Ночное кино Пессл Мариша

И Шерон дала отбой. Ступня черного медведя.

До вечера я учился жить с чистейшим разочарованием, уговаривая себя, что нужно его принять, что Хоппер и Нора были правы. Я прошел этот путь до конца. И уткнулся в неопровержимый тупик. Нет никаких улик никакого преступления.

Но потом я сообразил, что один камень еще можно перевернуть. Остался еще один человек, способный пролить свет на происходящее, – инсайдер, который сможет объяснить, что все это значит. И человек этот давно сотрудничает с Кордовой. Инес Галло.

Надо лишь подождать, пока она вернется в таунхаус. Я подожду, сколько потребуется. И когда эта женщина наконец появится – сегодня, завтра, через три года, – я буду готов.

109

Случилось это на двенадцатый день моего дозора. В самом начале шестого я возвращался из гастронома на Лекс и заметил, как по тротуару, обгоняя меня на полквартала, спешит низенькая женщина в черном пальто.

Инес Галло. Я узнал ее мгновенно: кое-как обрезанные седые волосы, сутулая, напружиненная, словно бычок перед атакой. Будто желая побыстрее скрыться с глаз, она взбежала на крыльцо и исчезла в доме.

Я подождал пару минут; улица пустовала. Я ухватился за кованую решетку на окне первого этажа и полез. Галло надо застать врасплох, и я помнил, как лез Хоппер: ступни между прутьями, правую ногу на старомодный фонарь над парадной дверью. Дотянувшись до решетчатых перил на втором этаже, я подтянулся, ногой зацепился за перила, свалился на усыпанный листвой балкон. И направился к окну справа, где Сандра перерезала сигнализацию.

Галло повключала светильники внизу – из двери напротив лился свет, и я все видел. Вычурная, обшитая деревом библиотека, вся мебель покрыта простынями. И никого.

Я кредиткой слегка приподнял оконную раму, потом открыл ее пошире и залез внутрь.

Хоппер говорил, что в ту ночь, когда сюда залезал он, таунхаус словно застыл во времени. Все предметы ровно там, где были семь лет назад, в тот день, когда они с Сандрой должны были улететь в Бразилию, а она его кинула. «Ровно та же случайная мебель накрыта ровно теми же простынями. Те же ноты Шопена на пианино». А теперь все тщательно укрыли и убрали; я заглянул под простыню на массивном «Стейнвее» в углу и никаких нот не нашел. Кто-то – наверное, Инес Галло – успел тщательно здесь прибраться – может, после Хоппера.

Против двери, повернутое к освещенной площадке и винтовой лестнице, стояло кресло. Я сел, подождал и вскоре услышал торопливые шаги вверх по ступеням.

И вдруг появилась она – Инес Галло, в мешковатых серых шерстяных штанах и белой блузке, бежит по площадке к следующему маршу.

– Мисс Галло.

Она ошеломленно застыла и уставилась на меня, видя, вероятно, лишь темный силуэт.

– Или лучше – Койот?

Она в ярости рванулась к порогу, рука огладила выключатель, и люстра залила библиотеку тусклым золотом.

Всмотревшись, Инес Галло окатила меня безмолвным презрением – очевидно, прекрасно знала, кто перед ней.

– Извините, что без приглашения.

– Люди, вы совсем не понимаете намеков. Надеюсь, вы любите ночевать в обезьяннике.

Голос у нее был низкий, сиплый – больше подходил дальнобойщику или шестифутовому вышибале, а не этой кряжистой, но все-таки маленькой женщине. Она едва дотягивала до пяти футов, но сложена была как шлакоблок. Схватила телефон со столика в библиотеке, потыкала в кнопки.

– Я бы на вашем месте воздержался.

– Правда?

– Койот – любопытное имечко. Лично я бы предпочел, чтобы меня друзья прозвищем компрометировали поменьше. Работорговля? Принудительный труд? Приятель из таможенно-иммиграционной полиции говорит, в вашем родном городе были неплохо поставлены дела. Пуэбла, если не ошибаюсь? Так вот он мне рассказывал, что раз в год туда приезжала загадочная женщина в пустом минивэне, а потом уезжала, битком набив его людьми, – штабелями их складывала, как дрова. Я с парой-тройкой побеседовал. В замечательных подробностях описали женщину за рулем. За каждое нарушение – от трех до семи лет. Сколько фильмов вы так успели снять? Десять? От тридцати до семидесяти, значит. Я подозреваю, после «Гребня» вас в федеральной тюрьме ждет нехилый культурный шок.

Излагая все это, я наблюдал за ее лицом. И на слове «работорговля» понял, что попал в яблочко.

