Люди с солнечными поводьями Борисова Ариадна
– Сочувствую, – сухо сказал Дэллик. – Что ж, если ты позже решил поселиться здесь, надо полагать, ты очень любил отравленных тобою волшебников.
Сордонг злобно ощерился:
– Я ненавижу этих зазнаек и сейчас, хотя их надменные кости давно провалились в Жабын, откуда возвращаются только истинно великие… да! О-о, мне не забыть, как они умирали один за другим в невыносимых корчах, с проклятием на устах! Смертное проклятие самое страшное! Оно навлекло рок и горе на мой аймак! Тени родичей укоротились, в дыхании появилась сырость… Народ, прежде гордый густотой своего хоровода на праздниках, начал гаснуть, как молочная пена на краях доильного туеса… Мой шаманский помощник-хвост утонул, ушел под лед на мунгхе[49]. Старшина аймака замерз, не дойдя до дома пяти шагов. Его брат ни с того ни с сего перерезал себе глотку. Два приятеля заболели неизвестной болезнью, стали как живые мертвецы… да… И другие недуги накинулись на род щук. Забрали самых сильных мужчин и детородных женщин. Мало людей осталось, и те отщепенцы, доходяги, каких не побоится облаять любая шавка. Истаяла их мясная снедь, бегающая на круглых копытах. Иссякло молоко гуляющих на раздвоенных копытах. Запамятовали, когда съели последнего паршивого теленка. Живут не по-человечьи, грабят запасы в сусличьих норах и дуплах бурундуков. По весне не брезгуют есть лягушек – дочерей водяного с кровавыми пятнами на брюшках… Аймак стал мне противен. Я ушел от него и вообще от всех. Водворился здесь, чтобы никто меня не тревожил. Эленцы считают меня отшельником. Стороною тордох обходят, будто я наставил вокруг самострелов. А может, боятся подходить близко к Дирингу из-за живущей в нем клыкастой ящерицы Мохолуо.
– Тебе приходилось видеть дракона? – заинтересовался Дэллик.
Нет, – отрезал Сордонг. Запнувшись, произнес вполголоса: – Ну… как-то запропала моя собака, а на днях я нашел на берегу ее останки. Над ней потрудилось большое животное. Наверное, лесной старик[50]. Их в здешних местах, бывает, шатается много. Однако дыра… дыраконя, как ты назвал Мохолуо, ни разу не видел, даже когда рыбачил тут раньше. Рыбы в озере – чуть, а коряг очень много, все сети порвались. И вода нехорошая вкусом, больная. Вот вчера я от жажды сдуру наглотался воды из Диринга и так разболелся желудком, что начал плеваться кровью.
– Сужение пищевода от недоедания, однообразия пищи и употребления некачественных продуктов, – пробормотал гость слова с непонятным смыслом.
Сордонг завел свою ежедневную песню:
– Был раньше шаманом, неуязвимым для хворей… Ни один человек не смел заступать мне дорогу и застить солнце. Меня уважали… да! Звали лечить и направлять на дело. Наевшись досыта, я растягивался на широкой почетной лавке, на белой кобыльей шкуре. Лежал, ожидая захода солнца. Стоило мне пошевелиться – народ замирал в страхе. Стоило кашлянуть – хозяин юрты, пригласивший меня, падал ниц в ожидании приказов. Как только темнело, народ умещался вкруговую вдоль стен. Тушили огонь, и я начинал камлать в непроглядном мраке… Сколько теперь ни зову, дух Кэлманна[51] и сила Дьалынг[52] больше не входят в глотку. Одна только сердитая бесовка-матушка сидит в пустом желудке, грызет его истончавшие стенки. А ведь прежде духи мчались по первому кличу! Все виделось, слышалось, ощущалось острее, чем чувствует смертный. Я ходил по матице юрты вниз головой, как муха, полз по стенам юркой змеею! Птицей взлетал в колыхающуюся гортань неба, червем опускался в подземный мир, проходя сквозь кишки земных толщ! Равный властителям-духам Земли и Нижнего мира, полностью сливался с ними! Я был – они, а они были – я-а-а!
– Да, помню, в прошлый раз ты мне показывал кое-что из своих фокусов, – зевнул Дэллик. Осведомился: – Бываешь в своем аймаке?
– Забыл, когда ходил туда. Давно ни с кем не встречался… да. Кровь родичей протухла вместе с плохо заквашенной рыбой, которая кое-как питает зимою их жидкую плоть. Чего ожидать от несчастных, влачащих жалкое существование?
– А ты, Сордонг? Разве твое существование можно назвать жизнью?
Старик задумался, опустил голову. И снова резко поднял ее:
– Жизнь без джогура мне не нужна. Но я боюсь! Тяжкие грехи все сильнее теснят меня к Нижнему миру!
– Ты точно хочешь, чтобы дар вернулся? – спросил странник, и усмешка змейкой скользнула по его губам.
– И что… ты отдашь мне его обратно? – пролепетал старик, устремив на гостя умоляющий взгляд. – Да, я хочу! Хочу вновь ощутить ни с чем не сравнимую радость!
