Ночное кино Пессл Мариша

Мы сделали заказ, и затем из разрозненных и напряженных реплик я сложил картинку: за три дня, что я отсутствовал, паранойя и страх за меня не пускали их из мотеля, не считая пары поисковых экспедиций по дорогам вокруг «Гребня». Вернулись они в четверг по отдельности: первой Нора – в пять утра, затем Хоппер на джипе в седьмом часу вечера.

– Я думала, придется заявлять в полицию, – сказала Нора. – Я не знала, что сказать. «Мы незаконно вторглись тут в одно поместье, а теперь моих сообщников взяли в заложники». Я раздобыла номер твоей полицейской подруги. Шерон Фальконе. Она не ответила.

– Десерт не желаете? – осведомилась официантка, внезапно материализовавшись у нашего стола.

– Яблочный пирог, пожалуйста, – прохрипел я.

– А вы?

Нора и Хоппер удивленно уставились на меня. Я и сам удивился. Мне впервые удалось нормально заговорить.

Они заказали пирог и кофе, а потом, когда официантка все это принесла, Нора, болтавшая и ерзавшая, пока ела, вдруг умолкла и принялась щупать царапины на щеке, будто проверяя, не исчезли ли. Хоппер погрузился в раздумья. Стало ясно, что их мучило не только мое трехдневное отсутствие. Они и сами пережили в поместье нечто странное.

Кроме того, я в тревоге заметил, что ресторан, такой оживленный и шумный считаные минуты назад, нежданно опустел.

Остались только мы трое, да за стойкой сгорбился старик в черно-зеленой клетчатой рубахе, узловатый и тонкий, как и его трость, прислоненная к стойке. Ощущение такое, будто шепотки о том, что случилось с нами в «Гребне», уже растворились в воздухе, уже слетали с наших губ, омрачали это заведение и все невинные души, все беспечные люди невольно и неосознанно почуяли, что пора уходить.

– Начнем с каноэ, – сказал я.

95

– Мы не знаем, куда оно делось, – ответила Нора. – Наверное, они забрали.

– «Они»?

– Эти люди, которые там живут.

Она неуверенно глянула на Хоппера. Тот ничего не прибавил, указательным пальцем подцепил кружку за ручку и насупился.

– Я же сказал тебе: жди меня у пруда, – заметил я Норе.

– Я и собиралась. Но я спустилась с холма, заблудилась и слишком забрала на север. Потом вернулась, уже пошла к каноэ, и тут меня сзади кто-то за плечо схватил. Я заорала, прыснула в него из баллончика и побежала.

– Лицо его видела?

Я помню этот крик, – выходит, и впрямь кричала Нора.

Она покачала головой:

– У него фонарик был. Ослепил меня. Я бежала-бежала, а потом смотрю – никто не гонится. Через час вышла на проселок в лесу. Пошла по нему, думала, он меня из поместья выведет и я пойду за помощью.

Она осеклась и опять нервно покосилась на Хоппера.

– Вывел он тебя из поместья? – спросил я.

Она опять покачала головой.

– А куда вывел? – спросил я, поскольку больше она ничего не сказала.

– На какую-то бетонную площадку. Там древний грузовик. А в центре огромные такие железные коробки. Пять штук в ряд. Сначала я думала, это электростанция, местный генератор. Или, может, звериные капканы. Они на вид были жестокие. Но потом запахло дымом. Я подошла, посветила фонариком, а в каждой коробке ржавая дверь и сверху труба торчит. И вся земля каким-то серым порошком засыпана. Я сначала не поняла, потом наступила туда – а это пепел. Это печи были. И в них недавно жгли – жаром несло.

Печи.

От этого слова в голове почему-то всплыло воспоминание о тоннелях, что уходили из подземной ниши, о почерневших ходах и полустертых словах белой краской. Я сам не верил, не понимал, как это возможно, но помнил их все до единого, припевом детской песенки – будто распевал их в детстве и они навеки застряли в мозгу.