И слава небесам, потому что я блефовал. У меня не было ни друзей в таможенно-иммиграционной полиции, ни свидетелей. Последние дни я читал и перечитывал свои наспех восстановленные записи, пытаясь найти против Галло хоть что-нибудь, любую мелочь. И то и дело утыкался в ее прозвище, помянутое Пег Мартин и Марлоу Хьюз. Койот. Койот – дикая собака прерий, но к тому же сленговое название тех, кто переправляет нелегальных иммигрантов из Мексики в Штаты. Диапазон огромен – от мелких семейных лавочек до миллиардных бизнесов, спонсируемых наркокартелями.

Пег Мартин отдельно упомянула, что койотом Инес Галло звала съемочная группа, и я призадумался: может, это потому, что Галло и впрямь их койот? Это, плюс она уроженка Мексики, плюс делала для Кордовы всю грязную работу, по словам Марлоу, – и так сложилось мое теоретическое допущение: отнюдь не исключено, что нелегалов в «Гребень» возила Галло. Скорее всего, договаривались так: они три месяца работают на площадке, наблюдая мириады черных дел, а затем им угрожают, дабы не проговорились, и пусть катятся на все четыре стороны. Конечно, гипотеза была хлипкая, и я не ожидал, что она выстрелит, – до этой самой минуты, когда увидел, как сильно Галло побелела.

За годы, что миновали со свадебной фотографии, где она так юно блестела глазами, – и даже с того дня, когда она вместо Кордовы приняла премию Киноакадемии за «Тиски для пальцев», – Галло очень переменилась. Словно десятилетия на службе у режиссера, вечно подле него, обратили ее в камень – седые волосы вьются жестче, низкий лоб отяжелел, губы – как тугая бечевка. В ней не осталось ни капли легкости или беспечности. Но может, это неизбежно, если ты решил навеки остаться на орбите исполинской планеты, чья масса превращает твою собственную в ничто.

Она ни мускулом не шевельнула, лишь напряженно разглядывала меня. Затем отложила телефон.

– Чего вы хотите, мистер Макгрэт?

– Побеседовать по душам.

– Нам не о чем говорить.

– Вот не согласен. Можем начать с того, что Александра Кордова умерла в двадцать четыре года. Затем у меня есть и другая проблема: все, с кем я обсуждал Александру, исчезли, дом одного из них сгорел дотла. Если поговорите со мной, может, мой друг-таможенник посмотрит сквозь пальцы на ваши закупки рабского труда.

Галло вскипела, но прикусила язык, медленно отошла к бару в углу и налила себе выпить.

– Если это рабский труд, миллионы жизнь бы отдали, чтобы попасть в рабство, – буркнула она. – Эти люди жили по-царски.

– Они не могли уйти. Говоря строго, они были пленниками.

– Они этим и заплатили – обо всем было уговорено заранее. Никакого принуждения, никакой лжи. После съемок мы от них еле избавлялись. Все хотели остаться навсегда.

– Как детишки в Эпкоте.[113] Обрыдаться.

Она сощурилась:

– Чего вы надеетесь добиться?

– Правды.

– Правды.

Она ухмыльнулась – коротко сверкнула улыбкой, точно сломанная зажигалка искрой, – затем посерьезнела. Мое появление ее ошарашило – в этом я был уверен, – и теперь она размышляла, как себя вести, как побыстрее меня вытурить. Видимо, решила подыграть, во всяком случае до поры: склонила голову набок и натянуто улыбнулась:

– Что-нибудь выпьете?

– Если вы не добавляете мышьяк.

Она налила «Джеймисон» из той же бутылки, откуда наливала себе, и сунула мне стакан.

Потом села на диван, и я заметил, что на тыльной стороне левой ладони у нее и впрямь вытатуирован штурвал – «Черная доска» не обманула. Анонимный юзер утверждал, будто это доказывает, что Галло и Кордова – одно лицо. Сейчас, разглядывая ее тесаный профиль, я спрашивал себя, возможно ли, что режиссер и его ассистентка – один человек, что вот это и есть Кордова. Но коренастая женщина держалась типичной прислужницей, и в бегающих глазках мелькало что-то раболепное, что-то несбывшееся, будто предмет ее неизменного внимания спрятался и стоит где-то за кулисами.

Нет, она совершенно точно не Кордова. И она тянет время.

– Прежде чем вам предъявят леса, мистер Макгрэт, – сказала она, не отводя от меня взгляда, – вы уверены, что их вы и хотите увидеть? Рычаги, тросы, железные опоры. Ржавчину и толстые цепи. Тщательно расставленные прожектора. Совсем не та реальность, что на экране. Вовсе не такая пленительная.

Она опять склонила голову, будто ее осенила новая мысль, пристально вгляделась в мое лицо и скупо улыбнулась:

– Забавно. Я думала, уж вы-то ее раскусите. Вы что, правда так и не поняли?

– Чего не понял?

– Наверняка же вы видели намеки тут и там, подсказки…

– Намеки на что?

