Ночное кино Пессл Мариша

Красная стрелка рехнулась и крутилась влево как ненормальная.

Я потряс компас, но стрелка все вертелась, наматывала круг за кругом.

Мозг с этим поворотом сюжета не справился, так что я кинул компас в карман и, стараясь позабыть, что вообще смотрел на чокнутую железяку, зашагал по тоннелю.

* * *

Не знаю, сколько я шел.

Я отчетливо чуял, что не один.

От этой уверенности леденели кости: подле меня нечто живое, я вот-вот вмажусь в него лбом. Но снова и снова я совал в темноту мигающую спичку, ожидая увидеть лицо, очи зверя, и лишь темнота простиралась позади и впереди меня.

С каждым шагом громче в голове звучал вкрадчивый голос Паука, словно в тот день во «Взломанной двери» говорил он не о себе, не о своей тайне, но о будущем, о моем будущем, об этом походе. «По сей день помню, как шлепали ее босые ножки, как тихо и чисто они ступали подле меня по земле».

Это ли слышал я, это ли чувствовал? Сандру?

Я прислушивался – ничего, только моя поступь.

Затем голос Паука ослаб, а разум опустел, как грязная школьная доска в потеках полустертых мыслей.

Здесь шла Александра.

И Кордова. Он ходил здесь всякий раз, отыскав нового ребенка, отправлялся торговаться с дьяволом. Только бы спасти дочь.

С густой влажностью и грязью мешался сильный запах металла. Однажды я различил далекий рокот, будто наверху, в поместье, прогрохотали копыта – в панике разбегались звери. Я коснулся скользких камней, и по пальцам потекла теплая вода. Стена, кажется, вибрировала. С потолка посыпались камешки, застучали по земле. Но потом шум утих, опять воцарилось беззвучие, а я лишь спрашивал себя, не страх ли мой, жаждая хоть какой перемены, вызвал этот грохот из ничего.

Я брел и брел, и мозг болтался в черепе, словно таял. В припадке ужаса я заметил, что обливаюсь потом, будто снова очутился в оранжерее, будто так и не спасся оттуда, так и не выбрался из-под кровавых огней. И однако меня колотил озноб, а слабенький огонек в руке являл взору предсказуемую картину: предо мной бесконечно разворачивался черный тоннель.

Едва я смирился, едва понял, что вполне могу здесь и умереть, наступил конец.

Впереди к потолку прорастала гнутая ржавая лестница.

Я остановился – только вой мощного ветра донесся до меня. Я взялся за перекладину и полез – руки-ноги ослабели, будто набитые песком. На вершине лестницы я нащупал деревянный люк – видимо, такой же, как в сторожке. Я отодвинул запоры, налег плечом и открыл.

Я очутился в густом березняке – весь мир в бритвенно-четком фокусе. Я различал всякий листик и прутик, всякий камешек и травинку, омытые лунной зеленью. Должно быть, побочный эффект подземной черноты: глаза мои, в восторге оттого, что им напоследок разрешили видеть, старались вовсю.

Я вылез из люка.

* * *

И зашагал по ухабистой дороге, заприметив красную бечевку, что танцевала на ветру, привязанная к нависшей ветви.

Впереди возник мост. Чертов мост.

От одной этой мысли из легких будто вышел весь воздух.

Вокруг никого. Я один. Ветер гневно завывал и так дергал за полы пальто, будто меня оттаскивала целая толпа.

Мост был арочный, из темно-серого камня. Вся конструкция тщательно сработана, каждый камень уложен рукой мастера – изящная дуга взметалась и ныряла к дальнему берегу глубокого оврага, где, как выяснилось вблизи, ярилась ледяная черная река. Вода не текла привольно, но натыкалась на валуны и переваливала через них комьями, как смола. И однако уши мои наполнял обычный речной рокот.

Или это ветер?

Мост был длинный и заканчивался в рощице напротив.

Александра пробежала его до конца.

Первая человеческая душа, что его пересекла.

Я шагнул на нижний камень. Бояться нечего. Проклятие снято. Дьявол получил, что хотел. Сандру. И все же я обернулся, вгляделся в древесные скелеты, проверил, нет ли там кого, не последовала ли за мною Сэм, решив, что на сей раз тролли похитили меня.

