотография с места преступления: на кровати расстегнутый армейский вещмешок, внутрь торопливо запихана одежда, во внутреннем кармане маршрут с «Экспедии», красная зубная щетка на краю раковины, тюбик «Колгейт тотал», не смятый моей рукой, и наконец, изгвазданное зеркало – последнее, что на памяти человеческой видело мой лик. Я вдруг занервничал: может, стоило оставить записку, сувенир для Сэм, маленькую подсказку – на всякий пожарный. Я отдал ей Септима, заверил Синтию, что уезжаю всего на несколько недель. Сэм знает: я вернусь.

И я вернусь.

Теперь «судзуки» карабкалась по холмам. Когда нам предстал особо крутой склон – дорожное покрытие давным-давно сдалось грязи и камням, – я включил полный привод и втопил педаль газа. На этом двигатель сдох. Я столкнул машину на обочину и зашагал пешком.

Словно по велению черной магии, мимо проехал мальчишка на грузовике, сдал назад, предложил подвезти. По-английски не говорил; по радио играл Род Стюарт. На окраине, по всей видимости, Кикави – на узенькой дороге в занозах темных домов, и все перекошены под уклон холма, будто судорожно уползают к океану у подножия, – мальчишка высадил меня и поехал дальше.

И впрямь уже темнело, и к тому же меня оплевывал мелкий дождик. Я свернул направо, на другую улицу, которая вывела меня в центр Кикави. Ничего особо зловещего – забегаловки рекламировали бесплатный интернет и пепси, перед продуктовой лавкой паслась могучая свинья. И однако в десять минут седьмого все витрины уже почернели, а на всех табличках в дверях значилось «CERRADO»[123]. Открыто было только некое кафе «Ромео», где за столиками горбились редкие посетители. Я добрался до пляжа, где в самом конце стояла хижина – кажется, бар; острая крыша горела огнями.

Я зашагал по песку, черному и жесткому, и волны наползали на берег слизняками. Я был один. Странно. Я промотал в голове последние сорок часов, от аэропорта Кеннеди в пять утра, почти двое суток назад, до сейчас: толпа вокруг постепенно редела, будто я забрел на вечеринку в самом разгаре, а теперь озираюсь и вижу, что остался из гостей последним.

Я добрался до хижины, задрал голову, прочел истертую ветрами вывеску над темной дверью и ахнул.

La Pincoya Negro. Черная русалка. Ровно эти слова были написаны над входом в подземный тоннель под «Гребнем». Если бы тогда вошел, попал бы сюда, что ли?

– Quiere barquito?[124]

Я обернулся. Поодаль, у воды, возле столба в песке, державшего на привязи трио побитых морем лодок, стоял щуплый старик. И больше ни души. Он зашагал ко мне, и я разглядел добродушную улыбку, лишенную пары-тройки зубов, забрызганные маслом закатанные штаны и клочья седых волос, обрывками морской хмари цеплявшиеся к загорелому скальпу.

Я развернул «Вэнити фэйр» и показал старику поляроидные снимки.

Он закивал, явно узнав церквушку, и сказал что-то непонятное – мне почудилось, «Buta Chauques. Isla Buta Chauques». А увидев скалу с дыркой, заулыбался:

– Si, si, si. La trampa de sirena.

И повторил еще раз, возбужденно дергая обветренными губами. Я про себя прикинул перевод. Ловушка на русалок? Ловушка русалок? В растерянности я кивнул, а он, приняв кивок за согласие, ухмыльнулся и кинулся к лодкам. Отвязал самую большую и поволок к воде.

– Нет! – крикнул я. – Вы не так поняли.

Но он с превеликой бодростью дергал лодку за нос, и мотор вгрызался в песок, будто она сопротивлялась.

– Да перестаньте вы! Maana![125]

Он пропустил это мимо ушей. По колено в воде наклонился и дернул тросик.

Я молча понаблюдал, а потом невольно обернулся туда, откуда пришел.

В конце дороги мерцали редкие огни – живой, мягкий свет. Меня внезапно одолело томление, будто позади этих темных домов яза поворотом отыщу Перри-стрит и свою прежнюю жизнь, все, что известно, что знакомо и любимо, – если, конечно, мне взбредет в голову пойти назад. Казалось, все это так близко и, однако, отступает – теплые комнаты, которые я уже миновал, исчезнувшие двери.

Старику удалось запустить мотор на холостом ходу, и теперь лодка испускала густую струю дыма, а сквозь грохот ветра по крышам лавок до меня доносился низкий рокот.

Я залез в лодку. На дне плескалось с дюйм воды, но старика это не насторожило. Устроившись подле мотора, он из кармана рубашки достал синюю кепку, низко натянул на лоб и, с откровенной гордостью разок мне кивнув, повел лодку прочь от берега.

