Ночное кино Пессл Мариша

– Понятия не имею. Отдам антропологу, пусть посмотрит.

– Это может быть детская ступня?

– Человеческая ступня длинная и узкая, вес приходится главным образом на пятку. Нечеловеческая ступня шире, вес на пальцы. Но чем моложе кости, тем сложнее определить – они же еще не развились. Младенческая грудная клетка смахивает на ребра небольшого зверя даже на макроструктурном уровне. А детские кости черепа нередко напоминают черепаший панцирь.

Больше она ничего не прибавила – отложила пакет и, не сводя с меня глаз, хлебнула кофе.

– Кстати, из-за этого суицида, который тебя так увлек, у нас кой-какие головы летят.

Из-за Сандры.

– Чьи головы?

– Помнишь, адвокат пытался запретить вскрытие, потому что иудаизм запрещает осквернение тела? Так вот, судмедэксперт имеет право настоять. И он собирался. Только ее тело среди ночи пропало. И по той же причине не хватает фотографий. Кто-то кому-то заплатил.

– Каких фотографий? – растерялся я.

– Я же говорила. В досье недостает снимков. Они нигде не зарегистрированы. В участке роют землю копытом, разбираются, что произошло. Бардак. И зуб даю, что ничего не найдут. Такие следы исчезают еще прежде, чем появились. У девчонки влиятельная семья.

Ах да – в досье нет фотографий Сандриного торса, спереди и сзади.

– Этот наш разговор на днях, – после паузы сказал я, – про ювенальную юстицию. Связь была так себе…

– Нет документальных подтверждений, что в доме кто-то живет. И никаких признаков жильцов.

– А кто владелец?

– Зарегистрировано на юрлицо. Китайское какое-то. У меня в записях есть. Позвоню скажу. И еще гляну потихоньку, что тут такое, – она взяла со стола пакеты, прожгла меня взглядом, – хотя на самом деле надо бы тебя задержать за то, что от тебя один геморрой. На обработку уйдет месяц минимум. Лаборатория зашивается. Даже не думай опять сюда приходить. И кстати, выглядишь ты фигово.

С этими словами она унесла пакеты.

– Спасибо, – сказал я ей вслед.

– Ты бы руку врачу-то показал, – крикнула она откуда-то из глубин дома. – У тебя там застряло что-то, стафилококковую инфекцию заработаешь.

Лишь взглянув на правую ладонь, я сообразил, о чем речь. Шерон права. Отек и краснота разрослись. Я думал, там запеклась грязь, но в действительности глубоко под ногтем большого пальца застряла заноза. От этого зрелища накатила паранойя. Люди в черных плащах – они что, пометили меня? Наложили новое проклятие? Может, это отравленный дротик? Ржавый гвоздь, носитель столбняка?

Пора домой.

– Как мне тебя отблагодарить? – спросил я спустя минуту, сообразив, что Шерон, чем-то увлекшись, в гостиную не возвращается. – Подарить тебе новую немецкую овчарку, яхту, остров на юге Тихого океана?

– Выметайся отсюда! – крикнула она.

100

На Манхэттене я заехал в травмпункт на Тринадцатой. Приемная была набита битком, и врач принял меня спустя часа три. Я объяснил, что вернулся из похода.

– Я так и понял, – весело отвечал он, задергивая занавеску. Жизнерадостный и бодрый говорливый юнец, передознувшийся кофеином; к подолу белого халата приклеился кусок скотча. – У вас контактный дерматит. Ходили в основном в густом лесу? Судя по всему, повстречали там какой-то аллерген.

Я хотел было уточнить, что был в Адирондаке, но – вот болван – сообразил, что этим все не исчерпывается. А как же бассейн? Может, там месяцами разлагался какой-нибудь звериный труп. А семейная оранжерея Райнхартов?

– Что там росло, в этой оранжерее? – спросил врач, когда я в общих чертах кое-что изложил.

– Я не все помню. Одно растение называлось «дурье зелье».

– «Дурье зелье», – повторил врач, склонив голову набок. Думал он при этом, похоже: «И что, вы с воплями не слиняли оттуда подобру-поздорову?»

– И я чем-то укололся. Заноза. Воспалилась.

Я показал. Вскоре медсестра уже промывала мне руку водой и антисептиком, а врач, вооружившись скальпелем и длинным пинцетом, резал ладонь. Потек белесый гной; врач что-то выдернул из пальца. Увидев, что это, я от ужаса онемел; врач, впрочем, невозмутимо кинул занозу на стальной стол.