Кажется, я лишился своего преимущества. Инес Галло пришла в себя – а может, мне и вообще не удалось загнать ее в угол.

Она воздела бровь:

– Вы что, правда не вычислили?

– Чего не вычислил?

– Александра болела.

– От проклятия дьявола.

Она усмехнулась:

– Я, а со мной целая армия врачей и других специалистов по всему миру можем вас уверить, что Александра никогда не страдала от «проклятия дьявола». И вообще от проклятий. У нее был рак. Острый лимфобластный лейкоз. Всю жизнь, с ремиссиями.

Я ошалело молчал.

Гнев побуждал меня возмутиться: мол, я понимаю, что происходит, она скармливает мне очередную ложь, втирается в доверие. Ее заявление нелепо – я же знаю, что это неправда.

Не может такого быть.

Но почти тотчас всплыл вопрос, не упустил ли чего я сам – или Хоппер; быть может, эта повседневность, эта болезнь всегда маячила письменами на песке, а мы мучительно щурились, вглядываясь в морскую даль, и ни разу не посмотрели под ноги.

– Если не верите, звякните в Центр Слоуна – Кеттеринга, – сварливо прибавила Галло. – Поищите, кого подкупить в регистратуре, – они вам подтвердят. Александра там лежала трижды, под девичьей фамилией матери. Гонкур. В пять лет, потом в четырнадцать и еще раз в семнадцать. И в Техасском университете в Хьюстоне. – Она как будто торжествовала. – Я правду говорю, сами увидите.

Я молчал, про себя тасуя даты. Сандре было всего пять, когда она перебежала чертов мост и обрекла себя на проклятие. В четырнадцать она внезапно бросила музыкальную карьеру, а в семнадцать… и тут на меня обрушилось потрясение: в семнадцать Сандра позвонила Хопперу и плакала в трубку. «Она была в отчаянии, – говорил он. – Сказала, что больше не может жить с родителями, хочет уехать, чтоб они ее не нашли». То есть она хотела сбежать от болезни?

– Вы не виноваты, – сухо объявила Галло, будто читала мои мысли. – На какую бы дикость ни купились – проклятия, сатана, страшный бука, – хотя, ну честное слово, взрослый человек, опытный репортер… Не ожидала от вас такого легковерия. Но вы себя не корите. Александра была девушка харизматичная. Вы удивитесь, что ей удавалось годами внушать людям. Она умела убеждать в невозможном. Талантлива, как отец. У них был дар, у обоих: взять тебя за руку, заглянуть глубоко в глаза, и ты, отбросив все сомнения, уходил за ними следом в лабиринт абсурдного и невероятного. И поселялся там навеки. Уж я-то знаю. Я там была. Сорок шесть лет. Отказалась от всего. От мужа. От детей. Но теперь все закончилось, и я прозрела. Видимо, потому, что я – не одна из них. Мне несложно различать выдумку и реальность. Я живу в реальном мире. И вы тоже.

Это она произнесла с нажимом, даже сердито, и скрестила руки на груди.

– Ее болезнь терзала всю семью. Для маленьких детей прогноз с таким лейкозом благоприятный. Большинство лечатся один раз и в ремиссии до конца жизни. С Александрой вышло иначе. Едва нам казалось, что можно вздохнуть спокойно, что ей наконец дарована жизнь без нескончаемых уколов и стероидов, без пункций и пересадок стволовых клеток, проходило несколько лет, ее проверяли, и врачи опять сообщали нам чудовищные новости. Вернулась Матильда.

– Матильда? – переспросил я.

Она кивнула:

– Так Александра звала свою болезнь. Александра придумала ей имя, как другие дети – воображаемым друзьям, и это многое говорит о том, что было у нее в голове. В пять лет как-то утром она пришла в кухню и, поедая «Чириос», весело объявила матери, что у нее теперь новая подруга. «Кто?» – спросила Астрид. «Матильда», – сказала Александра. Матильда. Странное имя. Неизвестно, где она его услышала. «Матильда меня убьет», – сказала Александра. Все испугались, но ведь она все-таки дочь своего отца. Драма превыше всего. Благословлена – или даже проклята – беспредельно живым воображением. А назавтра Александра заболела. Подскочила температура, на руках и на спине сыпь. Астрид отвезла ее в больницу, и врачи сообщили нам ужасное.

– «Матильда» – это же вроде следующий фильм Кордовы? Который он так и не выпустил?

Галло кивнула:

– Он хотел об этом написать. Не смог. Писать о таких душераздирающих вещах – все равно что день за днем смотреть на солнце. Как ни старайся, особо не разглядишь. И непременно ослепнешь. – Она вздохнула. – Он не хотел больше снимать кино – хотел только спасти дочь. Для родителя потерять ребенка – пытка. Но еще хуже изо дня в день смотреть, как ребенок страдает, как он то и дело балансирует между жизнью и смертью, как смерти полна вся его жизнь. Но ты так и живешь, ты борешься – ты надеешься, что в один прекрасный день все изменится. Удивительно жестока порою жизнь. Выделяет тебе ровно столько надежды, чтобы хватило не погибнуть. Как чашка воды и кусочек хлеба тому, кто на грани голодной смерти.