Не прошло и двух минут, как я разглядел темно-зеленые необитаемые острова, что гигантскими китами вздымались слева. Я думал, нам туда, но старик плыл, минуя остров за островом, и наконец впереди не осталось ничего, ни единого пятнышка земли, вообще ничегошеньки – лишь бурливый черный океан и такое же опустелое небо.

– Долго еще? – крикнул я, обернувшись.

Но старик лишь воздел седую лапу и что-то пробормотал – слова тотчас проглотил ветер, который будто прошивал его грязную серую рубаху электрическими разрядами, обнажая тело, пожухшее, как старое дерево.

Может, он Харон, паромщик со Стикса. Перевозит умерших в загробный мир.

Я снова уставился вперед, неотвязно предчувствуя, как вот-вот появится нечто, неотвязно ужасаясь, что никогда не появится ничего. Мы плыли дальше – даже не знаю, долго ли. Я не мог разжать хватку на бортах, глянуть на часы, на компас – зыбь разыгралась, до костей пропитав меня океанскими брызгами, и волны сражались друг с другом, лупцуя лодку. Постепенно я смирился: мы будем так плыть бесконечно, пока не кончится бензин, а когда он кончится, мотор откашляется, точно усталый оперный певец, уходя со сцены, тогда я обернусь – и увижу, что исчез даже старик.

Но когда я обернулся, старик ежился подле мотора, с прищуром взирал куда-то влево, вел лодку к черно-зеленой громаде, растущей из горизонта, – у громады имелся узкий пляж, окаймленный зеленью, а за ним мускулистыми плечами из океана вздымались высоченные утесы. Старик улыбнулся, будто узнал старого друга, а ярдах в двадцати от берега вдруг отрубил мотор и выжидательно уставился на меня. Лодка скакала и раскачивалась; старик с улыбкой ткнул промасленным пальцем в воду, и я понял, что мне пора прыгать.

Я помотал головой:

– Чего?

Он лишь снова ткнул пальцем в воду, а когда я замахал рукой – мол, и думать забудьте, – лодку вздернула к небесам мощная волна. Не успев собраться с духом, я полетел вперед.

Я штопором ушел в ледяные волны. Всплыл, задыхаясь, захлебываясь морской водой, но ногами нащупал дно и сообразил, что тут мелко. Добрыкался до берега, с трудом выбрался и согнулся пополам, давясь. А затем в ужасе обернулся. Я ведь не заплатил старику и не договорился о том, как буду возвращаться.

Старик уже снова завел мотор и разворачивал лодку.

– Эй! – заорал я, но ветер снова стер мой голос. – Погодите! Вернитесь!

Он не посмотрел на меня, не услышал. Ссутулившись, набычившись против ветра, он помчался по воде, скрежеща мотором, и вскоре не осталось ничего, кроме черной крапинки посреди моря.

Я осмотрелся – света еле хватило. Вдалеке на пляже, там, где утесы бесцеремонно отпихивали песчаную полосу к воде, стояла огромная скала. С дыркой посередине.

Русалочья ловушка.

Я ошеломленно побрел туда, а затем разглядел, что гигантская стая чаек, чьи крики гасил океан, кишит не только вокруг скалы, но почти по всему берегу – пирует какими-то ошметками на камнях. Дождь зарядил сильнее, и я поспешно спрятался под кронами на кромке песка.

И заметил, что из песка выступает планка.

Доски, уложенные поверх земляной тропы, уводили прямиком в лес. Я глянул на компас – стрелка неколебимо указывала на восток, – ступил на дощатую тропу, и под моим весом она хлюпнула грязью. Я двинулся вперед, и на меня накатил спертый воздух, влажный и густой, но не только – еще головокружительный приход, будто я скольжу куда-то, лечу в нору, откуда нет спасения и незачем его искать. Переплетение спутанных ветвей так загустело, что от дождя остался только шорох, словно над головой перешептывается толпа. Я зашагал быстрее, потом побежал, потом кинулся сломя голову, и неровные доски били меня по ногам, а порой трескались надвое, и тогда я по колено проваливался в грязь. Не останавливаясь, я мчался мимо паукообразных папоротников и скачущих цветов, по пояс в древесных корнях, что лезли из земли по сторонам дорожки, словно рвались на свободу. Общество мне составляла лишь одинокая птица – она преследовала меня последним предостережением, трепыхалась, чирикала в кронах, а потом бросилась на меня, черными крылами задела щеку, пронзительно вскрикнула и вновь нырнула в темноту. Тропа пошла под уклон, все круче и круче, словно пыталась меня стряхнуть, но я не останавливался и летел так быстро, что вскоре уже не чуял земли под ногами.

Впереди стоял дом. Он угнездился среди деревьев и походил на дома с центрального острова – побитый ветрами, крытый дранкой, на ветру болталась треснувшая ставня. Ловя ртом воздух, я запрыгнул на крыльцо, ухватился за ржавую ручку и распахнул дверь.

Пустынная комната – аскетичная деревянная мебель, тусклый свет, на потолке крутится старый вентилятор.