На полпути накатило головокружение. Мост неуловимо вздымался под ногами – я видел бесконечные дали, глядел с вышины поверх крон огромного леса, что раскинулся на многие мили и полоумным морем волновался на ветру. Среди деревьев торчала крыша с черными шпилями – далеко-далеко.

Замутило, все поплыло, и пришлось отвести взгляд, впериться глазами в конец моста.

А там что-то было.

Я весь окоченел. Было оно лишь наполовину человеком. Чем оно было еще, я не понял. Высокое, футов семь или восемь, с длиннющими руками и круглым широким лицом – кондовым, будто из древесной коры. Я видел глаза – круглые красные глаза, точно две огненные дыры в земле, – и шипастый рот.

Глюки, точно. Или я сплю. Или в коме. Или умер.

Что за чертовщина? Надо же, как непрочен здравый рассудок.

Я подождал, пока глаза сообщат мне, что видение мое – иллюзия, что меня дурят березы, морочат тени, скучившиеся поперек моста, будто отрубленные. Я сунул руку в карман за ножиком и сообразил, что сжимаю компас Попкорна.

Как это он опять пробрался мне в ладонь? Красная стрелка перестала психовать и указывала прямо вперед.

Ветер снова закатил визгливую истерику. Я поморгал, присмотрелся и в ошеломлении обнаружил, что эта тварь на другом берегу мне отнюдь не примерещилась. Она попятилась, вращая костлявыми руками, точно в незримом водовороте, и растворилась среди деревьев.

«Уйди с моста!» – заорало что-то у меня в голове. Я рванул под уклон, оскальзываясь на листве, облепившей камни, вслепую спрыгнул на берег и по тропинке выбежал на круглую поляну.

Никого.

Непонятное видение где-то притаилось. Здесь и отправляли ритуалы, здесь Кордова и причастился. Первый же шаг так сбил мне гироскоп, что я рухнул и уставился в ночное небо – совершенно гладкое, будто меж деревьев разлили черные чернила. Да что со мной такое? Руки и ноги как будто истаивали.

Я с трудом сел. Сидел я не в грязи, а в мелком черном порошке, блестевшем минеральной пылью; поблизости валялось обугленное полено. Я пощупал – удивительное дело: вроде обыкновенные останки костра, но полено тяжелое, будто железное, и поднять его я не смог.

Под ним застрял клочок белой ткани. Как будто от девчачьей блузки.

Я вытащил эту тряпочку, но ветер выдрал ее у меня из рук, одиноким белым листиком погнал по поляне и запрятал среди деревьев. Я заковылял следом. А увидев, куда она убежала, что засосало ее в свои глубины, замер в ужасе, не в силах отвести глаз.

Канава, набитая детскими пожитками.

Футах в пятнадцати подо мной кучами лежали вещи, и я различал все до единой: крошечные туфельки и футболочки, куклы-голыши и поезда, маечки и кроссовки – все распалось, все вымокло, кое-что почернело, будто горело. Сюда Кордова сбрасывал свои украденные находки, которые никак не удавалось обменять на Сандру. Я все видел очень отчетливо, и ясность обжигала мне глаза – его мания, его отчаяние, его готовность зачернить свою душу до последнего тайного уголка, лишь бы дочь выжила.

Тут я с изумлением заметил, что валяюсь лицом в грязи.

Долго я тут лежу? Часы? Дни?

Я приподнял голову – в голове бил молот. Темная земля и тощие деревья пьяно качнулись прочь.

Я был не один.

Поодаль, окружив меня, стояли черные фигуры в мантиях – безмолвные, объятые тьмою, будто и сами выросли из теней. Одна фигура в черном плаще с капюшоном заскользила меж деревьев, к ней пристроилась другая. Затем третья.

Они наступали. Я с трудом поднялся.

– Стойте где стоите, – сказал я. – Даже не думайте подходить.

Это я ору? Голос доносился будто за многие мили. Я пошарил в кармане. Нож исчез.

Под капюшонами безликие, двигались они стремительно, ненормально. Я почувствовал, как меня хватают и тащат назад.

Ночное небо, затем мешок на голове, запах земли и пота, а пальто в елочку – да нет, это мой рюкзак – отняли, заломили мне руки, будто вырвать хотели. Я услышал чьи-то душераздирающие крики. Они не умолкали, меня вздернуло в воздух, и тогда я понял, что кричу сам.