Сторожка. Особняк. Озеро. Конюшня. Мастерская. Дозор. Трофейные. Пинкоя Негро. Кладбище. Миссис Пибоди. Лаборатория. 0. Перекресток.

Нора нахмурилась:

– Я вспомнила, как этот Нельсон Гарсия тебе говорил, что весь свой мусор Кордовы сжигают. Я подошла, открыла дверь. Внутри ничего – черные стены, пепел горами. Запах ужасный. Синтетический, но сладкий. Я пооткрывала другие двери, веткой поворошила пепел – думала, может, что-нибудь осталось. Ничего, ни волоска. Я поискала на земле – что они такое старались уничтожить. А потом нашла в грузовике.

– Что?

– Стеклянную пробирку, чтобы кровь брать, врачебную. Застряла в щели откидного борта. Вроде пустая, но на ней была розовая бирка «биологическая опасность». Наверное, откуда-то возили на грузовике отходы, медицинские или токсические, и сжигали в «Гребне». А пробирка нечаянно выпала.

Она перевела дух.

– Я тогда подумала – а вдруг там все заражено? И мне стало плохо, и я побежала. – Она взглядом вперилась в столешницу. – Мне казалось, за мной гонятся, но я все оборачивалась – и никого. Добежала до ограды, даже не думала – взяла и полезла. Мне уже было все равно – хоть помру, хоть током шибанет, хоть порежусь. Пролезла сквозь колючую проволоку и не почувствовала ничегошеньки. Хотела только вырваться оттуда, и фиг меня остановишь.

– А в мотель ты как вернулась?

– Вышла на дорогу – это уже часа четыре утра было, – и подъехал красный «универсал», а за рулем маленькая такая старушка. Предложила подвезти. Я со страху чуть не умерла. Наверняка, думаю, она из городских. Даже на вид настоящая ведьма – блузка зеленая, на пальцах куча колец. Но я так устала, а она была такая дряхлая, что я к ней села. Она отвезла меня прямо в мотель, сказала: «Ты уж себя побереги, девонька». И все. Ничего особенного. Я доползла до номера и проспала тринадцать часов.

Я не отрывал от нее взгляда. Подкрадывалась новая мигрень, но я старался сосредоточиться, подумать. Стеклянная пробирка, чтобы кровь брать? Медицинские отходы? Зачем это все Кордове – для очередного фильма?

Нора помянула Нельсона Гарсию, и я припомнил другую деталь – как ему в трейлер по ошибке доставили медицинское оборудование, предназначенное для «Гребня». За все наше расследование никто из интервьюированных ничем не подкрепил эту историю и подозрения Гарсии, никто не поминал, что в «Гребне» есть раненые или больные, – только сейчас это косвенно подтвердила Нора со своими печами.

Хоппер слушал ее в отчужденном раздражении и прожигал взглядом, когда она поминала некие подробности, – на слове «печи», на пробирке «биологическая опасность».

– А ты? – спросил его я. – С тобой что было?

– Хоппер залез в дом! – возбужденно выпалила Нора. – Он нашел Сандрину комнату…

– Я не уверен, что это была ее комната, – возразил Хоппер.

– Но… еще как ты уверен. – Явно удивившись его внезапной сдержанности, она подалась ко мне. – Он нашел письма, которые писал Сандре, а она на них так и не ответила. Она их хранила прямо у постели, разложила по датам. И они так выглядели, будто их перечитывали миллион раз. И на столе стоял портрет, где они вдвоем. А потом он нашел ее репетиционную…

– Я не уверен, что это ее репетиционная…

– Но там на фортепиано пьеса, это она сама написала, называется «Тигриная Лапа».

– «Тигриная Лапа»? – озадачился я.

– Это у Хоппера племенное имя было в «Шести серебряных озерах».

Хоппер разъярился:

– Я не знаю, что я там нашел, ясно? Я не уверен.

– Как ты в дом попал? – спросил я.

– Залез на крышу. Нашел незапертое окно.

– И как там внутри? Все заброшено?

