Ночное кино Пессл Мариша

Снаружи я обернулся – у меня отнялся язык, – но он, блистая глазами, непреклонно воздвигся в дверях.

Я быстро зашагал по тротуару.

Свернув за угол, сам набрал номер секретарши Оливии. Та сняла трубку тотчас.

– Скотт Макгрэт. Это что за ерунда сейчас была?

– Прошу меня извинить, сэр. Я не понимаю, о чем вы…

– Кончайте. Что вы сказали консьержу?

Она помолчала – видимо, раздумывала, прикидываться ли дурочкой. Затем холодно, отрывисто произнесла:

– Миссис Дюпон предпочла бы, чтобы вы больше не общались ни с ней, ни с членами ее семьи.

– Мы с миссис Дюпон сотрудничаем.

– Уже нет. Впредь она не желает иметь никакого касательства к вашей деятельности.

Кипя, я повесил трубку, позвонил в управляющую компанию «Кампаниле» и спросил домашний номер Гарольда.

Номер не обслуживался.

105

Я вернулся на Перри-стрит и принялся методично обзванивать всех наших свидетелей.

Позвонил по номеру с визитки Ионы, «развлечения на мальчишниках», рассказавшей нам, что Сандра собиралась в Oubliette, и робот проинформировал меня, что ящик ее голосовой почты переполнен.

И даже спустя четыре дня ситуация не изменилась.

Позвонил Моргану Деволлю. Страницы из телефонного справочника у меня больше не было – ее забрали, когда ограбили кабинет, – но я узнал в справочной номер усадьбы Ливингстон, штат Нью-Йорк.

Там мне отвечали гудками «занято». Я звонил каждый час еще шесть часов. По-прежнему «занято».

Узнав от помощника директора «Уолдорф-Тауэрс» по административно-хозяйственной работе, что Гвадалупе Санчес в отеле больше не работает, я решил отыскать молодую рыжую медсестру, которая выскочила к нам из леса в «Брайарвуде». Я помнил, что зовут ее Женевьева Уилсон, – Морган Деволль говорил.

– Женевьева Уилсон три месяца стажировалась в центральной администрации, – объяснил мужчина из медсестринского отдела.

– А можно с ней поговорить?

– Ее стажирвка закончилась третьего ноября.

Три с лишним недели назад.

– А нет ли ее телефона? Домашнего адреса?

– У нас ничего не имеется.

Это что же, все я натворил? Я сошел с ума? Если окружающий мир изумляет тебя практически постоянно, если ты подозреваешь всех, от чужаков до родных и друзей, – это первичные симптомы безумия. И оба симптома наблюдались у меня в избытке. Ну а как иначе? Вымерли все – все очевидцы, все чужаки и зеваки, которые сталкивались с Сандрой. Беззвучно отступили, как туман, – я и не замечал, что погода проясняется, пока он не рассеялся вовсе. Собственно, то же самое случилось с неизвестным «Джоном» пять лет назад.

Или я все не так понял? Или они кинулись бежать, потерялись, укрылись на краю света – как Рейчел Демпси и бесчисленные актеры, которые работали и жили с Кордовой, – спасаясь от чего-то? Боялись его, Кордову, потому что говорили со мной о его дочери? Мои записи украдены – никаких следов того, что они поведали мне про Сандру. Показания их ныне остались только у меня в голове – и у Хоппера с Норой.

Но и эти двое исчезли.

То есть все осталось в голове только у меня.

Внезапно перепугавшись, что Нора и Хоппер испарятся, подобно прочим, я позвонил обоим, оставил сообщения, попросил перезвонить. Потом позвонил Синтии, внезапно захотев услышать голос Сэм, идиотически перепугавшись, что исчезла и она. Телефон переключился на голосовую почту. Я оставил лаконичное сообщение, натянул куртку и вышел из квартиры.

106

В гаснущем свете подъездная дорога Моргана Деволля совсем не походила на ту, что мы видели ночью, приехав сюда втроем, и я едва ее опознал. Припарковался на обочине, заглушил мотор, вылез.

И тотчас почуял дым.

Я зашагал по дороге. Нависшие ветви раздвинуты и переломлены пополам – словно здесь проехал большой грузовик. Запах гари сгущался. Я поднялся на холм и обозрел то, что за ним.

Развалюха Моргана Деволля сгорела дотла.

Я пошел к дому; от шока кружилась голова. Обе машины исчезли. Остался только обугленный кондиционер и половина треснувших качелей.