– Ничего себе прогулялись, – улыбнулся он. – Пожалуй, в следующий раз лучше на пляж.

На столе лежал черный шип какого-то растения, однако я сперва решил, что это острый двухдюймовый ноготь, кривой и гнутый.

101

На Перри-стрит я вернулся в пятом часу. Предвкушал, как поговорю с Норой, расскажу ей про Шерон, продемонстрирую черный шип. И мы вернемся к работе. Но едва я переступил порог, наверху раздался странный грохот.

Я вбежал в спальню Сэм, – кажется, весь гардероб Моэ Гулазара, а может, и Моэ Гулазар лично взорвались там и разметались по ковру. Повсюду валялись золотистые легинсы в блестках, шелковые блузки, полосатые галстуки и еще норковая накидка (страдающая чесоткой). Нора в черных джодпурах и рубашке под смокинг, засучив рукава, паковала одежду. Иисус и Джуди Гарленд уже покинули стену.

– Что у тебя тут такое? – спросил я.

Она глянула через плечо и отвернулась, сложила лиловые шорты и запихала в сумку «Дуэйн Рид».

– Я уезжаю.

– Что?

– Уезжаю. Нашла прекрасную субаренду.

– Когда?

– Только что. Я больше на тебя не работаю.

– Так. Во-первых, в Нью-Йорке нельзя «только что» найти прекрасную субаренду. На это уходят месяцы. Иногда годы.

– А я нашла.

– И откуда же взялась эта прекрасная субаренда? Архангел Гавриил подарил?

– «Крейглист».

– Так. Давай я объясню. «Крейглистом» обычно пользуются проститутки, маньяки-убийцы и массажисты, с которыми в конце познаёшь неземное счастье.

– Я уже проверила.

– Когда?

– Утром. Огромная комната, боковая, таунхаус в Ист-Виллидж, с эркером. Света – море. Всего пятьсот в месяц и ванная одна на двоих с очень клевой старой хиппушкой.

Я набрал в грудь побольше воздуху:

– Давай я тебе расскажу про клевых старых хиппушек из Ист-Виллидж. Они психованные. Они изучают карты Таро и едят сою. Иногда едят Таро и изучают сою. Большинство не покидали этот островок с тех пор, как президентом был Никсон, и под ногтями у них произрастают вполне отчетливые виды флоры. Ты уж мне поверь.

– Мы только что с ней пообедали. Она суперская.

– «Суперская»?

Нора кивнула:

– Выращивает органические помидоры.

– И удобряет их трупами своих тридцати кошек.

– Много лет работала ассистенткой фотографа Аведона.[107]

– Они все так говорят.

– У нее был роман с Экслом Роузом. Он про нее песню написал.

– Наверняка ту, которая «Приглашаем в джунгли»[108].

– Я не понимаю, чего ты психуешь. Все будет круто.

«Все будет круто». Я как будто стоял босиком на полу, а у меня из-под ног выдергивали ковер.

– Это из-за того, что было ночью, – сказал я.

Она только вздернула подбородок, схватила ежегодник школы «Гармония» и, театрально хмурясь, его полистала.

– Ты сердишься, что я был джентльменом? Уважал границы наших рабочих отношений?

Она захлопнула ежегодник, сунула в сумку.

– Нет.

– Нет?

– Нет, это из-за прослушиваний на «Гамлетту» в Блошином театре.

– Прослушивания на «Гамлетту». В Блошином театре.

Она торжествующе кивнула:

– Они поменяли наоборот все гендеры, чтобы у женщин наконец были хорошие роли. Я хочу попробоваться на Гамлетту, мне надо круглосуточно репетировать монологи. А ты рехнешься – тебе же не нравится, как я играю.

– Неправда. Я очень пристрастился к твоей игре.

Она складывала старый серый кардиган: на плече летящая птица из блесток, на левом локте беззвучно кричащим ртом распахнулась большая дыра.

– Ты же сам ночью сказал, что я должна бежать вперед, а ты мой чирлидер, будешь меня подбадривать. Ну вот я и побежала.

– С чего это ты решила меня послушаться?

– Я же говорила, что это все временно. Пока мы не выясним про Сандру. А мы выяснили. И у меня теперь есть деньги.

До отъезда в «Гребень» я ей заплатил, присовокупив изрядный бонус, о чем теперь отчасти жалел.

– Кроме того, ты будешь занят – тебе надо кричать на каждом углу, на Сандре деньги заколачивать, как вот Хоппер говорил.