– Нет. Там… приятно. – Он, кажется, хотел этим и ограничиться, но я ждал, и он смахнул челку с глаз, вздохнул. – Там замок. Гигантский. Мрачный – жуть. Стены красного дерева. Гобелены с единорогами. Медвежьи бошки пасти пораскрывали. На картинах потопы, страсти, пытки. Деревянные кресла, целые троны. Рыцарские мечи на стене, чугунный канделябр, в нем белые свечи, догорели уже и оплыли. Не то чтобы мне там особо удалось погулять. Кто-то впустил собак. Я нашел черную лестницу, ушел в подвал, спрятался в первой попавшейся отпертой комнате. Много часов там просидел.

– И там были тысячи картотек, – вставила Нора.

– Картотек? – переспросил я. – А в картотеках что?

– Портреты актеров. Миллионы фотографий, резюме со всякими дебильными приписками на обороте.

Нора подождала, пока Хоппер мне объяснит, но он опять от ее прямоты только разозлился.

– Какими приписками? – спросил я, поскольку оба молчали.

– Личные подробности, – сказал Хоппер.

– Например?

– Биографии. Фобии. Тайны.

– Это, наверное, актеры, которых Кордова думал взять на роли, – сказала Нора. – Я вспомнила, как Оливия Эндикотт ходила на пробы. Помнишь, он ей всякие дикие вопросы задавал? – Она покосилась на Хоппера. – А ты мне про кого рассказывал? Какая-то Шелл Бейкер, да?

– Портрет вроде из семидесятых, – пояснил Хоппер. – На обороте кто-то написал: «Родных нет, кроме брата в ВМС, диабет, ненавидит кошек, не любит оставаться одна, сексуально неопытна». А на другой типа: «Выросла в Техасе, автокатастрофа в пять лет, год на растяжке, болезненно застенчива».

– С собой не прихватил? – спросил я.

Тут он, похоже, взбесился:

– Это еще зачем?

– Улика же.

– Не прихватил. Положил на место и вымелся оттуда к чертовой матери.

– А потом Хоппер нашел пыточную камеру, – вмешалась Нора.

– Никакую не пыточную камеру! – рявкнул он. – Другая комната в подвале, какие-то деревянные носилки и доски, железные уздечки, антикварные – я там половину предметов вообще не узнал. Ушел, по лестнице забрался на третий этаж. Нашел комнату – видимо, Сандрину, – осматривался там и нечаянно уронил лампу. Видимо, громко получилось – кто-то стал по лестнице подниматься. Спрятался в шкафу. Пришел кто-то – кажется, женщина. Побродила по комнате, поставила лампу и ушла. Но меня заперла. Изнутри не открыть. Хотел дверную ручку отвинтить, но услышал, что за дверью собака. Почуяла меня, наверное. Но не залаяла. В комнате такие огромные эркеры, на холм и пруд Грейвз. Я вылез, а внизу отвесная стена. Всю ночь там проторчал, ни звука не издал, ждал, пока собака уйдет. Часов в пять утра кто-то свистнул, и она убежала вниз. Я отвинтил ручку, выбрался из дома, никого не встретил. Пошел к каноэ, но его, естественно, не было. Двинул вдоль ручья, по которому мы приплыли. Заблудился, правда. Угодил в болото, грязь по шею. Набрел на каких-то туристов – они на меня так глазели, будто я лох-несское чудовище. Сказали, что я в каком-то природном заповеднике «Пруд Хитчинс», а это далеко к востоку от озера Лоуз. Ну и часов в шесть вечера я вернулся к джипу.

– Кто-нибудь из Кордов живет в доме? По твоим наблюдениям? – спросил я.

– Нет. Все спальни на верхнем этаже. Там всю ночь никто не спал. По-моему, люди с собаками – это всё смотрители. Я, правда, вблизи ни одного не видел.

– А в другие комнаты в подвале не заходил?

– Нет. Там все заперто.

– А наверху? Что-нибудь странное было?

Он кивнул, помрачнел:

– На задах нашел целое закрытое крыло. Вверх по винтовой лестнице, в башне, – апартаменты. Половина – совершенно новая. Половицы аж блестят. Видно, где новое, а где старое. Я подумал, это после пожара отремонтировали. Может, в апартаментах жил Паук. Но там ничего не было. Ни единой фотографии, никаких пасторских воротников. Вообще ничего.