* * *

Открыв глаза, я узрел только мотылька.

Маленький белесый мотылек в тусклом свете. Видимо, помятый. Одно крыло не складывается на спине как положено. Перед моим носом он карабкался по темной стене. Взбирался по дереву и падал, снова лез и падал снова. Встопорщив крылышки, двинулся ко мне. Голова мохнатая, ноги бурые, машет усиками в явной панике. Почуяв, что я живой и большой, мотылек свернул прочь.

Холодно. Ниже нуля. Руки занемели.

Куда это меня занесло? Я лечу. На лице сквозняк – меня треплет ветер, а я кручусь, увертываясь от сгустка черных туч, атмосферных частиц, и лицо мне осыпает град, и пыль, и колючие снежинки. В ушах пронзительно, болезненно звенит – словно мозг прошивает длиннющая игла.

Я попытался сесть, но грохнулся головой.

Пощупал. Гладкое дерево.

Я внутри какой-то капсулы, что крутится и переворачивается, вибрируя на большой скорости. Но это просто сон. Я отмахнулся от своего страха. Вытянул ноги – я по-прежнему в ботинках, – и они нашарили другую стенку. Я в домике, в космическом корабле – он тесен, но на пару футов шире меня.

Я открыл глаза, поморгал, но смотреть было не на что – я словно завис в вышине над землей, меж атмосферой и космосом. Звон в ушах прекратился.

Не о чем тревожиться – в итоге я проснусь. Для того и нужны грезы – чтобы проснуться, вздохнуть от облегчения, изумиться, как легко обманывается разум. Сбитые простыни, в окно струится солнечный свет. Но в таком случае куда торопиться? Если сон рожден подсознательными страхами и желаниями, отчего не побыть в нем подольше, не проплыть в космосе подальше, не исследовать этот сон, не обыскать его, не познать его законы, свойства, не выяснить, чего же я так боюсь.

Я слегка развел руки, пощупал.

Ага. То же, что сверху и снизу. Гроб. Я в гробу.

Я открыл глаза. И в припадке ужаса понял, что это не сон.

Я не могу проснуться. Я и так не сплю.

Белесый мотылек умудрился забраться на потолок и теперь ползал кругами, тоже, видимо, сообразив, что он в ловушке и ползти решительно некуда.

Я заорал, кулаками замолотил в стенки, забился и забрыкался.

Все равно что в земляную яму орать.

Господи, нет, пожалуйста, нет. Не может такого быть. Не может быть, что это по-настоящему.

Ну конечно. Мне положено знать, где я нахожусь. Видеть. Воздух есть, я не умру еще многие дни, а то и недели, я буду сопротивляться, бороться с неизбежным и трезво размышлять обо всем, чего лишен.

Я попытался вспомнить, где был только что, и мозг забуксовал. Впечатление такое, будто я пролетел многие мили. Руки ноют, точно я в гребной шлюпке пересек океан. Значит, может, это все-таки сон – во сне всегда слои во множестве, и скользкие отступления, и финалы финалов, и никак не найти опоры, не за что зацепиться.

Я пошарил руками вокруг.

Странный какой-то гроб. Кажется, у него больше четырех граней. Я завертелся на спине, отталкиваясь каблуками, и пересчитал стенки. Но точки отсчета не было, и, насчитав двенадцать, я уверился, что описал не один круг.

Я согнулся, отцепил шнурки с крючков и содрал с ноги правый ботинок. Перевернулся на живот, нащупал угол, поставил ботинок и снова закрутился на полу против часовой стрелки, щупая стены.

Одна. Две.

Так я и крутился, словно пойманный зверь, что обнюхивает границы клетки.

Три. Четыре. Пять. Шесть.

А вот и ботинок. Шесть сторон.

Шестиугольник.

Меня свело судорогой ужаса. У этого ужаса имелись морда и лапы – исполинская тварь, покрытая черной резиной, с костистым хребтом. Ужас сидел подле меня, ждал, когда я оставлю надежду, предвкушал, как будет мною пировать. Я заметался, заколотил ногами, застучал головой, во всю глотку призывая на помощь – кого-нибудь, хоть кого, – но поскольку ответа не последовало, а в мозгу опять пронзительно зазвенело, будто в черепе праздно рикошетила пуля, которой не хватало сил выбраться наружу, я распластался, хрипя, в своем шестиугольном гробу.