Она помолчала, отхлебнула из стакана.

– Александра решила никому, кроме родных, не говорить. Врачи советовали иначе. Но она встала на дыбы. Не хотела, чтоб ее жалели. Сказала – а ей тогда было всего шесть, – что гораздо больнее, если вокруг все станут ходить на цыпочках, будто она хрупкая бабочка с оторванным крылом, чем страдать от рук Матильды. Мы все заключили с ней уговор, поклялись никогда никому не говорить. А когда Александре нездоровилось и она не могла выйти в мир и проживать жизнь, ее отец устраивал так, чтобы красочная, неописуемая жизнь пришла к ней. Между поездками в городскую больницу – четыре, иногда пять раз в неделю – она училась в «Гребне», и поместье стало театральным задником, хостелом, сокровенной обителью, где круглосуточно гнездились философы, актеры, художники, ученые, и все они учили Александру жить, думать, грезить. Всех нас, собственно говоря, учили.

Я припомнил пикник Пег Мартин. Сандре было шесть. Примерно тогда она закончила лечение – если Галло не врет.

«Сандра взяла меня за руку, привела на берег – ива, высоченная трава, вода изумрудная, вокруг ни души. Спросила, вижу ли я троллей».

– Астрид наняла концертирующего пианиста из Джуллиарда – трижды в неделю приезжал в «Гребень», давал Александре уроки. Врачи предупреждали, что некоторые сильные лекарства могут подействовать на нервную систему, надолго ослабить моторику и гибкость, играть на фортепиано Александре будет трудно, а то и вовсе невозможно. Кисти, пальцы будут неметь, повысится чувствительность. Возможны обмороки. Но на Александру лекарства подействовали наоборот. Играла она изумительно бегло. Память, способность осваивать сложнейшие произведения – за гранью человеческого. За фортепиано она жила, спасалась от смерти, странствовала по континентам, по горным грядам и морям. Первое место на Международном конкурсе Чайковского в Москве она выиграла в ремиссии. Но через три года, когда ей было четырнадцать, мы снова узнали страшную весть. Матильда вернулась. Александра была сильная, но ей никак не удалось бы разъезжать с концертами и лечиться одновременно. Пришлось отказаться от всего. И она отказалась.

Галло умолкла.

Рассудок мой вошел в штопор от симметрии внезапно явленного мне уравнения: по одну сторону магия, по другую – наука, пульсирующий темнотою миф и постижимая реальность. Кордова, как всякий отец, отчаянно спасал дочь – но от проклятия дьявола или от рака? Внезапный Сандрин музыкальный гений – проклятие чертова моста или побочный эффект химиотерапии в детстве?

Я вспомнил, как Бекман описывал Сандру на концерте. «Она познала предельную тьму». Но как она обрела это знание – взглянув в лицо дьяволу, постигнув, что он заберет ее душу, или плутая лабиринтом бесконечной болезни, на каждом повороте предчувствуя Смерть за углом?

Объяснения эти – как две стороны одной монеты; от моего выбора – аверс или реверс – зависит, что я за человек. Некогда я, едва ли усомнившись, выбрал бы то, во что поверит большинство, – логику, рацио, конкретику. Но теперь – к немалому своему смятению, будто я вдруг очнулся и сам себя не узнавал, – неодолимо склонялся на другую, невозможную, алогичную, безумную сторону.

Я не хотел в это верить, не хотел смириться с тем, что Сандра – ослепительным пламенем пылавшая во всех мною собранных историях – убита попросту реальностью. Я жаждал несусветного толкования ее гибели – мрачнее, кровавее, сумасброднее. Проклятия дьявола.

– После второго курса лечения стало труднее, – сурово продолжала Галло. – Нрав у Александры всегда был ого-го. Сильная, как ее отец. И эти двое постоянно ссорились – можно сказать, воевали. Врачи предупреждали, что от стероидов возможны перепады настроения – вспыльчивость, даже агрессия. Обуздать этих двоих не умел никто. Ни Астрид. Ни я. Они – как два дракона, а мы все – птички лазурные, прятались по шкафам и под лестницами, надеясь только не сгинуть под перекрестным огнем.