– А этот «понтиак»?

– По-моему, кто-то из смотрителей. Я же дверную ручку не привинтил обратно – они знают, что в комнату заходили.

– Не нашел признаков, что Сандра перед смертью там была?

– Нашел, – тихо признал он. – Не знаю, как это, но… – Улыбка скользнула по его лицу и угасла. – Она в воздухе витала.

Подчеркнуто не глядя мне в глаза, он глотнул кофе.

– Теперь твоя очередь, – увлеченно прошептала Нора, наклоняясь ко мне.

96

И что же случилось со мной? Я сам-то понял?

Я рассказал им все, что помнил, начав с побега от собак и закончив возвращением в мотель. Я, вообще-то, не планировал излагать так подробно – Норе, кажется, поплохело, Хоппер слегка разъярился, и я спрашивал себя, не стоило ли историю подредактировать, – но каждое слово будто выдергивало из меня следующее, пока вся путаница, весь ужас не изошли из меня селевым потоком.

Когда я умолк, они на некоторое время потеряли дар речи. А мне полегчало. По-моему, за все годы моей репортерской работы не случалось, чтобы мне так отчаянно требовалось рассказать кому-нибудь в точности, что произошло, – будто, рассказав, я наконец-то ушел оттуда, вырвался из этих тоннелей и теней раз и навсегда.

– В каком смысле ты что-то нашел в пальто и не помнишь, как это взял? – прошептала Нора.

Я оглянулся – удостоверился, что наша официантка не вышла из кухни. В ресторане остались только мы втроем. Даже старик, что сидел за стойкой, уже ковылял к двери, тяжело опираясь на трость, и каждый шаг давался ему с трудом.

Пропитанное грязью пальто Брэда Джексона лежало на сиденье рядом.

Я подтянул его ближе и, методично опустошая карманы, выложил все свои находки на стол. Компас Попкорна. Окровавленная детская рубашка. Под неоновыми лампами они смотрелись странно, неуместно, сувенирами из ночного кошмара.

– Как брал это, я помню, – сказал я. – А вот это – нет.

Из глубин кармана я выудил последний предмет. Трехкостный сустав, грязный и потертый, дюймов пять длиной.

– Это, вообще, что? – спросила Нора.

– По-моему, кусок детской ступни. Но я не уверен.

– И откуда он?

– Видимо, я на него наткнулся и взял, решил, что это улика. Но вообще-то, я не помню.

Панический Норин взгляд оторвался от костей на столе и метнулся к моему лицу.

– Совсем ничего не помнишь? Вдруг эти люди что-то с тобой делали или?..

– Я не помню.

– А как ты в шестиугольник попал?

Я помотал головой.

– Тебя накачали чем-то, понятно же, – сказал Хоппер.

Нора нервно закусила губу.

– А теперь нам что делать?

– Отдадим это в лабораторию, – сказал я. – Выясним, человеческие ли это кости и кровь. Если да, надо будет искать чьи. Вдруг Паук не зря Кордову подозревал? И какая-то мать неизвестно где ждет вестей о пропавшем ребенке? Я не могу доказать, что все мною виденное реально, но могу – что Кордова верил в проклятие. До каких пределов он дошел в своей работе, в своих надеждах спасти Сандру? Этот человек мешал вымысел с фактами. Его искусство и его жизнь – одно и то же.

– Мы так не договаривались, – буркнул Хоппер. – Перед тем как пойти в «Гребень», мы договорились, что все втроем решим, что делать. А не ты один.

– Но мы ведь даже не знаем пока, что у нас есть.

– Блин, ты чего хочешь добиться-то? – Он с упреком воззрился на меня. – Своего имени на афише? Славы? Раздеть великого Кордову догола, таскать его на поводке, людям на потеху? А ты будешь сидеть и злорадствовать, – мол, вот он какой на самом деле, не такой уж и великий? Ты считаешь, Сандра этого хотела?