Я зажмурился – пусть страх захлестнет меня. Я омоюсь им, приму его, изопью до дна, он накроет меня с головой, лишится силы потрясать и пугать – и тогда я смогу подумать.

Перед глазами просеивались картинки. Явилась Сэм – играет в классики на шахматном полу. Показался «Гребень» – темная громада вырастает над заросшим холмом. Затем я увидел себя – я в пальто бегу через мост, меня перехватывают и заслоняют силуэты, сотканные из черного тумана.

Итак, они бросили меня здесь – это мой ублиетт. Почему я не помню? Воспоминания – в них вломились, их вырезали, подправили: от недавнего моего прошлого ничего не осталось – вообще ничего.

Однако, если нашелся ход внутрь, найдется и выход наружу.

Я открыл глаза и заметил, что, отчаянно мечась, ненароком сшиб мотылька. Он сбежал в угол и снова, трепеща крылышками, карабкался по стене.

Стараясь его не раздавить, я умудрился вновь натянуть ботинок и закрутился на спине, как минутная стрелка в часах. Поворачиваясь на фут, я обеими ногами пинал стенку. Так оно и шло, и стук звучал глухо, и меня затопляло отчаяние, и было оно глубоко, словно плескалось по локтям и ступням.

Услышав треск на пятой стенке, я ударил снова. Дерево разломилось ровно пополам, расщепилось и выпало. С колотящимся сердцем я поглядел себе в ноги.

На меня взирала серая прямоугольная дыра.

Я перевернулся, высунул туда голову, и моя эйфория мигом захлебнулась в новом приступе ужаса.

Двигаться было некуда – в двух футах воздвиглась другая деревянная стена.

Похоже, еще один гроб.

Я выполз. Света и пространства стало чуть больше, но почти все место занимал мой прежний гроб в самом центре. Сесть тоже не удавалось – потолок лишь чуточку выше. Я на животе пополз вдоль периметра, а миновав дыру, убедился, что моя догадка верна: я попал в другую шестиугольную коробку.

Да что за ерунда? Матрешечный ад сплошных гробов, один в другом, и так до бесконечности? Или игры разума, срисованные с гравюры Эшера? Или сцена из фильма Кордовы? Я попытался припомнить, но ни в одном его фильме подобной сцены не видел.

Я выбрался из первого гроба – значит, выберусь и из второго. Упираясь спиной в первый шестиугольник, я принялся пинать по очереди каждую стенку, по кругу.

Так я обогнул свою клетку раз, дважды, трижды. Ни одна стенка не подалась.

В слабом свете я оглядел первый гроб – полированное дерево, черные боковые панели. Зрелище пробудило к жизни воспоминание, погруженное на дно затопленных подвалов в голове.

И до меня дошло, где я это уже видел.

Мысль сотрясла меня до основания, и я полетел сквозь хрупкую реальность, за которую так безнадежно цеплялся, – я рухнул навзничь и завертелся в холодном черном космосе.

– Вот оно, – говорил Бекман. – Шкатулка – таинственный порог, отделяющий реальность от вымысла. Чья она? Райнхарта? Тислтона? А может, твоя? Все мы поголовно храним свои шкатулки – темные покои, где под замком прячется то, что копьем пронзило нам сердце. Там скрывается ответ на вопрос «зачем?» – то, к чему стремишься, во имя чего ранишь все вокруг. И если ее открыть, наступит ли свобода? Нет. Ибо неприступная тюрьма с неуязвимым замком – твоя собственная голова.

В эту самую минуту ровно такая же шкатулка стоит на кофейном столике у Бекмана в гостиной, подле кипы поблекших газет и подноса с чаем. Знаменитая запертая шкатулка убийцы из «Подожди меня здесь», его драгоценное имущество, где хранится то, что уничтожило его в детстве, – шкатулка, которую никогда не открывали. Бекман застукал меня, когда я пытался взломать замок. А всего несколько недель назад, зайдя к нему в гости, я держал эту шкатулку в руках, тряс, слушал загадочные стуки и недоумевал, что же там такое.