– Считай, эта радость уже в тебе.
Дэллик поднялся и, пройдя в правый угол, порылся в хламе на спальных лавках. Взволнованный старик напряженно следил за гостем.
– Вот твоя ритуальная утварь, – странник протянул Сордонгу его волшебную одежду, колотушку и бубен. – Бери же – и пробуй!
Старик затрясся, точно в ознобе. Отводя взгляд от холодных глаз пришельца, нерешительно принял вещи из его рук и как будто оживился. Тщательно осмотрел и встряхнул ровдужное платье, подняв облако пыли.
В свое время Сордонг отдал мастерам за шаманское убранство все свое имущество. А состояние слыло изрядным.
Платье постарались вымять особо. Оно лилось к полу текучими волнами, в середине напоминая кольчугу – так много на нем было железных и костяных амулетов. Бурые пятна говорили о том, что его часто окропляли жертвенной кровью. Длинный задний подол обвисал замахрившимися краями. Спереди, по бокам и по всей длине рукавов болталась тонко нарезанная кожаная бахрома. Подвески из серебра, меди и железа, каленные в бычьей крови, никогда не ржавели и не темнели. Идол с человечьим телом и щучьей головой, пластинки-предплечья, дырявое солнце и ущербная луна, фигурки обычных и невиданных птиц, зверей, рыб, гадов, бронзовый человеческий остов и отдельные части тела, крохотное оружие, полые трубки, унизанные бубенцами ремни-поводья за спиной – все имело свое место, свое тайное значение и собственную душу.
Медленно, как во сне, Сордонг вытянул откуда-то из-под лежанки пучок вересковых веток и бросил их в огонь. Облачился в окуренное дымом певучее платье. Сунул под мышку изогнутую березовую колотушку, обитую с ударной стороны кожей с колена вороного жеребца. Поставил перед рдяным зевом камелька овальный бубен – подогреть, чтобы ожил.
Сработанный из матовой, до полупрозрачности выделанной шкуры с загривка трехтравной кобылы, бубен был чудо как хорош. С лиственничной крестовины на растяжках, обвитых тетивой, свешивались девять звонких колокольцев и маховые перья ворона, совы и кулика. Разбросанные по кромке обруча, гудели девять выпуклостей-рожков, чутко отзываясь на трепет туго натянутой кожи.
– Обагрил бы соком жизни я тебя, мой друг крылатый, мой наперсник и советчик, – дрогнул голосом Сордонг, нежно поглаживая заалевшую от жара поверхность бубна. – Только сока нет сегодня. В долг придется полетать мне. После отдарю сторицей…
Внезапно глаза старика заволоклись кверху. Голова упала на грудь. Вспотевшее лицо закрыли, прилипая к щекам, лохмы седых волос. Он зевнул с завыванием. Рот распахивался в зевках все шире, с икотой и смачным челюстным хрустом.
Странник примостился на лавке, наблюдая за зрелищем. Изредка посматривал на крытое бычьим пузырем окошко. На улице резко потемнело. Послышались звуки приближающейся бури.
Сосредоточенный на внутренних переживаниях, Сордонг не замечал ничего. Поднатужившись в последнем зевке, он наконец что-то с усилием заглотнул. В компанию к сидящей в его чреве матушке, кажется, нырнули долгожданный шаманский дух Кэлманна и сгусток силы Дьалынг. Грудь старика бурно вздымалась. Левая рука рывками подняла бубен над запрокинутым оскаленным лицом. Правая ударила колотушкой, пробуя звук.
Дэллик встрепенулся от неожиданности. Как бы внимательно он ни следил за Сордонгом, тот, мотая всклокоченной гривой и содрогаясь всем телом, ухитрился завыть громом средь ясного неба.
…И сейчас же невесть откуда, с неба или от ожившего бубна, ему ответил глухой угрожающий рокот. Впрямь раздались раскаты гневливого грома! Надсадно скрипя жердями, затрещали подгнившие снизу столбы тордоха. Буря росла, вздувалась вихрями, играла с ветхим жилищем, как лиса с мышью. Словно раздумывала – разнести в прах или повременить?
С ревом бури мешались звон бубенцов, дикий хохот совы, посвист куликов и карканье ворона. Неистово отталкиваясь от пола, кружась на месте, Сордонг превратился в сверкающий волчок. Над головой светилось рогатое солнце бубна. Во все стороны взлетали крылья рукавов, бахрома и поводья с гремящими колокольцами. Круговерть пляски сменилась высокими прыжками. Но вознесению что-то помешало, Сордонг начал спотыкаться и валиться наземь… Не упал. Кувыркнулся, ушел от неведомой опасности, держа бубен над собой. Без остановки молотя в него колотушкой, заржал свирепо, как необъезженный жеребец. Ржание перемежалось подстегивающими воплями. Натужно всхрапывая, шаман заставил тело взвиться ввысь вслед за бубном. Вновь пустился в безумный скок на месте, задом и наизворот.