– Из-за чего они ссорились? – спросил я.

p>Она дернула бровью:

– Уж не знаю, много ли вы понимаете про темперамент гениев, но их мучает жажда, какая обычным людям и не снилась. Предавая себя в руки такого человека, нужно с этим смириться – или конца-краю не будет твоим страданиям. Выживая рядом с гением, вечно гнешься и крутишься, точно проволока, – вечно делаешь поправки. И постоянно меняешь форму. Всегда были другие женщины. Другие мужчины. Другое всё. Астрид терпела. А Александра, когда подросла и разобралась, считала, что это бесчестно – что он обжирается, что ему недостает цельности, что он совершенно предает семью. В город вернулся давний его любовник, снова поселился в «Гребне», а Александре этот тип не нравился. Как-то ночью – я тогда отлучилась – она пришла к нему в спальню и запалила кровать. Астрид не хотела публичной грязи, среди ночи увезла его из поместья. Он от боли выл. По пути попали в аварию. Тео вытащил его до приезда «скорой», исхитрился тихонько сдать в травмпункт. Но Александра добилась своего. Тот исчез. – Она стрельнула в меня взглядом. – Я подозреваю, почти все это вы уже знаете.

Я кивнул:

– Его звали Хьюго Виллард. Паук. Якобы священник.

– Это я предложила отправить Александру в лагерь, – сообщила Галло.

– «Шесть серебряных озер».

– У лагеря были неплохие рекомендации. Когда нам сообщили, что там погиб мальчик, утонул в ливень, – сами понимаете, что мы пережили. Но когда я приехала за Александрой, она была… другая. – Галло дернула плечом, не без цинизма скривилась. – Познакомилась с мальчиком. Самый одинокий мальчик на свете – это она его так называла. Говорила, что он как прекрасный кленовый лист, прежде времени сорвавшийся с дерева. Плывет на ветру, под дождем, кувыркается по полям и канавам, совершенно один, в разлуке со всем миром. Но она считала, в нем есть глубинное добро. Вскоре она его отыскала, они начали уж не знаю что – переписываться. Понятия не имею, что они писали друг другу, что говорили, но она вновь ожила, к ней вернулись силы. Ее отец вздохнул с облегчением. Да и мы все. Александра хотела уехать из «Гребня» – чтоб вокруг были обычные люди, обычная жизнь. Этот дом он купил для нее.

Она устало оглядела библиотеку, точно вспоминала, какое тепло и оживление некогда наполняли комнату, как она звенела голосами и музыкой, прежде чем все это, словно потерянную цивилизацию, похоронили под белыми простынями.

– Казалось, все начинается заново. Мы записали ее в школу. Я молилась, чтоб он вернулся к работе.

– Опять снимал.

Галло кивнула, осушила стакан.

– Прогноз по раку тем хуже, чем больше рецидивов. Со временем окно выживания постепенно закрывается. В организме накапливаются токсины, тело разрушается изнутри. В начале мая Александре предстояло обследование. Она не хотела идти. Потому что, конечно, знала правду. Она всегда знала. Врачи рекомендовали клинические испытания, экспериментальную программу в Хьюстоне. Вскоре Астрид в спальне Александры нашла уложенный чемодан. И два билета в один конец – в Бразилию. Спросила у Александры напрямик, что происходит, а та сказала, что бежит с Хоппером и никто не сможет ей помешать. Она не хочет лечиться. Но на кону была ее жизнь. И она же еще подросток. Она твердила, что этот мальчик – любовь всей ее жизни. Какой-то преступник малолетний – никто не отнесся к этому всерьез. Кто вообще любит в таком возрасте?

– Ромео и Джульетта, – сказал я.

– А также Хоппер и Александра. Александра с отцом поссорились страшно. Он запихнул ее в машину, запер двери, сказал, что она едет в Хьюстон, хочет она того или нет. Пусть решает сама, говорить ли мальчику правду. Александра решила не говорить. Мол, любить умирающего – пытка. Пусть лучше мальчик ее ненавидит, потому что из ненависти прорастает желание жить дальше, забыть, победить – лучше так, чем погибать от утраты, грезить о невозможном. А если их великая любовь обернется чем-то иным – жалостью, отвращением, – Александра этого не вынесет. Обрубила все связи с мальчиком. И уехала в Хьюстон. Чуть там не умерла, но больше от разбитого сердца, чем от болезни.

Галло умолкла, и жесткий ее профиль самую чуточку смягчился.

– Александре полегчало? – спросил я после паузы.

– Да. Поступила в Амхёрст. В начале весеннего триместра уехала – уставала, случались обмороки, – но передохнула в «Гребне» и пошла на второй курс. И была здорова. Окончила колледж. А полгода назад все вернулось.

– Матильда.

Галло задумчиво кивнула, вперившись взглядом в кофейный столик. У меня закружилась голова: сложились две детали мозаики разом. Во-первых, таинственный преждевременный отъезд Сандры из Амхёрста на первом курсе – о нем упоминалось в «Вэнити фэйр». Я еще недоумевал, с чего вдруг, – и вот оно, объяснение.

А во-вторых, хронология.

– Долго Александра лечилась в Техасе? – спросил я.