А там был я. Это грохотали мои кости. Я хотел заглянуть внутрь – и теперь я заперт внутри.

Я невольно ахнул – какая ирония. В глазах набухли слезы, потекли по щекам. Сколь непостижимо жестокий финал – такую кару мог сочинить один Кордова. Этот человек внушал мне, что к некоторым тайнам лучше не прикасаться, что разгадка их – и есть неведомое. Вскрывая их, взламывая, являя содержимое свету дня, ты себя убиваешь.

Во внезапном припадке ярости я отчаянно замолотил в стенки, точно рептилия, что вылупляется из яйца. Я спиной подпер потолок, услышал, как он треснул, снова налег, и дерево подалось. Я вылез, заморгал на разгоревшемся свету – я был заперт в третьем черном шестиугольнике. Долго это будет продолжаться? Сколько здесь клеток? Я колотил в стенки, пока не проломилась очередная; затем все повторилось. Раз за разом я спасался, лез сквозь треснувшие стены, из одной шкатулки в другую, туда-сюда, вверх и вниз и порой так терялся, что приходилось садиться, класть руки и ноги, проверять, откуда действует тяготение, где верх и где низ.

Не знаю, сколько гробов я одолел, – кажется, десятки, и в каждом следующем становилось светлее, и свет все приближался. В конце концов я уперся в потолок и подо мной проломился пол.

Яркий свет – а я падал, падал…

В последний миг я отчаянно ухватился за край и повис, а доска, которую я только что пробил, грохнулась на землю.

Я глянул вниз и сощурился.

Может, мне отказывало зрение или глаза разучились распознавать большие глубины и пространства: впечатление было такое, будто я болтаюсь на вершине небоскреба, а до бетонного пола – примерно миля.

Откуда-то – из невидимого окна – лился яркий свет. Выгнув шею, я разглядел, что нахожусь в огромной железной башне, поползшей петелькой болтаюсь под дырой в большой деревянной конструкции, подвешенной под потолком.

И больше ничего, только железная лестница, которая взбиралась с самой земли по стальной стене и исчезала из виду над шкатулкой.

Мне надо наверх. Снаружи не добраться. Единственный способ вылезти – залезть внутрь. Я подтянулся и уперся локтями в шкатулочный пол – вся конструкция зловеще закачалась. Кабели или веревки, на которых она держалась, обескураживающим манером заскрипели, будто вся эта штуковина буквально висела на ниточке – и на той же ниточке висел я.

Я заполз и, стараясь двигаться поосторожнее и не раскачивать шкатулку, пробрался назад через все проломленные дыры во всех шестиугольниках. Удручающий вышел поход – опять лезть в гробы, откуда только что освободился, и свет отступал, а мозг протестовал, точно с этим светом уходили остатки надежды на спасение. На выживание.

Еще несколько часов я искал другой выход, обстукивал другие стенки в других шестиугольниках, нащупывал те, что выведут меня наверх к лестнице.

Как я ни стучал, ни одна не подалась.

Я уже заподозрил, что, в ярости увлекшись беспощадным разрушением, ненароком уничтожил правильный выход отсюда, единственный выход, и теперь остается только ждать неминуемого.

Время потекло молоком, и я поплыл, и ленивое течение уносило меня прочь из шкатулки, туда и обратно.

Потом я очнулся. Я лежал на правом боку и глядел в дыру, пробитую в самом первом гробу. Пробудило меня трепетливое шуршание.

Мотылек.

А я о нем и забыл. От этого простого зрелища, от мысли о том, что я не один, мне невероятно полегчало. Мотылек всполз на потолок, упал, невозмутимо поднялся и снова двинулся в путь по стене. Я осторожно смахнул его в руку. Мотылек побрел кругами, усиками ощупывая границы новой клетки – моей ладони.

Итак, здесь я и умру. Сброшу с себя свою маленькую жизнь.

Да я и не носил ее толком. Жизнь была мне костюмом, я надевал ее по особым случаям. В основном она висела в глубинах гардероба, и я про нее не вспоминал. А ведь нам полагается умирать, когда уже расползаются стежки, когда локти и коленки измазаны травой и грязью, пуговицы оборваны, накладные плечи перекосило, потому что тебя вечно кто-нибудь обнимал и ткань поблекла под ливнями и обжигающим солнцем.