Я посмотрел, как это замечание проплывает мимо – гранатой взрывается прямо перед носом. Нора тысячеглазым насекомым носилась по комнате – складывала, запихивала, упаковывала пожитки.

– Расследование не окончено, – сказал я. – Ты уходишь из голевой зоны, в четвертом тайме из четырех, за пять секунд до конца матча, после третьего дауна.

Она испепелила меня взглядом:

– До тебя так и не дошло, да?

– Что до меня не дошло? Я с восторгом выслушаю.

– Ты ничего не понял. Если бы Кордова кому-то причинял зло, Сандра бы этого не допустила. Я ей доверяю. И Хоппер тоже. А ты совершенно явно не доверяешь никому. Забирай свое пальто.

Она яростно сдернула с вешалки черное пальто Синтии и швырнула на кровать. Пальто сползло на пол. Я отдал его Норе, потому что к Оливии Эндикотт стоило надеть что-нибудь без перьев. Нора в пальто влюбилась, с беззастенчивым восторгом объявила, что в нем она как будто «французский человек», – уж не знаю, что имела в виду.

– Я тебе его подарил, – сказал я.

Она надела пальто, шагнула к зеркалу с Большой Желтой Птицей[109] и очень медленно уложила на шее зеленый шарфик. Потом цапнула с кроватного столбика черную федору и аккуратно водрузила на голову – точно короновала себя, потерянную королеву. Я в некотором ошеломлении сошел за нею вниз. Там она бросила сумки на полу и направилась в кабинет. Она, оказывается, забрала Септима с передержки. Села перед клеткой на корточки.

– Бабушка Илай, когда подарила мне Септима, сказала, что есть правила, – сообщила Нора. – Его полагается дарить тому, кому он нужен. В этом отчасти его магия. Надо понимать, когда пора его отдавать, – это когда больнее всего. Я хочу, чтоб его взял ты.

– Я не хочу птицу.

– Но птица тебе нужна.

Она отперла дверцу, и синий попугай спорхнул ей в ладонь. Нора что-то прошептала ему в невидимое ухо, посадила на качели и пошла прочь, мимо меня и в коридор. Остановилась только на пороге.

– Я схожу с тобой. Поговорю с хиппушкой. Мало ли – вдруг она из Симбионистской армии освобождения?[110]

– Нет. Я сама.

– И что – все? Я тебя больше никогда не увижу?

Она сморщила нос, будто я сморозил редкостную глупость:

– Ну естественно, ты меня увидишь.

Она встала на цыпочки и обняла меня. Обнималась девчонка на «пять» – тощие руки обхватили мою шею, точно кабельные стяжки, костлявые коленки ударились об мои. Словно хотела прихватить с собой нестираемый отпечаток меня.

Затем подобрала сумки и зашагала вниз по лестнице.

Я подождал, пока она свернет за угол, и кинулся следом. Я понимал, что она меня прибьет, если увидит, но, к счастью, тротуары были забиты толпами шопоголиков, я успешно прятался среди них и дошел за Норой до самого метро, где она прыгнула в поезд 1, затем пересела на L, затем на 6 и наконец вышла на Астор-плейс.

Выбравшись с людной станции, я ее потерял. Крутил головой как ненормальный, даже запаниковал, испугался, что вот теперь – все, я так и не узнаю, как она там, все ли у нее благополучно. Бернстайн, драгоценная золотая монета, выскользнула из моих неловких рук и растворилась среди нью-йоркских миллионов.

Но потом я ее отыскал. Винтовой своей походкой она переходила Сент-Маркс-плейс, миновала пиццерию, стойку с журналами. По Восточной Девятой я дошел до треугольного садика на углу с Десятой. Нора взбежала на крыльцо ветхого таунхауса. Держась поодаль, я нырнул в подворотню.

Нора поставила сумки и позвонила в дверь.

Я прикидывал всевозможные сценарии спасения – ворваться в дверь, пнуть с дороги девять кошек, енота и подшивки «Виллидж войс» за сорок лет, промчаться мимо торчков, целующихся на кушетке, и психоделического плаката с Золотыми Воротами в преддверии «лета любви»[111], наверх в комнату Норы: добро пожаловать, крысы, у нас тут воняет старой посудной губкой. Нора сидит на краю футона, вскакивает, бросается мне на шею.

Вудворд? Я сильно налажала.

И однако. Дом, конечно, подозрительный – ржавые кондиционеры, в окнах ящики с сохлыми цветами, – но на первом и втором этажах даже не один, а два эркера, куда и впрямь струится море света.

Норе никто не открыл. Она позвонила снова.