По моим догадкам, дом сгорел с неделю назад, а то и раньше, и отнюдь не случайно. Я бродил по пожарищу, ища улики, но опознал только почерневшую керамическую ванну, обгорелое основание мягкого кресла, да еще из руин тянулась рука пластмассовой куклы. Может, это достопамятная Лялька. Я свернул по высокой траве в дальний угол двора.

Бассейн остался, даже не совсем сдулся – только опрокинулся. Я его перевернул и на дне под коркой палой листвы разглядел здоровенное черное пятно.

Здесь Сандра прятала куклу, чтобы сработало заклятие в статуэтке левиафана. У меня даже горло перехватило. Эта черная отметина – как последнее доказательство: все, что мы узнали о Сандриной жизни и смерти, было по правде.

Кто поджег дом? А Морган и его семейство – они были внутри или давным-давно исчезли, как и все очевидцы?

Полчаса я бродил среди развалин и искал ответы, не веря и злясь на эту окончательность. Словно эти обгорелые руины – не просто дом Деволля, но вообще мое расследование. Ибо все исчезло, все тщетно, а я, последний, опоздал и теперь тралю эту муть, откапываю глубинную правду, которой больше нет.

Уже возвращаясь к машине, в высокой траве я заметил что-то маленькое и белое.

Сигаретные окурки.

Четыре штуки. Я подобрал один и на фильтре прочел микроскопические буквы, странный бренд. Голова пошла кругом; я поспешно собрал окурки и помчался по дороге.

«Мурад».

107

Бекман, облаченный в черные вельветовые брюки и синюю клетчатую рубаху, читал лекцию перед набитой аудиторией. Минимум триста студентов ловили каждое его слово.

– Фильм держит напряжение, как кожа в обтяжку, до финальных минут, – говорил Бекман, – когда Миллз узнает, что же запечатано в посылке «ФедЭкса» – отрубленная голова его жены. По сути дела, финал открыт, и нам остается лишь гадать, какова судьба несчастного детектива. Некогда он был так дерзок, так уверен в себе. А теперь лицом к лицу столкнулся с ужасами, за которыми гонялся. У него есть шанс самому обернуться ужасом. Будет Миллз свиреп или свободен? Чтобы узнать ответ, мы должны постичь моральную вселенную всей истории, все, что произошло до финала. Выживет ли Миллз?

Весьма наигранно Бекман развернулся на каблуках, поднял пульт – точно колдун волшебную палочку, – и на гигантском экране задвигался фрагмент из фильма. Последние минуты «Семи», Морган Фримен и Брэд Питт в ролях Сомерсета и Миллза, Кевин Спейси в роли Джона Доу на заднем сиденье патрульной машины.

Я снова постучал в окошко, и на сей раз Бекман услышал, от неожиданности вздрогнул, глянул на студентов и засеменил ко мне.

– Макгрэт, ты сбрендил? – прошептал он, на щелочку приоткрыв дверь.

– Надо поговорить.

– Ты слепой? Я занят.

– Это срочно.

Его темные глаза замигали за очками. Он глянул через плечо. Студенты завороженно смотрели на экран; Бекман шмыгнул в коридор и беззвучно притворил за собой дверь.

– Ты что творишь – ты же знаешь, я ненавижу, когда меня перебивают на лекции. Есть такая, знаешь ли, мелочь, называется творческий полет…

– Как зовут твоих котов?

– Что ты сказал?

– Твои коты, коты твои паскудные. Как их зовут?

Какая-то студентка, проходя мимо, опасливо на меня покосилась.

– Моих паскудных котов? – переспросил Бекман, пылая очами. – Вот почему ты никогда мне не нравился, Макгрэт. Ты не просто капризный грубиян – ты даже не можешь выучить котов, которым тебя раз пятнадцать представляли. Можно подумать, это ниже твоего достоинства. – Он открыл рот, планируя снова мне попенять, но, видимо, заметил, что меня лихорадит, и лишь поправил очки на носу. – Полные имена или прозвища?

– Полные имена. Начни с того, про которого недавно рассказывал. Что-то насчет турецких сигарет «Мурад».

Бекман откашлялся.

– Сигареты Мурад. Борис, Бандитский Сын. Одноглазый Понтиак. Кадр Любопытный Том. Не Знают Что. Стейк Тартар. – Он поиграл бровями. – Это сколько уже?

– Шесть. – Я записывал.