– Я не знаю, чего она хотела.

– Это тебе не в лотерею выиграть. Это ее жизнь. И только попробуй превратить ее в таблоидную дешевку…

– Никто не собирался…

– Мы же знаем, что ей пришлось вынести, – сердито продолжал он. – Мы знаем, в каком дурдоме она росла, что у нее была за семейка. Как ей жилось. Мы знаем, почему она залезла в эту шахту, одна, среди ночи, и прыгнула. Чтобы все это прекратить. Мы знаем. Ты же сам видел эту канаву с туфлями и перчатками. Ну и когда тебе уже будет довольно? Сколько еще истины тебе надо всосать, чтоб ты уже насытился, сука, наконец? – Он в гневе отпихнул тарелку, со звоном уронив вилку на пол, и вылетел из ресторана, хлопнув дверью.

– Он там что-то видел, – прошептала Нора. – Не знаю что. Он, наверное, никогда никому не расскажет.

Зарядил дождь, и Хоппер, застегнув куртку и глядя в землю, нырнул прочь от окна и с глаз долой.

– Уж не знаю, что он там искал и чего от нее хотел, – прибавила Нора, – но он все нашел.

97

Поездка до города вышла напряженной и по большей части безмолвной. Я заехал в «Ривер Ренталз» в Пайн-Лейк и целиком оплатил потерянное каноэ, объяснив пацану с дредами, дежурившему за стойкой, что каноэ уничтожено.

– Серьезно? Это как получилось-то, мужик?

Мне оставалось лишь молча протянуть ему кредитку. Пацан, честное слово, ты не хочешь знать.

Мы выехали на шоссе, и Нора крепко уснула на сиденье подле меня. Мне казалось, Хоппер тоже, но всякий раз, когда я взглядывал в зеркало, он лишь непроницаемо смотрел в окно, мыслями, вероятно, витая где-то в «Гребне».

Нора абсолютно права. Хоппер сам признался, что всю ночь провел в комнате Сандры, и я, конечно, подозревал, что увиденное, встреченное там переменило его точку зрения на все, что между ними было. Он обрел свободу. И отпустил на волю свою любовь, этого прекрасного черного дрозда, которого до сей поры держал в клетке. Каково ему было изо дня в день стоять на берегу, на ветру, под дождем, глядеть в океан, мечтать, чтоб она подала ему знак, цепляться за надежду? Должно быть, в «Гребне» она наконец показалась ему – корабль, что не приближался и не уплывал, лишь скользил по тончайшей грани меж небом и землей, и Хоппер едва успел понять, что она любила его, что любовь их была подлинна, а затем корабль скрылся с глаз – вероятно, навсегда.

Я, разумеется, понимал и его злость на меня, и его желание защитить Сандру. Я это даже предвидел: чем глубже мы станем погружаться в расследование, чем страшнее будет правда о ее семье, тем вероятнее, что мы с Хоппером схлестнемся касательно того, что делать с открывшейся информацией. Но остановиться здесь, не пойти до конца – вариант, который я даже не рассматривал.

Спустя много часов, в сумерках, мы вновь въехали на Манхэттен и покатили ветхими кварталами, среди пешеходов и колдобин в асфальте. Хоппер попросил подбросить его до квартиры в Ладлоу – единственные слова, что он произнес за всю поездку.

Он выбрался из джипа, набросил лямку рюкзака на плечо.

– Пока привет, народ, – бросил он и хлопнул дверцей.

– Погоди, – сказала Нора.

Она торопливо вылезла из машины и повисла у него на шее, обняла его прямо на тротуаре. Он добродушно щелкнул ее по подбородку и поднялся на крыльцо. Нора снова села в джип, и я с изумлением увидел, что она плачет.

– Бернстайн. Ты чего?

– Ты не понимаешь. – Она отерла глаза. – Мы его больше не увидим.

– Чего? Ну что за глупости?

Глядя, как Хоппер заходит в подъезд, она упрямо затрясла головой.