Пусть никого не будет дома. Пусть у суперской хиппушки приключилась семейная неприятность аж в Вудстоке. А если откроют, пусть на пороге возникнет полуголый автор-исполнитель с татуировкой во всю грудь «Добро пожаловать на радугу». Пусть я еще разок ее спасу.

Дверь открылась, и появилась пухлая женщина с седыми кудельками и в полосатом фартуке, измазанном грязью, – земля из цветочных горшков или глина с гончарного круга. Женщина бесспорно изучала Таро и ела сою, хотя касательно прочего я мог и ошибаться. Нора что-то сказала, женщина улыбнулась, подхватила одну сумку, и они исчезли внутри, а дверь затворилась.

Я еще чего-то подождал, – может, музыку включат или свет. Но ничего не случилось, ничего мне не досталось, больше ничего не осталось мне – лишь ветерок носился по кварталу, гонял одинокие желтые листья и ворошил мусор, прибившийся к бордюру.

Я зашагал домой.

102

Я решил, что после «Гребня» лучше будет пару дней передохнуть, проветрить голову, а уж затем упорядочить мысли и завершить расследование. Меня вновь не покидало ощущение, будто я проплыл многие лиги почерневшей воды, – нутро налито свинцом, рассудок изгваздан илом.

Однако реальная жизнь призывала в объятия. Неоплаченные счета, голосовая почта, месячной давности электронные письма, которые я не потрудился открыть, – в том числе немало посланий от друзей, в заголовках писавших «Волнуюсь», или «Ты норм», или «Чё ваще?». Я всем ответил – за неделю до отъезда в «Гребень» я купил новый ноут «Хьюлетт-Паккард», – но даже эта простейшая задача бесила своей бессмысленностью.

Болезненно завороженный, я уже догадывался, что так и не ушел из «Гребня» совсем. Ибо довольно было лечь в постель, выключить свет, закрыть глаза – и я вновь оказывался там. Быть может, поместье – мое безответное время, куда мне предстоит возвращаться вечно, как другие в грезах возвращаются к золотым пляскам детства, или на поле боя, или на воскресное озеро с девчонкой в красном бикини. На границе яви и сна я вновь погружался туда, бродил темными садами, среди изрубленных статуй, собак, ослепительных фонариков в руках теней. Я снова тащился по тоннелям, отыскивая уже не улики против Кордовы, но некий важный элемент себя, невзначай там потерянный, – руку, допустим, или душу.

И я, видимо, подсел на страх, на смятение, которое вырывает тебя из тела: от бытия в повседневном мире – смотреть Си-эн-эн, читать «Таймс», ходить в «Сан-Амброуз» и пить кофе за барной стойкой – наваливалось изнеможение, даже депрессия. Наверное, такая же беда у человека, который проплыл вокруг света и теперь вернулся на сушу, взирает на свою ферму, на жену и детей, понимая, что постоянство дома, простершееся пред ним пустыней, бесконечно ужаснее любого грозного шторма с тридцатифутовыми валами.

Как мне в голову-то пришло, что я оклемаюсь, смогу осмыслить «Гребень», словно поездку в Египет или тот раз в Миту, когда меня одиннадцать дней продержали в тюремной камере, – чудовищная история, которую затруднительно переварить и пережить? С «Гребнем» так не выйдет. Нет, «Гребень» и правда о том, что творил Кордова, таились под ложечкой, весьма живые, невредимые, пульсировали, пускали слюни, и от них я болел все мучительнее, а может быть, даже умирал.

Беспокойство мое лишь усугублялось одиночеством. Все ушли. Нора права. С Хоппером покончено – как и с ней. Я звякнул Хопперу дважды – мне никто не ответил. Непостижимо, что они вот так запросто расплевались и с расследованием, и со мной, что им хватило невежества решить, будто на этом все закончилось. Им что, не нужно знать, настоящие ли человеческие кости я там отыскал, не погубил ли Кордова других детей, пытаясь спасти жизнь Сандры? Их не трогает наиочевиднейший вопрос – где Кордова сейчас?

Я приходил к всевозможным уничижительным выводам (оба наконец показали свое истинное лицо; оба молоды и поверхностны; все это – симптом общего недуга современной молодежи, которая растет, питаясь интернетом, порхает от одной навязчивой идеи к другой, и сила тяготения, действующая на них, не превышает силы нажатия кнопки мыши) – но в действительности я по ним скучал. И злился, что мне не все равно.

И вспоминал, что говорила Клео, обнаружив на наших подошвах смертное проклятие.