– Месяцев восемь, а что?

– И потом вернулась в «Гребень»?

В недоумении Галло медленно кивнула:

– Поддерживающая терапия была уже в Нью-Йорке. А что такое?

– Родные заказывали ей медицинское оборудование? Кресло-каталку? Или что-нибудь производства «Сенчури Сайентифик»?

– Ей все заказывала я. «Гребень» был оборудован, как клиника Мейо[114]. Чтобы Александре было удобно, чтоб ее не беспокоили без нужды. Сиделки дежурили с ней круглосуточно.

– А мусор в «Гребне» сжигают по ночам?

– Каргаторп-Фоллз кишмя кишит кордовитами. У них там Мекка. Съезжаются со всего света, надеются узреть воочию. Не хватало ему только, чтобы какой-нибудь поклонник порылся в мусоре, нашел рецепт, вычислил, что Александра больна, и растрезвонил об этом в интернете. Мы ее защищали. Хотя, конечно, защита – просто очередная клетка.

Все складывается. Печи, которые видела Нора, стеклянная пробирка с ярлыком «биологическая опасность», нечаянная доставка, прибывшая к Нельсону Гарсии в декабре 2004-го, – в свете Сандриной болезни все встало на свои места. Но возбуждение от разгадки этих последних немногочисленных тайн почти тотчас рассеялось – и сменилось пустотой. Горем.

Какой облом.

У меня всегда наступал легкий облом в финале расследования, когда озираешься и видишь, что не осталось больше затененных углов – нечего копать. Но на сей раз вышло иначе. Накатило опустошение, ибо я постиг, что все кирины мертвы. Их и не было никогда. Ибо, как я ни отворачивался от реальности, как ни желал Сандре сверхчеловеческого величия, некоего иного, бурного бытия, отрицающего все резоны, кишащего троллями, дьяволами, тенями, что гуляют сами по себе, и черной магией, мощной, как водородная бомба, – я понимал, что Инес Галло говорит правду.

И эта ее правда уничтожила все, одним ударом срубила волшебные сумрачные джунгли, куда я забрел по следу Сандры, и теперь я стоял посреди плоской пустыни, залитой светом, но совершенно голой.

110

– Вся эта история с вами началась, потому что она снова заболела, – не скрывая пренебрежения, выпалила Галло.

Я допил виски, и он ожогом протек в горло.

– А это как? – пробормотал я.

Она сердито уставилась на меня:

– Я же говорю. Александра – девица харизматичная. Воспитывали ее изобретательно, в «Гребне» она жила одиноко, болела. Она затруднялась различать выдуманные истории и реальную жизнь. Когда ей было десять, Астрид совершила ошибку: забавы ради пригласила колдуна с Гаити – прожил в доме четыре месяца. Астрид не имела в виду устроить у Александры в голове взрыв. Все равно что пробежаться по берегу, где тихонько гнездятся себе фламинго. Все вдруг кишит, верещит, буйствует – сплошь розовые перья, все вопит, крылья хлопают. Александра поверила. Вуду. Колдовство. – Галло покачала головой. – Я у себя в спальне нашла ее заклятия – Александра уверяла, что это защита от зла. Говорила, мол, зло ее отметило, это дьявол так подстроил, чтоб она заболела. Сердце разрывалось. И это бред. Она до смерти боялась физически приближаться к тем, кого любила, – считала, что может им навредить. Утверждала, что внутри у нее растет темнота, потому что… я уж и не знаю, как сказать-то, – потому что ее душой постепенно завладевает дьявол. И поэтому она опасна. Смертоносна. Абсурд, разумеется.

Галло вздохнула.

– Полгода назад, когда выяснилось, что она опять больна, психика ее пошатнулась. Временами она не понимала, где находится. И кто она. Ее вины тут, естественно, нет – она же с детства только и делала, что со Смертью играла в гляделки. Она четко заявила, что на больничную койку больше не хочет – никаких трубок, мониторов, слабости от морфия. Астрид смириться не желала. Насильно положила Александру в клинику – может, одумается, согласится снова полечиться.

– И эта клиника – «Брайарвуд-холл».

Галло кивнула:

– Александра, как вы знаете, сбежала – спасибо какому-то похотливому болвану из службы безопасности. Манипулировала Александра мастерски, особенно мужчинами. Они перед ней таяли, потели и растекались, как безмозглый чай со льдом. И Александра исчезла. Это был кошмар. Мы понятия не имели, куда она подевалась. Тео и Борис повсюду ее искали, но она же умная. Умела прятаться. Мы уже потом выяснили, что она жила в каких-то трущобах в Нижнем Ист-Сайде.

– Генри-стрит, восемьдесят три.