В голову явилась Сэм.

Пришла, как всегда приходила, – пришлепала темными босыми пятками, мудрое личико глядит снизу вверх, нос наморщен. Что она подумает, когда Синтия скажет ей, что я исчез? Я стану загадкой, и Сэм придется посвятить ей всю жизнь. Я стану героем, путешественником и исследователем, который пропал, уйдя в открытые моря на поиски таинственного сокровища, – отважнее, чем в действительности был. Или нет – я стану пещерой в ее сердце, и она заложит меня камнями, заклеит обоями, повесит картину, поставит цветы в горшках, дабы никто не узнал, что там сокрыт сырой пустой тоннель.

Я так и слышал Бекмана, будто он внезапно очутился рядом, с сомнением оглядел стены моей тюрьмы, залпом осушил стопку водки. «Я же тебя предупреждал, Макгрэт? Ловить Кордову – все равно что ловить тени в банку. Ты хотел истины. Вот тебе истина. Шкатулки в шкатулках. С чего ты вообще взял, будто способен его понять? Что у его вопросов есть ответы?»

Но что кричал мне Бекман, застав меня за пьяной попыткой взломать замок на шестиугольной шкатулке? «Предатель! Филистер!» Однако напоследок, захлопывая дверь, он сказал кое-что еще:

– Ты даже не понял, где она открывается.

То был намек: я не увидел, не разглядел картину целиком, у меня слепое пятно, выход не есть выход.

Я все неверно понял.

Мотылек, несмотря на поврежденное крыло, ухитрялся летать и опять полз по потолку первого гроба. Я посмотрел, как он нарезает круги; помахав усиками и лапками, мотылек замер, потом нырнул и пропал.

Я ощупал дерево там, где он исчез, – дырочка размером с рисовое зернышко. Еще пощупав, я отыскал щель. Порылся в одежде – как будто не моя, чужая, я словно обыскивал карманы другого человека, бесчувственного или мертвого. Я все шарил, надеясь отыскать что-нибудь полезное, твердое, но обнаружил лишь какой-то кулон на шее.

Норин святой Бенедикт. Я сдернул цепочку, провел кулоном вдоль щели. Обвел ее по кругу, увидел, что это люк. Чуть-чуть приподнял его, просунул пальцы. Круглая деревяшка высвободилась и отпала.

Я смотрел в черную трубу – ни лучика света, ничего не видно в конце. Ощупал гладкие железные стенки и нечаянно задел мотылька.

Он упал мне на щеку.

Я поймал мотылька в ладонь, убедился, что он не пострадал, и спрятал его во внутренний карман пальто – будем надеяться, там он будет цел и невредим. А потом я заклинился внутри трубы. Была она тесная, чистый кошмар – я будто застрял в старой вентиляции. Ступеней нет, держаться не за что. Оставалось только всползать вслепую, изо всех сил упираясь в стенки спиной и ногами. Так я одолел несколько ярдов и уперся в потолок.

Я нажал. Люк легко открылся, я его отбросил и заморгал в ярком свете.

У меня над головой висела приваренная к потолку железная лестница.

Я выволок себя на верхушку деревянного шестиугольника. Шкатулка как у Бекмана, один в один. Из узких потолочных окон лился свет, но не видать ни деревьев, ни неба – лишь яркая белизна. Не поймешь, искусственная или солнце.

Я сделал шаг. Что-то вздрогнуло, резко щелкнуло.

Я покрепче ухватился за лестничную перекладину, и тут шкатулка качнулась под ногами, на миг зависла – и оборвалась. С небес на землю, кувыркаясь, полетела черная шкатулка. Раздался свист, а затем взрыв – шкатулки разлетелись на куски.

Я не стал ждать и не стал смотреть вниз. Перехватывая руками перекладины, я устремился к стене. Поразительно: крохотный белесый мотылек умудрился удрать из кармана. Теперь он полз по моей руке, по манжете, затем по циферблату часов.

По-прежнему всего 19:58.

Я полез вниз вдоль стены башни, и металлические ступени с готовностью прыгали мне под руки и ноги. Затем я в ужасе заметил, что груды расщепленного дерева вовсе не приближаются, сколько ни слезай. Я никогда не окажусь на земле, никогда не почувствую ее твердость под ногами, никогда не проснусь.