Удивительное, мягко говоря, заявление – да нет, не может такого быть. Не может все закончиться вот так, здесь, когда еще столько вопросов без ответов, – но тут я вспомнил его квартиру, голые стены, рюкзак из Южной Дакоты, цитату из «Идти дальше». Может, и впрямь он отыскал все ответы, каких добивался, и на этом распрощался с нами – вот так запросто, раз – и все?

Я не знал, что тут сказать, – Нору вдруг обуяло горе. Она молча рыдала до самого выезда из Нижнего Ист-Сайда, всю Хьюстон-стрит и добрую часть пути по Вест-Виллидж. Я пытался ее утешать, но страшно вымотался, и сосредоточенности моей хватило лишь на то, чтобы сдать прокатный джип обратно в «Герц».

Вокруг нас детонировала жаркая субботняя ночь. Пока мы пешком возвращались на Перри-стрит, лавируя среди густой толпы и гудящих машин, Нора не произнесла ни слова. Когда я отпер дверь, Нора пропустила мимо ушей мой вопрос, хочет ли она ужинать, и сбежала наверх.

Я направился в кабинет. Мрачный, нетронутый. Глядя в ночь за окнами, я даже пожалел, что на подоконнике меня не встречает Септим. Общество мне бы пригодилось; он, конечно, попугай, зато разумный. Однако Септима мы сдали на передержку. В доме не осталось никого и ничего.

Я звякнул Синтии – до смерти хотелось услышать тихий голосок Сэм, убедиться, что с ней все хорошо, – но Синтия не ответила. Я оставил сообщение. Пошел наверх, принял душ, все находки из «Гребня» надежно запер в сейф и улегся в постель. Пальто Брэда Джексона я нацепил на плечики и повесил на обратную сторону двери шкафа. Там оно как-то странно обвисло, лишилось жизни. Достаточно ли далеко я зашел в «Гребне»? Довольно ли увидел, докопаюсь ли теперь до дна?

98

Я проснулся, задыхаясь, и сел, ожидая, что сейчас треснусь лбом о потолок очередной шкатулки, но сообразил, что, вообще-то, я дома. На краю постели примостилась Нора.

– Гос-споди. Ты меня напугала.

– Извини.

– Все нормально? – Я оперся на подушки; какое счастье – она больше не рыдает. – Расстроилась? Я думаю, насчет Хоппера ты ошибаешься.

– Нет. Да. Просто…

– Что?

– Пока мы расследовали Сандру, она была живая. А теперь я чувствую, что она ушла. И когда Хоппер попрощался, я вспомнила про Терра-Эрмоса. Там финал всегда бьет под дых, потому что случается вдруг. Типа сегодня Амелия, которая любит цветы, сидит в столовой со своим кислородным баллоном, заказывает фруктовую тарелку, а завтра что? Ее нигде нет. И остаются только поминки, а поминки зависят от того, на каком этаже ты жил. Если на первом, тогда выставляют мольберт с портретом, ты там улыбаешься и вяжешь, и у тебя очки на шее висят. А если на четвертом, тогда выкладывают такую книгу памяти, там надо расписаться, и еще цветы и стишок про разлуку, распечатанный из интернета. И привет. Через две недели все убирают, и портрет, и книгу, а тебя как будто и не было. Ненавижу это.

– А уж я-то как ненавижу.

– Так нечестно.

– Это да. Но, с другой стороны, таковы правила игры. Потому жизнь и прекрасна. Потому что заканчивается, когда не хочется конца. Конец придает ей смысл. И кстати, раз уж ты об этом заговорила, дай, пожалуйста, слово, что, когда мне стукнет девяносто и я перестану выходить из дома без кислородного баллона, ты меня кокнешь? Развлечешься по полной программе, ага? Спихни меня в каталке с моста Джорджа Вашингтона – и точка, шикарный финал. Договорились?

От этой просьбы она, кажется, заулыбалась:

– Договорились.

– Я считаю, это надо вставлять в брачную церемонию. Обещаешь ли ты любить, почитать, слушаться меня и прикончить меня, когда я больше не смогу сам стоять в душе?

– Я тебя по правде люблю, Скотт.