– Астрид чуть с ума не сошла. Александра совсем разболелась. Астрид хотела, чтобы дочь умерла дома, среди родных. Но у нас были кое-какие подозрения насчет того, куда она пойдет. За все эти годы дня не проходило, чтоб она не вспоминала этого мальчика. Хоппера. Годами за ним следила, знала, что у него неприятности с законом, вся жизнь под откос. Мы думали, она его как-то отыщет. А второй вариант, само собой, вы.

– Я?

– Она вами заинтересовалась, когда вы сунули нос в жизнь ее отца, а он разобрался с вами, как только и умел. Клином клин.

– «Разобрался» со мной? Это Кордова так говорил?

В глазах ее мелькнул вызов, но она смолчала.

– Это была подстава, да? Кто мне вообще звонил-то? Что за Джон?

Она пожала плечами:

– Кто-то ему заплатил, он вам заморочил голову.

– Но то, что он говорил, – что Кордова ночами ездит по школам…

– Соблазнительная фальсификация. И достаточно вульгарная, чтоб вы ее вывалили в прямом эфире и подавились своей спесью. Наверняка для вас это был болезненный урок, мистер Макгрэт, но, дабы процветать, художник, подобный ему, нуждается в одной базовой вещи. И все на свете за нее отдаст.

– И что ему нужно?

– Тьма. Я понимаю, сейчас в это поверить трудно, но подлинному художнику нужна тьма. Она наделяет его властью. Скрывает его. Чем меньше мир знает о нем, о его местонахождении, о его природе и тайных методах, тем художник сильнее. И чем больше банальностей о нем мир съедает, тем мельче его искусство, тем оно суше, а в конце концов усыхает вовсе, съеживается, и получается не искусство, а какое-то маршмеллоу, с молоком за завтраком пожевать. Неужто вы считали, что он это допустит?

Якобы умершее благоговение закралось в ее голос – голос, что обычно тусклой кучкой валялся в пыли, – и он взлетел на крыльях восторга, расцвел красными лентами, в воздухе описал восьмерку. А еще я заметил, что за весь разговор Инес Галло ни разу не выговорила слова «Кордова», ни единого разу – называла его только «он» или «отец Александры».

Видимо, из суеверия – или же не хотела произносить имя всуе, сродни слову «Бог».

Она сходила к бару за бутылкой и небрежно плеснула нам обоим виски; я между тем размышлял. Если не случалось проклятия дьявола, Кордове незачем было одержимо добиваться обмена, не требовалось ночами ездить по школам, не существовало никакой канавы с детскими вещами. Это что же – значит, я все-таки галлюцинировал? Дурьего зелья перебрал?

– Дабы осмыслить эту стихию по имени Александра, – сказала Галло, вновь усевшись на диван, – нужно помнить, что она была дочерью своего отца. У них любимая семейная сказка – «Румпельштильцхен». Вот так они и жили, такими были. Им фантастические существа изо дня в день превращали скучную солому в золото. И так до самой смерти. Поэтому Александра переосмыслила свою болезнь как проклятие дьявола.

– Но это не только ее версия. Марлоу Хьюз и Хьюго Виллард тоже вполне уверились.

Галло фыркнула:

– Марлоу Хьюз – наркоманка. Она поверит, если сказать, что небеса – розовые в горошек. Тем более – если присовокупить в письме, какой вы горячий ее поклонник. Она проводила время с Александрой. Ее захватили эти россказни. А Виллард – вы вдумайтесь, что Александра сделала с ним. Он же совсем ума лишился. Считал, она королева преисподней, и пугался блох.

Я вспомнил, как Виллард не стыдясь говорил, что уползал от Сандры на карачках, перепуганным ребенком таился в гардеробе.

– Ладно, а работа Кордовы? – спросил я. – Ужасы на экране – они ведь подлинные, да? Актеры не актерствуют.

Она с вызовом смерила меня взглядом:

– Они сами напрашивались.

– Я слыхал, серийные убийцы тоже так говорят.

– Все, кто оставался в «Гребне», прекрасно понимали, на что идут. Жизнь отдали бы, чтобы с ним поработать. Но если вас интересует, пересек ли он грань чистого безумия, нырнул ли рыбкой в ад, – нет. Он знал свои пределы.

– И каковы же они?

Она сузила глаза:

– Он никогда не убивал. Он любит жизнь. Но вы можете верить, во что хотите. Вы все равно ничего не докажете.

«Вы все равно ничего не докажете». Странная какая-то реплика. Почти признание – почти. Я вспомнил мальчишескую рубашечку, заскорузлую не от крови, а от кукурузного, по словам Фальконе, сиропа. Бесспорно, Галло сейчас подтвердила данные Шерон, хочу я это признавать или нет.

– Почему исчезли все, с кем я говорил про Александру?

– Я позаботилась, – не без гордости ответила Галло.

– Это что значит? Они все теперь валяются в братской могиле без надгробия?

Она не снизошла до ответа, строго выпрямилась.