– Злой Король. Фил Люмен. И последний, коему место среди первых, Тень. Все. Наслаждайся. – И, поведя рукой, как матадор, он шагнул к двери.

– Это у нас что – фирменные фишки Кордовы?

Он вздохнул:

– Макгрэт, я же сто раз объяснял…

– Как именно это работает? Где они появляются?

Он прикрыл глаза.

– Минимум одна или две, иногда целых пять фишек – личных подписей, если угодно, – возникают без предупреждения, как давно потерянные родственники или сочельник, в каждой истории Кордовы, какова она ни есть. Естественно, вокруг них всякий раз большая драма. – Он сощурился, посмотрел, как я корябаю на бумажке. – А что, вообще, случилось?

Я предъявил ему сигаретные окурки. Бекман нахмурился, осмотрел один и, видимо прочтя бренд на фильтре, испуганно уставился на меня:

– Господи всемогущий, где ты нашел?..

– За городом. На пожарище.

– Но их не существует – они есть только в фильмах Кордовы.

– Где я и нахожусь.

– Чего?

– Мне кажется, я внутри фильма Кордовы. В очередной его истории. И она еще не закончилась.

– Что ты несё?..

– Он меня подставил. Кордова. Может, и Александра тоже. Я не знаю как и почему. Я только знаю, что расследовал обстоятельства ее смерти, и все, с кем я говорил, все, кто с ней столкнулся, – все исчезли. Этот человек любит играть с реальностью – манипулирует актерами, доводит их до грани. А теперь то же самое делает со мной.

Челюсть у Бекмана отвисла, глаза потрясенно распахнулись. Похоже, он лишился восприимчивости и впал в состояние фуги.

– Объясни про сигареты, – сказал я.

Он перевел дух:

– Макгрэт, это очень нехорошо.

– А поточнее не выйдет?

– Я же говорил: оставь его в поко…

– Сигареты!

Он постарался взять себя в руки:

– Если ты первый персонаж, который появляется в сцене после того, как курили сигареты «Мурад», значит ты меченый, Макгрэт. Ты приговорен. Обречен.

– Но есть же какой-то выход…

– Нету. – Он изогнул бровь. – Есть крохотный шанс, что ты выживешь, – для этого тебе надо на чистой вере прыгнуть в пропасть, но это как прыгать с небоскреба на небоскреб. В итоге ты почти всегда расплескан по тротуару, либо мертв, либо в мучительном аду, рвешься из кокона, как Ли в La douleur.

Я записал.

– Борис, Бандитский Сын?

– Давний каскадер Кордовы. Полное имя – Борис Драгомиров. Миниатюрный такой, но мускулистый русский. Отец на родине был известным бандитом, звали его просто Фингал. Успешно сбегал из любой тюрьмы и единственного сына Бориса обучил всем своим методам. Кордова снимает Бориса в каждом фильме. Борис делает всю грязную работу – мошенничество, побои, взломы с проникновением, автокатастрофы, прыжки с обрывов. Крупнейшая роль – шантажист в «Щели в окне», сидит за окошком в исповедальне и до смерти пугает Джинли. Бегает, как разогнанный «мазерати», и всегда может убежать от чего угодно.

Я мигом сообразил.

– Я за ним гнался, – сказал я. – Я с ним разговаривал.

– Ты разговаривал с Борисом, Бандитским Сыном?

Я вкратце объяснил, как он влез ко мне в квартиру, слинял через весь Вест-Сайд на пирс, прикинулся престарелым педерастом и в мгновение ока исчез.

– Макгрэт, как ты мог прохлопать? Это же Похотливый Хрыч, его легендарный кунштюк.

– А Одноглазый «Понтиак»?

Бекман задумчиво переплел пальцы:

– Всегда есть темный «понтиак», черный, синий или темно-бордовый, с одной горящей фарой. Предмет или человек, которого он ею освещает, будет уничтожен.

Хоппер утверждал, что видел такую машину на стоянке мотеля, пока они с Норой ждали моего возвращения из «Гребня». Я это пометил, а Бекман заглянул в мои записи.

– Ты видел Одноглазый «Понтиак»?! – вскричал он. – Не говори мне, что ты был под фа…

– Я не был. И видел его не я. Кадр Любопытный Том?

Бекман в нервном негодовании захлопал ресницами:

– Фирменный кадр Кордовы. Как и вид из багажника у Тарантино, Любопытный Том – кадр без склеек, где человек не знает, что за ним пристально следят. В кадре всегда есть отдернутая занавеска, жалюзи, грязное окно автомобиля или приоткрытая дверь.