Взяла и выпалила. Я так растерялся, что усомнился даже, правильно ли расслышал, но она скользнула ко мне во тьме, поцеловала в губы и отодвинулась, пристально за мной наблюдая, будто ставила новый научный опыт и только что добавила ключевой ингредиент.

– Это ты зачем так сделала?

– Я же говорю. Я люблю тебя. Не как друга, не как босса, а по правде люблю. Я уже целые сутки знаю.

– По-моему, это как желудочный грипп. Скоро пройдет.

– Я серьезно.

Она уселась по-турецки мне на ноги и, не успел я ее остановить, наклонилась и снова поцеловала, руками сжимая мне виски. Сил отбиваться у меня почти не осталось, но мне все же удалось схватить ее за плечи и отодвинуть.

– Возвращайся-ка ты в постель.

– Ты считаешь, я некрасивая?

– Ты роскошная.

Она близко вглядывалась мне в лицо, сильно щурясь, будто перед ней глобус и она никогда прежде толком не рассматривала эти широты – океан с архипелагом безымянных островов.

– Тогда что не так?

– Насколько мне известно, Вудворд и Бернстайн так далеко не заходили. Я бы предпочел, чтобы мы тоже.

– Это ты так шутишь?

– У тебя вся жизнь впереди. Ты молодая, а я… старый велосипед.

Понятия не имею, откуда выпрыгнула эта прискорбная метафора – может, из полусна, – но внезапно мне явилось крайне неприятное видение: я сам в виде ржавого десятискоростного велика на свалке, переднего колеса нет, а из сиденья клочьями торчит набивка.

– И вовсе нет. Ты чудесный.

– Это ты чудесная.

– Ну вот. Если два человека друг про друга думают, что они чудесные, значит они должны быть вместе сию секунду и перестать думать.

И она бодро улеглась рядом, будто мы ютились в узкой туристической палатке. На ощупь она была костлявая и легкая, а когда перекатилась на меня, волосы ее, благоухающие мылом, занавесили мне лицо – я словно очутился под водопадом.

– Нора. Умоляю тебя. Иди в постель. – Я ее отпихнул, на этот раз посильнее. – Я тебя тоже люблю, – продолжал я, – сама же понимаешь. Но я тебя люблю не так.

Я и сам сознавал, как грубо сляпаны эти слова, – я вдруг снова стал пацаном в школьном коридоре, стою у шкафчика, вот-вот надо идти на математику. Однако так уж оно временами случалось – язык, когда он взаправду нужен, глиной крошился во рту. И тогда говорилось все настоящее.

– Почему ты так себя ведешь, будто я не понимаю, что чувствую?

– Опыт. Мне сорок три. Не исключено, что сорок четыре.

– В прежние времена люди доживали только до тридцати. Я была бы старухой.

– А я покойником.

– Почему ты все время шутишь? Почему нельзя просто быть?

Я не ответил, лишь протянул руку, подождал, пока она протянет свою.

– Ты же знаешь: я всегда буду стоять на трибунах, – сказал я. – Подбадривать тебя. Ты сильная женщина. Ты и дальше будешь сильной, еще много миль. Многие годы. А я тебя только заторможу.

– Может, я и хочу затормозиться. Почему все вечно друг от друга бегают? – Она опять готова была расплакаться. Вырвала руку. – Хоппер прав. Ты вообще ни к кому не привязан. Любишь одного себя.

Она подождала моих возражений, но я не возразил. Может, последние три дня меня доконали. Я высох и вымотался, мне не хватало воли править собственной жизнью. Оставалось только смотреть, как жизнь изворачивается и брыкается предо мною во всей своей красноречивой красе.

– Ты все испортишь. Хоппер правильно сказал. Тебе плевать на меня. И на Сандру тоже. Она для тебя ничто. Даже теперь. Тебе только бы поохотиться.

Она соскочила с постели, белой кометой метнулась к двери.

– Нора, – позвал я.

Но она ушла.

99

Будильник сработал в семь. К семи тридцати я уже шагнул за порог.