– И я же позаботилась о фотографиях из судмедэкспертизы, а потом и о теле – пока Александру не разрезали на потеху чужим, как лабораторную крысу. Я всем щедро заплатила и всех спровадила.

– Откуда вы знали, с кем я говорил?

– Так из ваших же записей, мистер Макгрэт, – удивилась она. – Вашу квартиру ограбили – вы наверняка помните. Ваши заметки очень помогли нам подвязать концы.

Ах да: кража со взломом.

– Мы были в отчаянии, – продолжала она. – Не знали, где была Александра, что с ней творилось после «Брайарвуда». Знали только, что однажды ночью она забралась сюда и взяла деньги из сейфа. Я подозревала, что вы знаете больше. В конце концов «Брайарвуд» нас уведомил, что вы приезжали, разнюхивали. Мы влезли к вам – хотели узнать, что вам известно.

– Ноутбук не вернете, часом?

– Это нам дорого обошлось – после ее смерти избавиться от свидетелей. Но мы пообещали ей никому не выдавать правды. Так хотел он. История Александры теперь навеки пребудет той, которую сочинила она, в которую она всегда верила. За пределами резонов, между раем и адом, между небом и землей, скорее легенда, чем обыкновенная жизнь, – жизнь, где суждено остаться всем прочим, включая и вас, мистер Макгрэт.

– Где поют русалки, – вполголоса вставил я.

Хоппер говорил, вся семья вечно добивалась, вечно искала русалок – самой ослепительной и коварной грани жизни. «Где опасности, и красота, и свет. Одно сплошное сейчас. Сандра говорила, лишь так и можно жить».

Инес Галло, отметил я, изумленно открыла рот – видимо, не ожидала, что мне известна столь интимная подробность. Впрочем, она решила не вдаваться, лишь от души приложилась к стакану.

– Марлоу Хьюз передознулась, – сообщил я. – Это тоже вы подстроили?

– Я попросила дилера хорошенько ее припугнуть. Кто ж знал, что он ее чуть не прикончит?

– Ваше сочувствие прямо за душу берет.

Она сверкнула глазами:

– И ей очень повезло. Хоть из квартиры выбралась. Сидит сейчас в Малибу, в апартаментах «Обещаний» с видом на океан, карабкается на первую, очень высокую, очень неприступную ступеньку двенадцатиэтапной программы трезвости.

– А Оливии Эндикотт вы что сказали?

Она пожала плечами:

– Ничего. Она за границей. Но я побеседовала с ее секретаршей. Уплатила девушке небольшое состояние, чтоб она шарахалась от вас, как от чумы, и своей нанимательнице ни слова от вас не передавала.

– А Морган Деволль? Почему у него сгорел дом?

– Хотел денег по страховке. Обстоятельства стесненные – двое детей, работы нет. Я объяснила, кто я такая, протянула руку помощи. Он был очень отзывчив. Если опять на него выйдете, поклянется, что в жизни не видал ни вас, ни Александру. – Она удовлетворенно вздернула подбородок. – У всех есть своя цена, мистер Макгрэт. Даже у вас.

– Тут вы ошибаетесь. Кое-кто из нас не продается. Кто дом-то поджег?

– Тео с Борисом. Борис – давний друг семьи.

– А кто курил сигареты «Мурад»?

Вопрос явно ее раздосадовал.

– Тео. Любимая марка его отца.

И вновь она произнесла «его отец», а не «Кордова». Давала крюка, огибая опасный участок дороги.

– Много лет назад, – пояснила она, – он скупил весь мировой запас. «Мурад» перестали выпускать в середине тридцатых. Очень редкие сигареты. Он скупил все до последней пачки у всех захолустных коллекционеров по всему миру. Любил карамельный запах, шикарную упаковку, и вдобавок это единственное, что он помнил про своего биологического отца, испанца, – а отца он в последний раз видел в три года. Но особенно любил, как они горят. Ни на что не похоже. В фильмах сотни кадров с ними. Дым вздымается спиралью, как живой. «Клубком белых змей рвется на волю», – так он мне однажды сказал.

Ею овладел неожиданный пыл: горящие глаза возведены к потолку, губы возбужденно кривятся. Вспомнив про меня, она осеклась.

– Не понимаю, почему вам так важны эти детали, – раздраженно буркнула она.

– Так в них же дьявол. Вы не в курсе?

Она ответила мне взглядом, полным презрения:

– Ваших раскопок, мистер Макгрэт, хватит на всю жизнь. Может, пора уже вылезать из шахты – идите домой, тащите свои обломки угля, или что вы там накопали.

– Спровадить хотите. Как всех остальных.

Она невозмутимо пожала плечами:

– Делайте со своей информацией что угодно. Конечно, теперь ни одна живая душа вашу историю не подтвердит. Вы опять в гордом одиночестве со своими дикими заявлениями.