Я поразмыслил, но никаких обстоятельств моего расследования это не проясняло.

– Не Знают Что? – продолжал я.

Бекман пожал плечами:

– Прихвостень, правая рука, представитель, шестерка. Появляется, когда не желает появляться босс, невозмутимо и бездумно выполняет указания, тем самым напуская на мир темную злую силу. Это, само собой, библейская цитата, из Луки, глава двадцать три: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают».

Я поворочал мозгами, а затем меня осенило. Так очевидно, что я чуть не рассмеялся вслух. И записал имя.

– Тео Кордова? – переспросил Бекман, читая у меня через плечо. – На что тебе сдался Тео Кордова?

– Он за мной следил.

– Сын Кордовы? С чего ты взял, что это он?

– Трех пальцев на левой руке не хватает.

Бекман содрогнулся:

– Да, верно. Тео всегда был странным, молчаливым юношей. Затравлен отцом, годами умирает от любви к женщине старше его.

Я нацарапал и это.

– Стейк Тартар?

Бекман энергично облизнулся:

– В каждом фильме кто-нибудь, зачастую статист, сидит и жует мелко нарезанное сырое мясо. Так вот. Первый, кто после этой недожаренной трапезы появляется в кадре средним или крупным планом, – он что? Правильно, гнилой. Он втайне – обычно за кадром – стал предателем, продался, перебежал, дезертировал, ему больше нельзя доверять. Так Кордова напоминает нам о нашем вездесущем внутреннем каннибале – о том, что в конечном итоге все мы – прожорливые твари и станем удовлетворять свои самые чудовищные желания, если настанет подходящий момент. Говорят, это его любимое блюдо.

Я не припоминал, чтобы поблизости кто-нибудь так питался, поэтому нарисовал вопросительный знак.

– Злой Король?

– Злой Король, – церемонно возвестил Бекман, покашляв. – Злодей. Воплощение вселенского ужаса, как мифического, так и реального. Может изображать раскаяние или выглядеть совершенно невинным. Как правило, обладает большой властью. Чем умнее и коварнее Злой Король, тем страшнее и великолепнее буря, которую он творит.

Тут все просто. Кордова.

– Фил Люмен?

Бекман кивнул:

– Мелкая деталь. Компания «Фил Люмен» – производитель всех источников света в фильмах Кордовы. Уличные, налобные и переносные фонари, лампочки, стробоскопы, лава-лампы – все выпускаются компанией «Фил Люмен», что на латыни означает «любовь к свету». Временами имя выкликают в аэропортах или в репродукторах универмагов. «Мистер Фил Люмен, пожалуйста, подойдите к терминалу Б „Юнайтед Эйрлайнз“».

Вроде я ничего подобного не слышал – впрочем, вряд ли бы заметил.

– Тень?

Бекман помолчал, грустно улыбнулся:

– Это моя любимая. Тень – то, за чем люди охотятся всю историю. Или она ходит по пятам за героем и ни в какую от него не отстает. Могущественная сила, она истязает и чарует. Ведет в ад или в рай. Она – пустота внутри, которую ничем не заполнить. Все, чего не пощупать и не удержать, столь эфемерное и мучительное, что перехватывает дыхание. Возможно, ты даже мельком ее увидишь. Потом она исчезнет, однако образ пребудет с тобой. Ты запомнишь его до конца своих дней. Тень – то, что тебя страшит, и то, чего ты парадоксальным образом ищешь. Без наших теней мы ничто. Они придают контраста нашему бледному ослепительному миру. Благодаря им мы видим то, что прямо перед нами. Но они томят нас до самой нашей смерти.

Это Сандра. Бекман безупречно описал мою встречу с ней у водохранилища. Он посмотрел, как я пишу, и его черные глаза-бусины скакнули от ее имени к моему лицу.

– Что еще? – спросил я.

– Что еще – где?

– Мышление Кордовы. Его сюжеты.

После паузы Бекман задумчиво пожал плечами:

– Я знаю, что эти константы неизменно нарывают у него в мозгу. Других мне вычислить не удалось. Все прочее, как говорится, не история, не люблю эту максиму, а революция. Постоянный бунт. Преображение. Вращение. Ой батюшки, – вскинулся он. Его осенило. – Еще одно, Макгрэт.

– Так?