Тут выяснилось, что я больше не на лестнице.

Я лихорадочно несусь по черному тоннелю – в точности такому же, какой привел меня на перекресток. Это что же – я шел не один день, не добрался до конца, лег на землю и уснул?

Или я отрубился на диване в гостиной «Тисков для пальцев»?

Я наткнулся на стену – опять лестница, опять деревянный люк. Залез, отодвинул запоры, открыл.

Я на заброшенном заводе – вокруг громоздятся станки с ржавыми лезвиями, горы обтесанных бревен и камни. Я вылез из люка, помчался по стружке и опилкам к маленькой дверце…

Да что ж такое? Я снаружи, мчусь в траве по пояс, пересекаю ветхую железную дорогу. Я миновал заброшенный тормозной вагон, на котором спреем намалевали красную птицу, в шоке сообразил, что бегу с закрытыми глазами.

И открыл глаза.

* * *

На глаза навалилось ослепительное солнце.

– По-моему, он умер.

– Слышь, чувак? Алло?

В плечо ткнулось что-то острое.

– Ой мамочки. Не трогай его. На нем опарыши.

– Это не опарыш. Это мотылек.

Я открыл рот, хотел было заговорить, но мне не удалось. Горло словно обожжено. Медленно возвращалось зрение. Я лежал на боку в слякотной канаве. Сверху на меня взирали два подростка, мальчик и девочка. Мальчик тыкал меня, судя по всему, веткой. У них за спиной на обочине стоял синий «универсал».

– Вызвать вам «скорую»? – спросила девочка.

Я перекатился и сел. В голове пульсировало. Я оглядел себя, смутно подвел итоги. На мне толстое пальто, вельветовые брюки, туристические ботинки, носки в ромбик, и все это от грязи почернело. Правая рука, тоже в грязи, стискивает какой-то предмет. Похоже, пальцы отнялись, кости переломаны, плоть на них распухла и застыла, – во всяком случае, они не желали отпускать то, что так решительно сжимали, – латунный компас с разбитым стеклом.

И я жив.

94

– Тебя не было три дня, – сказала Нора.

Я таращился, лишившись дара речи.

Я потерялся в «Гребне» на три дня. Как такое вообще может быть?

И равно абсурдно, что мы трое – вместе, живы, здоровы и сидим в уединенной кабинке в глубине сельского ресторана под названием «Добро пожаловать к Дикси». Последние четыре часа прошли в тумане. Между событиями в окружающем мире и моим постижением их проходило, по-моему, с минуту.

Воздвигшись на ноги в канаве, я не без труда уговорил двух подростков не звонить в полицию, а отвезти меня в мотель «Вид на закат» в Чайлдуолд. Тут они как-то приободрились – вероятно, решили, что из меня скоро получится новость для местной газеты, а сами они заблистают в роли очевидцев. По дороге жизнерадостно поведали мне, что их школа замутила экологический проект, они подбирают мусор по обочинам, таким образом нашли и меня.

– Мы думали, вы умерли, – сказал мальчик.

– Какой сегодня день? – еле выдавил я.

– Суббота, – ответила девочка, ошарашенно покосившись на мальчика.

Суббота? Господи боже. Мы проникли в «Гребень» вечером в среду.

Ребята нашли меня у дороги в гору Араб, поблизости от Нью-Йоркского шоссе номер 3 и озера Таппер, а я, до посинения изучавший карты местности, знал, что оттуда миль четырнадцать на машине до озера Лоуз и миль двадцать до «Гребня». Я что, носился по буеракам и отрубился в канаве? Или меня привезли сюда и выбросили, как мешок с мусором?

Я понятия не имел. Воспоминания как будто помяли, порвали, порубили и как попало разбросали в голове.

Когда подростки спросили, что со мной приключилось, мне удалось склепать байку про то, как я накануне перепил на мальчишнике и потерялся. Но мы ехали дальше, и мои смятенные размышления о том, где я очнулся и что за чертовщина со мной произошла, вскоре сменились паранойей из-за моего настоящего, в том числе этих ребят, якобы случайно меня отыскавших. Какие-то они были уж больно живенькие – пацифик, синими чернилами намалеванный у него на плече, ее голые ноги, закинутые на крышку бардачка, ее выкрашенные желтым ногти, и как он сделал радио погромче, когда заиграла «В путанице грусти» Дилана[106]. Оба смотрелись ярко раскрашенными персонажами очередного фильма Кордовы. Я сидел сзади, наблюдал, как на зеркале заднего вида раскачивается висюлька – лист конопли, – и сердце мое билось от тревожных подозрений.