«Отвращает ближайших друзей, совершенно тебя изолирует, сшибает лоб в лоб со всем миром, оттесняет на грань, на окраину жизни. Сводит с ума, а это в своем роде хуже смерти».

Я тогда не воспринял всерьез. А теперь поневоле отмечал, до чего точно все сбылось – и изоляция, и разбитые дружбы, и ощущение, будто ты очутился на окраине жизни.

А может, во всем виноват один Кордова. Может, Кордова – вирус, заразный и разрушительный, постоянно мутирует, беззвучно встраиваясь в твою ДНК, а ты даже сообразить не успеваешь, с чем столкнулся. Подвергшись хотя бы мимолетному его воздействию, подхватываешь увлечение и страх, и они множатся, пожирая всю твою жизнь без остатка.

Лекарства нет. Можно лишь научиться с этим жить.

Три дня пробродив по квартире, отводя глаза от коробки с остатками материалов по Кордове и принимая антибиотики со стероидами от нарыва и сыпи, я понял, что попытки расслабиться слишком дорого мне даются и выбора нет: придется жить в мороке.

В одиннадцать вечера в среду я поймал такси и велел шоферу ехать к дому 83 по Генри-стрит. Фальконе, что неудивительно, не соврала. Я перешел дорогу, поглядел на ветхую пятиэтажку, приютившуюся возле Манхэттенского моста, – похоже, все жильцы неизвестно почему съехали. Все окна темны, хотя на пятом этаже я различил кружевные розовые занавески. Я подергал дверь в подъезд – заперто, конечно. Через окошко я разглядел, что с почтовых ящиков убрали все фамилии.

Я направился к Маркет-стрит и через два квартала наткнулся на парикмахерский салон «Хао», где в окне когда-то повесил флаер с портретом Сандры. Как ни странно, флаер никуда не делся, только поблек.

От Сандры осталось лишь призрачное лицо, слов «Вы видели эту девушку?» почти не разобрать. От этого зрелища внутри заныло: время на исходе. Или просто миновало.

Хоппер и Нора ушли, а теперь ушла и Сандра.

103

Я названивал Синтии, надеясь на весточку о Сэм, но Синтия по-прежнему не отвечала. От этого бойкота я лез на стенку, но понимал, что, значит, с Сэм все в порядке: если б возникла серьезная проблема, Синтия бы позвонила. Так, во всяком случае, я себя утешал.

Шерон Фальконе говорила, что на анализ костей из «Гребня» уйдет минимум месяц, раньше я не узнаю, человеческие ли это кости, а пока мне оставалось расследовать несколько важных зацепок.

Я залогинился на «Черную доску», почитал слухи о судьбах Рейчел Демпси и Фернандо Понти, сыгравших у Кордовы, соответственно, Ли и Попкорна. Порылся еще и выяснил, что, как ни странно, «Охотник и природа» – какой-то мачистский охотничий бюллетень для пылких участников Национальной стрелковой ассоциации – историю Рейчел Демпси изложил точно.

Демпси, сыгравшая Ли в La Douleur, вообще не всплывала с тех пор, как исчезла в Непале 2 апреля 2007 года. В городской газете Вунсокета о ее пропаже опубликовали две заметки, но дальнейшего развития тема не получила, и никаких данных о том, что у нее были муж или дети, не нашлось. В интернете я разыскал некую Мэрион Демпси, проживающую в Вунсокете, – понадеялся, что это мать или сестра Рейчел. Позвонил в справочную, выяснил телефон, прослушал миллион гудков, а затем раздраженная женщина рявкнула, что она «сиделка миссис Демпси». Когда я спросил, нет ли у ее нанимательницы дочери по имени Рейчел, мне сообщили, что «миссис Демпси это больше не касается» – я трактовал это как да – и бросили трубку.

Фернандо же Понти, харизматичного престарелого кубинца, который сыграл Попкорна, в общей сложности трижды видели в Каргаторп-Фоллз три разных человека в период между октябрем 1994-го (через год после выхода «Подожди меня здесь») и августом 1999-го. Мне отчетливо казалось, что Попкорн еще там, ухаживает за растениями и карпами в оранжерее, и три сообщения очевидцев как будто подтверждали мою правоту.

Он так и не уехал? Ему до того полюбилась жизнь в «Гребне» – или до того промыли мозги, – что он решил остаться Попкорном, реальности предпочел персонажа? А теперь уже умер и навеки погребен в своем вымышленном саду? Никаких сведений о родных Понти или его происхождении, помимо Кубы – которая поминалась только на «Черной доске», – я не обнаружил. Но меня сильно насторожил пост о том, как Попкорн исчез в «Трофейных стиральных машинах» на окраине Каргаторп-Фоллз.