– Зачастую на каком-то этапе нарратива герой сталкивается с персонажем, который воплощает жизнь и смерть. Он или она сидит на пересечении жизни и смерти, в начале одного и конце другого. – Бекман глотнул воздуху, ткнул в меня пальцем. – Это будет обманка, подмена, чтобы даровать свободу настоящему. Любимый персонаж Кордовы. Разум Кордовы вызывает его к жизни постоянно, что бы ни случилось, понимаешь меня?

Я не очень-то понимал, но поспешно записал.

– А финалы?

– Финалы? – вздрогнул Бекман.

– Чем все заканчивается-то?

Он нервно потер подбородок – так распереживался, что заговорил не сразу:

– Ты знаешь не хуже меня. Финалы его – сейсмические толчки для души. После его финальных реплик не спишь, мучаешься сутками и потом всю жизнь. С Кордовой никогда не угадаешь. Иногда в финале надежда и спасение, точно крошечный бело-зеленый бутончик новорожденного цветка. Или одно лишь опустошение, обугленное поле боя, усеянное оторванными ногами и языками.

Я сделал пометку – изнутри исподтишка подкатывала волна ужаса – и сунул листок в карман.

– Спасибо тебе, – сказал я Бекману. Того вдруг обуяли размышления, и говорить ему расхотелось. – Я все объясню, когда будет больше времени, – прибавил я и зашагал прочь.

– Макгрэт.

Я остановился, обернулся. Бекман смотрел на меня.

– На тот маловероятный случай, если ты в самом деле оказался в этом феноменальном, весьма завидном положении и правда умудрился провалиться в историю Кордовы, я должен напоследок дать тебе совет.

Я молча ждал.

– Будь хорошим парнем, – сказал он.

– Как я узнаю, что я хороший парень?

Он ткнул в меня пальцем и кивнул:

– Очень мудрый вопрос. Ты не знаешь. Большинство плохих парней считают, что они хорошие. Но есть кое-какие означающие. Ты несчастен. Тебя ненавидят. Ты шарахаешься во тьме, одинокий и смятенный. Ты толком не постигаешь подлинной природы вещей до самой последней минуты – да и тогда лишь в том случае, если тебе хватит упорства и безумия пойти до самого что ни на есть конца. Но главное – и это критично, – ты действуешь, не думая о себе. То, что тобою движет, вообще не имеет касательства к твоему эго. Ты действуешь во имя справедливости. Или милосердия. Или любви. Это большие, весьма героические качества, и тащить их на своих плечах под силу только хорошим. И еще ты умеешь слушать и выслушать.

Он снова облизнулся и нахмурил брови:

– Если ты хороший парень, ты можешь и выжить, Макгрэт. Но разумеется, с Кордовой нет никаких гарантий.

– Я понимаю.

– Удачи тебе, – сказал он, стремительно развернулся и, не глядя на меня, исчез в аудитории.

108

Следующие одиннадцать дней я дежурил на Восточной Семьдесят первой у таунхауса, куда залезал Хоппер. Приходил, естественно, домой беспокойно поспать, но под парадной дверью вдоль порога незаметно натягивал ниточку, прилеплял ее микроскопической капелькой пластилина – так я узнаю, заходил ли кто, пока меня не было.

Но ниточку не трогали.

За истину я признавал одно: каким-то образом меня мастерски подставили, и началось это, судя по всему, с явления Сандры у водохранилища. Зачем, как именно это все спланировано и воплощено, правду ли говорили наши очевидцы, что реально, что нет – этого я уже не понимал. Реально ли событие, если испарились все улики? Возможна ли категорическая истина, если она обитает исключительно у тебя в голове, бок о бок с грезами?

В жизни и искусстве Кордова перемешивал фантазию с реальностью и теперь, похоже, блистательно – и к великому моему прискорбию – спаивал меня своим типическим коктейлем из правды и вымысла. Возможно, тем самым он подчеркивал не только свое превосходство – внушая, что маску с него не сорвать, что я никогда в жизни его не поймаю, – но и тот факт, что порою величайшая истина о семье, о человеческой жизни и есть фантазия и лишь недалекий разум жаждет аккуратно отделить одно от другого.