Я до конца не верил, что все-таки, возможно, вырвался из «Гребня», пока мы не влетели на стоянку «Вида на закат». Я поблагодарил ребят, вышел, подождал, пока они вновь свернут на шоссе, и направился в номер 19.

Постоял перед дверью, гадая, что за ней увижу.

Пустая комната, не тронутая с тех пор, как мы уехали? Или там уже кто-то поселился – и он заявит, что живет здесь не первую неделю и не видел никаких Хопперов и Нор? Или на стук мне откроет фигура в черном плаще и кошмар возобновится?

Я постучал. Надолго повисла тишина.

Затем дверь приотворилась на цепочке и кто-то выглянул. Дверь закрылась, цепочку убрали, и мне на шею бросилась Нора. За спиной у нее возник Хоппер. Он молча поманил нас внутрь, подозрительно оглядел стоянку и запер дверь.

Первым делом мы решили выписаться из мотеля, сесть в машину и смотаться как можно дальше. Нора нервничала – на щеке у нее красовались ужасные царапины. Она то и дело твердила:

– Что с тобой случилось? Мы думали, тебя поймали. Мы думали…

Но Хоппер только рявкал, что надо делать ноги сию минуту, поговорим, когда отъедем подальше. Свое поведение он объяснил лаконично: на стоянке он заметил побитый бордовый «понтиак».

– Наверняка они, – буркнул он, застегнул серую кенгуруху и взял с постели флягу. – Окна затемненные. Прямо как из семидесятых. Плюс у него не работает фара.

Глядя, как они носятся по комнате, торопливо распихивая по рюкзакам тряпки, туалетные принадлежности и шоколадки, я вспомнил, что у меня-то рюкзака больше нет.

Где я посеял рюкзак? Его стащили эти, в плащах.

Я оцепенело приблизился к зеркалу у кровати и обнаружил, что на мне по-прежнему пальто Брэда Джексона. Невероятная его тяжесть объяснялась не только влажностью и грязью – еще ведь карманы: набиты предметами. Один из них я извлек и уставился на него в омерзении: я не помнил даже, что видел его, не говоря о том, что взял.

А потом я разглядел свое лицо. И понял, почему подростки были в таком ужасе, почему на меня тревожно косились даже Нора с Хоппером.

Я смахивал на безумца. Иначе не скажешь.

Я смыл грязь в ванной, понаблюдал, как густая жижа утекает в сток.

Мы поспешно вышли из мотеля, и Хоппер сел за руль.

Джип остался, каноэ нет. Я хотел было спросить, куда оно делось, но внезапно так устал, что не хватило сил. Хоппер давил на газ, будто уходил от погони, – поглядывая в зеркало, несся по пустынным дорогам, и мимо мелькали сосны, клены, голые поля. Нора подавленно сидела рядом с ним, стиснув руки на коленях.

– Видишь «понтиак»? – прошептала она.

Хоппер покачал головой.

Так мы ехали часа три, а потом Нора ткнула пальцем в белый фермерский дом у обочины – «Добро пожаловать к Дикси! Шибко вкусно и по-домашнему!». На стоянке было не протолкнуться. Лишь тогда я решил: пожалуй, есть шанс, что все придет в норму. Правая рука подавала признаки жизни – ее будто покалывало иголками. Пальцы зашевелились, хотя ладонь, сжимавшая компас, по-прежнему была опухшая. Ужас «Гребня» подсыхал – так черная вода, в которой я плавал, испарялась с кожи, оставляя лишь тончайшую пленку.

Мы зашли в ресторан, и Хоппер попросил кабинку в глубине.

– Что у тебя с руками? – выпалила Нора, когда мы зашагали вглубь.

Я не понял. Снял пальто, закатал рукава. Руки покрывала кошмарная сыпь. Мы нырнули в кабинку, и Нора сказала:

– Мы тебя ждали три дня.

– Да блин, – сказал Хоппер. – Дай человеку поесть.