Слово «трофейные» мне в «Гребне» встречалось. Оно было намалевано над входом в один из подземных тоннелей.

Может, тот тоннель вел в «Трофейные стиральные машины», тайно соединял поместье с Каргаторп-Фоллз? Слишком специфическое слово – вряд ли совпадение. И это объяснило бы, как Попкорн умудрился испариться. Нырнул в секретный люк в магазине и под землей пошел домой.

На «Черной доске» я прилежно искал и других актеров – тех, у кого были крупные роли, кто наверняка на съемках жил в «Гребне». Обнаружил только одну поистине общую черту: поработав с Кордовой, они вступали в новую фазу своей жизни и, как правило, разлетались по всему свету.

Ни один не остался прежним, не подхватил там, где прервался, не вернулся к началу.

Рейчел Демпси, сыгравшая Ли, стала всемирно известной охотницей, и в этом, что занятно, была ясная логика: сыграв доверчивую и ранимую Ли, связанную в захороненном автобусе, с кляпом во рту, она после «Гребня» преобразилась из добычи в хищника. По слухам, Лулу Стридж, сыгравшая Эмили Джексон в «Тисках для пальцев», переехала в новошотландскую глушь и под псевдонимом Э. К. Сиали писала мрачные детские книжки – серию про сиротку Люси Беспризор. Обходительный господин из La douleur, сыгравший Акселя – загадочного мужа Дайэн, которого Ли преследует и любит, – пошел учиться на ветеринара и стал крупным специалистом по чистокровным верховым (это он на Кентуккийском дерби в 2008-м усыпил Восемь Красавиц)[112]. Актер, сыгравший Брэда Джексона, вообще-то англичанин, якобы переехал в Таиланд, где один кордовит видел его в 2002 году в квартале красных фонарей Сой-Ковбой на мотоцикле, с малолеткой за спиной.

Их всех раскидало по земному шару, точно пепел на ветру, – один уехал аж в Южную Атлантику на Тристан-да-Кунья. Спасались от чего-то, прячась в новой жизни? Не поймешь. Узнали правду о Кордове, увидели его вблизи и бежали в ужасе? Или наоборот – освободились? «Отправили агнца на бойню», как выражаются на «Черной доске», избавились от пут? Поработав с Кордовой, нарисовали себе самую неукротимую жизнь, какую умели вообразить, и яростно кинулись ее проживать?

С моего ракурса не поймешь, свобода или страх ими погоняли. Может, ни то и ни другое – может, Кордова напустил их, своих преданных учеников, на эту планету, разослал с поручениями, велел продолжать его работу – поди пойми какую.

И эти люди, чем бы ни руководствовались, испытывали то же, что и я? Изнеможение, кошмары, некий сдвиг, словно ты весь вдруг распух и в повседневность уже не вмещаешься?

Я изучал эту тему, не очень-то остроумно рылся на «Черной доске» в поисках «последствий Кордовы» и «известных симптомов», и тут меня вдруг выкинуло с сайта.

Сколько я ни перезагружал ноутбук, сколько ни менял настройки, ни получал других айпи и ни сочинял новых логинов, мне показывали все ту же страницу на выход. Забанили, изгнали? Или вычислили?

Я занялся растительностью, которую пропалывал в оранжерее Райнхартов. Врач из травмпункта на прощание сказал, что у меня сильное отравление и хорошо бы выяснить, чем я отравлен, на случай если сыпь не сойдет. Сыпь сходила и почти исчезла после суток на стероидах. Но одного поискового запроса про «дурье зелье» хватило, чтобы в голове заверещала тревожная сирена.

Дурье зелье оказалось одним из множества названий Datura stramonium, он же дурман вонючий, – растения столь ядовитого, что одна чашка дурманного чая способна прикончить взрослого человека. «Википедия» проинформировала меня, что среди побочных эффектов сосания сока дурмана или поедания семян – «неспособность отличать реальность от фантазии, делирий и галлюцинации, нелепое, порой агрессивное поведение, сильный мидриаз (расширение зрачков), что приводит к болезненной фотофобии (непереносимости света), иногда длящейся несколько дней». Дурман внушает предчувствие скорой смерти и превращает нормальных людей в «натуральных дураков».

Вполне возможно, что на жаре в гнетущем кровавом свете, потея как последняя свинья, я перемазался пыльцой и ненароком ее проглотил.