После моего вторжения на лекцию Бекмана мне с разницей в несколько часов перезвонили и Хоппер, и Нора: оба в тревоге спрашивали, все ли у меня хорошо. Значит, эти двое не исчезли, в отличие от прочих, – они попросту деловито погружались в свою жизнь. Нора репетировала первый монолог Аль Пачино из «Гленгарри Глен Росс» – собиралась читать его на пробах «Гамлетты» в Блошином театре. Разговор с Хоппером получился натянутый, хоть и любезный: с одной стороны, нас постоянно прерывали те, кто ему звонил, с другой – он ведь так и не простил мне решения и дальше раскапывать истину о Сандре. Оба спросили, продолжаю ли я расследование, но мне почудилось, что оба не желали знать ответ. Александра Кордова уплыла в их прошлое, обернулась прекрасным сумеречным днем, который они предпочитали вспоминать в грамотно подобранном освещении, под берущую за душу музыкальную тему, – они не хотели знать новых подробностей, рискующих запятнать этот образ. Я распрощался с обоими, ни словом не обмолвившись ни об исчезновении всех очевидцев, ни о сигаретах «Мурад», ни о фирменных киношных приемах Кордовы, что усеивали наше реальное расследование.

Впрочем, одна ключевая фигура осталась-таки на месте.

Я зашел в «Чары», без приглашения нырнул под черную портьеру в заднюю комнату, ожидая, что какой-нибудь незнакомец за круглым столом сейчас поведает мне, что Клео переехала в Луизианскую дельту.

Но к моему потрясению – и облегчению, – за столом сидела Клео. Мое появление ее удивило, и, обменявшись с нею парой-тройкой неловких любезностей – в том числе спросив, знает ли она Кордову («Режиссер такой? Нет», – ответила она, явно растерявшись) и ела ли когда-нибудь стейк тартар («Я веган», – сухо объявила она), а также проверив, не «Фил Люмен» ли выпустил красную лампочку в люстре над столом (нет, ее выпустила «Дженерал Электрик»), – я поблагодарил ее и поспешно ушел, одержимо проигрывая в голове последнюю нашу встречу, когда Клео показала мне, как сама по себе двигается тень левиафана.

Это было взаправду.

Это не объяснишь передозом дурьего зелья. То был намек на подлинность черной магии, незримых темных трещин, что прорезают наш обыкновенный мир.

Ведь так? Я раздумывал об этом дни напролет, а потом наконец раздался долгожданный звонок.

– Макгрэт. Шерон Фальконе.

По голосу чувствовалось, как ей неловко. Похоже, об окровавленной рубашке и костях она не сообщит мне ничего утешительного.

– Нам удалось посмотреть то, что ты принес.

– И?..

– Ничего.

Она помолчала – видимо, уловила, что новости меня подкосили.

– В образце нет крови – ни животной, никакой. Нашли следы глюкозы, мальтозы, какие-то олигосахариды.

– Это что такое?

– Кукурузный сироп. Скажем, на рубашку пролили газировку – баночную или бутылочную. А потом это все так хранилось, что затвердело. Но образец уже разложился – не поймешь.

– И нет никаких шансов, что это человеческая кровь?

– Никаких.

Я зажмурился. Кукурузный сироп.

– А кости? – спросил я.

– Связали с семейством Ursidae – скорее всего, Ursus Americanus.

– Это кто?

– Черный медведь. Вероятно, ступня медвежонка.

Черный медведь.

– Тебе пора в отпуск, – сказала Шерон. – Вали отсюда на пару недель. Этот город мозги перекашивает. Тут как со всеми ядовитыми любовями. Надо передохнуть, а потом опять, за новой дозой боли и мук.

Сказать мне было нечего. Да не может такого быть. Я же был уверен – убежден, что на съемочных площадках творилось подлинное человеческое страдание. Не может быть, что все закончится так.

– Ты там жив? – спросила Шерон.

– Прости, что тебя дернул, – выдавил я.

Она откашлялась.

– Давай-ка переключайся. Уверяю тебя, я понимаю, как это все цепляет, как ничего нет важнее, только бы найти тайную дверку в подземный бункер, где за решеткой сидит правда. Но порой никакой правды там нет. Даже если ты ее чуешь и слышишь. Или туда больше нет пути. Все заросло. Камни сдвинулись. Шахты обрушились. Человеку никак не проникнуть, никакой динамит на свете не возьмет этот завал. И тогда ты плюешь. И переключаешься.

Тут у Шерон заблеял телефон – она, впрочем, не обратила внимания.

– Темная сторона жизни имеет свойство настигать нас и так. Кончай за ней гоняться.

– Спасибо тебе, Шерон. Спасибо за все.

– Да ладно. Всё, ноги в руки и вали на пляж. Подругу себе заведи, загар, хоть что-нибудь, ага?

– Конечно.

– Держись.

– И ты.