На поезде 1 поехал в Вест-Сайд, в «Барни Гринграсс» – знаменитый столетний еврейский магазин, – явился к открытию и, набив пакет бубликами и лососиной, на поезде М поехал до конечной, «Метрополитен-авеню» в Миддл-Виллидж в Куинсе. Мне предстояло без предупреждения навестить Шерон Фальконе в воскресенье с утра пораньше, так что без приношения не обойтись, а Шерон питала слабость к бубликам с маком, лососю из Новой Шотландии и еврейскому деликатесу под названием «селедка со смальцем» – маринованной рыбе, которая вкусом напоминала, по-моему, дубленую кожу, вывалянную в соли. Вкушая все это, Шерон возносилась на небеса.

Жила она в доме, походившем на портрет из полицейского досье: мутные глаза, красная и трезвая квадратная рожа. Десять с лишним лет назад я как-то раз подвозил ее домой, когда мы работали над одним делом, – только что умер ее отец, завещав ей это жилище, – и я потихоньку записал адрес, на маловероятный случай, если мне понадобится ее отыскать.

Я позвонил, ответа не последовало, и я сел на крыльцо подождать. Может, она уже отправилась в участок или вообще переехала. Но затем во дворе под одиноким кустом я заприметил пустую собачью поилку и облысевший теннисный мячик, а спустя четверть часа увидел и Шерон – она по-спортивному чесала по тротуару. В бордовой куртке «Норт Фейс», в руках два больших стакана кофе. Мне она ничуть не удивилась. Настоящая Фальконе.

– Если ты торгуешь Библиями, у меня уже есть двенадцать штук, – сообщила она, взбегая по ступенькам.

– Я торгую другой великой религией. «Барни Гринграсс».

О счастье – взгляд ее с любопытством метнулся к моему пакету. Она, правда, ничего не сказала. Ловко поставив один стакан на другой, открыла сетку, отперла замок и, точно паникующий крот, нырнула в дом. Появление мое взбесило Шерон, это ясно, однако она не грохнула дверью и не заперлась изнутри.

– Мне тут на днях звонила какая-то девчонка, уверяла, что ты в смертельной опасности. – Дернув плечом, Шерон сбросила куртку и повесила на крючок.

– Это моя ассистентка Нора. Она иногда драматизирует…

– Я не поняла, с чего она решила, что это не прекрасные новости.

– Прости, – сказал я сквозь сетку; Шерон исчезла в глубине коридора. – Прости, что я пришел. Но мне нужен совет, и я бы тебя не дергал, если б не был уверен, что ты заинтересуешься. Выслушай меня, пожалуйста. А потом выгоняй. И в будущем станем делать вид, что не знакомы.

Видимо, в этой перспективе крылись некие плюсы: и минуты не прошло, Шерон провела меня в столовую – или, может, в гостиную. Так или иначе, комната пустовала, если не считать желтого ковра, шаткого складного стола, двух стульев и подушки в углу, покрытой собачьей шерстью.

Я расстегнул карманы и вынул два полиэтиленовых пакета – в одном окровавленная детская рубашка, в другом кости. Я, естественно, не стал распространяться, где их раздобыл, но, судя по тому, как безмолвно закипела Шерон, некие предположения у нее имелись. Впрочем, едва я выложил рубашку на стол, манера Шерон резко переменилась. И я понял, что не лопухнулся и не рехнулся: эта рубашка застала врасплох Шерон Фальконе, а значит, если это и реквизит, то реалистичный. Не отводя взгляда, Шерон поставила два кофейных стакана – уже было ясно, что оба предназначались ей, – и вгляделась сквозь полиэтилен. Придвинулась к нему, как микроскоп, поглядела в упор и застыла.

– Кровь? – спросил я.

– Трудно сказать. Если да, то давняя. Минимум десять лет. Хранили в сухом помещении – иначе хлопок распался бы. Или там есть неорганические волокна. Но судя по виду – кровь. Затвердело. Другие вещества такую ригидность не вызвали бы.

– А кости?

Она вынула их из пакета, взвесила на ладони.