Я проверил все названия, какие вспомнил. «Воловий язык», «бешеная вишня», «железный шлем», «вороний глаз». Воловий язык и вороний глаз нигде не нашел, но железный шлем оказался аконитом – одним из смертоноснейших растений на земле. Может быть «поглощен через кожные покровы, что вызывает конвульсии, а в течение часа – долгую и мучительную смерть, похожую на результат отравления стрихнином». Бешеная вишня обернулась белладонной, тоже смертоносной и вызывающей фантастические галлюцинации, причем многие из них порождаются надеждами и желаниями человека и превращают их в буйную реальность.

Сам того не подозревая, я, наткнувшись на оранжерею, все равно что забрел на завод по переработке ядерных отходов, где слегка подтекает один реактор, или вслепую заплыл в рифы, облюбованные акулами-людоедами. Удивительно, что я не умер, не отрубился где-нибудь в поместье, не рухнул в ущелье – даже не спрыгнул с чертова моста, вообразив, будто умею летать. Я задним числом боялся за свою жизнь, но к тому же ботаника ставила под сомнение все, что я видел и пережил в «Гребне». Ни единому воспоминанию о том, что было после оранжереи, больше нельзя доверять.

Вправду ли я видел человека в березняке и оказался в шестиугольных шкатулках? Вправду ли была канава, или моя необоримая надежда отыскать вещественные доказательства создала их мне из воздуха? А роившиеся люди в черных плащах – один притаился в исповедальне, – они-то были настоящие? Или наркотические воплощения моего страха?

Теперь ничего не докажешь и не опровергнешь. С тем же успехом можно было крэка накуриться. Такой поворот событий, мягко говоря, бесил.

В омерзении, невнятно злясь на себя за неосторожность, я решил исследовать что-нибудь конкретное, что-нибудь категорически настоящее – исчезновения людей в Адирондаке.

Через несколько часов, изучив базу данных Национального центра пропавших и эксплуатируемых детей, я составил список лиц, исчезнувших в радиусе трехсот миль от «Гребня» с 1976 года – когда Кордова поселился в поместье – до сегодняшнего дня.

Число пропавших резко увеличивалось после 1992 года, когда Сандра перешла мост и была проклята дьяволом.

Был еще мальчик, пропавший в Роуме, штат Нью-Йорк (114 миль от «Гребня»), 19 мая 1978-го, в год, когда в поместье снимали «Тиски для пальцев». Четверым детям, убитым по сюжету «Тисков», было между шестью и девятью годами. Зацепка хлипкая, но, если Фальконе подтвердит мне, что на рубашке и впрямь человеческая кровь, стоит начать с этого Брайана Бёртона. Ему было шесть лет, когда его мать, официантка из «Мотеля и ресторана „Йодер“», нелегально припарковалась на обочине и забежала в ресторан за зарплатным чеком, оставив сына одного на заднем сиденье. Машину она заперла, но в заднем окне оставила щель. Не прошло и десяти минут, мать вернулась; машина была отперта, а сын исчез. Больше его никто не видел.

Прочие инциденты вселяли сопоставимый ужас – сплошные «в последний раз видели» и символические детали: медальон Софи Экта, карандашный рисунок Джессики Карр (черная рыба), обнаруженный у нее в постели родителями после ее пропажи. К сожалению (и неудивительно, если учесть, что уж Кордова-то умел заметать следы), ни одна подробность не выводила на режиссера напрямую – никаких параллелей с фильмами, никаких показаний о появлении таинственного человека с клеймами черных очков вместо глаз.

Ничего – а потом одна хилая зацепка.

Школьный шкафчик Лоры Хелмзли взломали за неделю до ее побега, и она пожаловалась школьной администрации, что пропал ее дневник. Эта деталь смутно перекликалась с эпизодами, которые описывал анонимный «Джон». Что случилось – Кордова украл дневник, надеясь, что Лора окажется равнозначной заменой Сандре? Полиция считала, что Лора попросту сбежала со своим взрослым парнем. Их засекла видеокамера в авторесторане «Уайт-Касл» через два дня после Лориного исчезновения.

Но десять с лишним лет от нее не слышно ни словечка.

Не прочтя про галлюциногенные растения, я бы поверил и в альтернативную версию, а именно: мир распахнул пасть и проглотил всех этих людей целиком. В случае Кёрта Салливана других логических объяснений и не находилось: он исчез на тридцати ярдах легкопроходимой походной тропы в заказнике «Дикий лес равнин Муз-ривер» (94 мили от «Гребня»). Отошел от родных, побежал обратно в лагерь надеть носки подлиннее, свернул – и больше его никто не видел. Шестьсот человек, в том числе американские ВВС, отправились на поиски, но так и не выяснили, куда мальчик подевался.

Тени себе на уме, смертные проклятия и проклятия дьявола, реки, что текут чернотой, и твари с корой вместо кожи, а также мир, где в любой момент кто угодно может невзначай провалиться в незримую щель и исчезнуть, – после того, что произошло со мной в «Гребне», я вполне готов был рассматривать и такие версии. В конце концов, все мое расследование приоткрывало краешек подобной реальности, так? Окраину бесконечно загадочного мира, окутанного необъяснимыми вопросами, да? Отнюдь не исключено, что Кордова безумец, что в жизни своей и работе он порушил все границы между фантазией и реальностью, но ведь некие силы в «Гребне» он укротил – уж не знаю какие? Это-то правда? Я же своими глазами видел?

Я уже сам не понимал, во что верю. Логика подсказывала, что я просто передознулся дурьим зельем. И вообще, зачем Кордова – ну, или Попкорн – лелеют эту оранжерею, где токсичной флоры хватит, чтобы уничтожить целую армию?

Я читал и читал досье пропавших без вести, ткань загадок расползалась на миллион нитей. И однако я записывал всякие подробности, невнятные новые повороты сюжетов, помянутые в местных газетах и блогах о пропавших. Когда мозг уже грозил лопнуть, я отодрал себя от компьютера и решил навестить «Клавирхаус».

Если Сандра в детстве частенько туда захаживала, как утверждал Хоппер, не помешает поговорить с людьми, которые помнят ее по тем временам. Может, Питер Шмид поможет мне кого-нибудь найти.

Но, приехав туда, я в потрясении обнаружил, что случилось нечто странное – ну, или вовсе не странное, если учесть предмет моих исследований в прошедшие трое суток.

Питера Шмида не было.

104

– В каком смысле? – спросил я.

– Уволился, – пояснил юнец за стойкой.

– Когда?

– Две недели назад.

– И куда он делся?

– Без понятия. Довольно внезапно получилось. Мистер Райзингер, наш владелец, здорово злился, у нас теперь сотрудников не хватает. Я-то стажер. Но у Питера были проблемы, так что вот.

– А его телефон у вас остался?

Парень нашел телефон, и я позвонил, выходя из магазина. «Фацьоли», на котором играла Сандра, по-прежнему стояло в витрине.

Я в недоумении застыл на тротуаре. Робот объявил мне, что номер не обслуживается.

Непонятно, что это значит, – но понятно, что дело нечисто.

Я поймал такси и вскоре уже шагал по вестибюлю «Кампаниле». Я узнал круглолицего консьержа – он тоже дежурил в тот день, когда я разговаривал с Гарольдом.

– Я ищу Гарольда, – сказал я.

– Он тут больше не работает. Он на Пятой теперь, сладкое место. Шикарный какой-то дом, белые перчатки…

– Какой дом? Мне нужен адрес.

– Он не сказал.

– Мне нужно наверх к Марлоу. – Я протянул ему визитку. – Я друг Оливии Эндикотт.

– Марлоу?

– Марлоу Хьюз. Квартира одиннадцать ноль два.

Он заерзал.

– Ну, э-э, мисс Хьюз как бы это… не дома.

– А где она?

– Мне нельзя вдаваться в детали.

Паника скрутила меня. Я вручил консьержу стольник, который он тотчас бодро прикарманил.

– Ее в клинику отправили, – тихонько сказал он. – С ней был несчастный случай. Но она ничего, жива.

– А в квартиру ее не пустите?

Он покачал головой:

– Простите, нет. Туда никто не заходил, с тех пор как…

– Я знаю, что Оливия за границей, но позвоните ее секретарше. Она разрешит.

Он недоверчиво скривился, но терпеливо подождал, пока я отыщу номер.

– Ага, здрасьте, – сказал он в трубку, когда я набрал цифры. – Это из «Кампаниле». У меня тут один джентльмен. – Он, прищурившись, уставился на визитку. – Скотт Макгрэт. – Он начал было излагать, но осекся.

А затем его лицо, только что такое дружелюбное, резко омрачилось. Он глянул на меня, явно напрягшись, и, ни слова не сказав, дал отбой. Выпрямился, вышел из-за стойки и указал мне на дверь:

– Идите-ка отсюда, мистер.

– Скажите, что она вам ответила.

– Если будете здесь кого донимать, я полицию позову. Оливия Эндикотт вас знать не знает.