На языке духов враз закричали несколько голосов. Один принадлежал самому Сордонгу, второй – существу с мощным рыком, третий визжал истошно и пронзительно.
– Явитесь ко мне, восемь демонов вещих с хребтами из щелкающих позвонков! Приблизьтесь, чьи лица сокрыты в зловещих личинах слепых погребальных платков! Зайдите вперед, понаведайтесь с тыла, как ниц упаду – подхватите чело, а навзничь свалюсь, так ловите затылок, пока об очаг его не разнесло! Крутите сильнее… сильнее, сильнее! На три пеших кёса я вижу окрест…
Странник засмеялся:
– У брошенной юрты ворона чернеет и зайца, еще не остывшего, ест!
Лиц старика почти исчезло в седой метели крутящихся волос, но гость уловил мельком брошенный на него настороженный взгляд. Сордонг не остановился. Наворачивая круги, продолжил свою рычаще-визжащую песнь:
– Два ветра задиристых вздумали биться! Растет над долиною страшная тень. Косматая темная туча клубится, глотая, как кёрчэх, подсолнечный день!
Звенело и стучало тяжелое одеяние. Бубен бился в руках в такт словам и шквальным порывам. Хлесткий сквозняк, лупящий в щели жилища, осыпал затылок гостя комьями земли. Звуки то отдалялись, то грохотали над крышей. И… л-лопнул сверху гигантский пузырь! Или, может, раскололся берег Диринга? Тордох до самого темного уголка озарила ослепительная молния, открывая взору лохмотья паучьих сетей и лихорадочно копошащихся мышей в гнездах под лавками. О корьевую покрышку вначале дробно простучал, потом заколотил, задубасил град.
Колени старика подогнулись. Застопорившись, он пугливо прикрыл голову бубном.
Воинственный барабанный бой бури длился недолго. Вскоре вновь упрямо, но уже не столь устрашающе загудели подуставшие вихри. Подскочив вверх, Сордонг закричал в упоении:
– Величье мое подтверждает стихия!
Визгливый голосок восторженно пропищал:
– О да, ты, хозяин, могуч и велик! Не зря же ветра разгулялись лихие…
В перебившем его рокочущем голосе слышалась тревога:
– Но не в твою честь они бьются, старик! В укрытии тайном увидел я мельком то ли дым от огня, то ли белый туман и понял: родился на Средней земельке по-настоящему сильный шаман!
Старик закружился так быстро, что стал похож на полупрозрачный столб. Волосы его поднялись дыбом и сплелись в кнутовище. Светлую полосу вертящегося лица опоясала темная линия рта, открытого в изумлении. Голоса заспорили, запричитали, прерывая друг друга, но едва коловращение начало сдерживать ход, отклонились куда-то, сделались почти неразличимыми. Слов в сплошном гуле и визге уже нельзя было разобрать.
Прокрутившись на пятках, Сордонг осел на корточки. Шаря по полу и в воздухе скрюченными пальцами, жалобно простонал:
– Куда вы?!
Ему никто не ответил.
Буря стихала. Ветра еще немного посвистели, закрепили острастку короткими трубными угрозами и умчались каждый в свою страну. Тяжко дыша, шаман рухнул на лежанку.
– Ты рад? – спросил странник. Похвалил: – Было очень красиво и шумно.
– Кто ты? – просипел старик. – Человек или… не человек?
– Я – Дэллик. Я – просто бродяга.
– Нет, ты, верно, сама смерть… Сама Ёлю в обличье мужчины! Не верю тебе.
– Разве к тебе не вернулся дар, вызвавший бурю?
Сордонг сел. Голова его мелко подрагивала.
– Да… Но вызвал ее не я. На Орто родился другой шаман!
– Знаю, родился, – кивнул Дэллик. – Точнее, родилась. Девочка-удаганка, очень сильная.
– Никто не может быть сильнее меня!
– Девчонка сильнее.
Беззаботно посвистывая, гость вытянул ногу и засверкал глазами. Качнул ногой, любуясь отражением красных пятнышек на глянцевом носке своего диковинного сапога.
– Чей это ребенок?! – зарычал вне себя Сордонг.
– Сейчас объясню, – вздохнул Дэллик скучающе и принялся вычищать грязь из-под полированных, как овальные камешки в девичьих серьгах, длинных ногтей. – Мальчик Хорсун, видевший меня в лесу, вырос и женился на дочери удаганки Гуоны, которую ты любил и которую отравил за то, что она пренебрегла тобой. Дочь Гуоны Нарьяна родила девочку… Этот родил того, тот – этого, и так далее. Совсем как в Паралипоменон.
Левая сторона лица странника скривилась. Глаз зажмурился и прослезился, будто Дэллик раздавил языком о нёбо гроздь кислющих ягод красной смородины.
– В который уже раз женщина перехитрила меня. Сумела спрятаться. «В укрытии тайном увидел я мельком то ль дым от огня, то ли белый туман…» Ты, шаман, конечно, не догадываешься, о чем намекал оперным басом сгусток Дьалынг.
– Как тебя понимать?! – завопил старик. – Отвечай по-человечески!
– Когда девочка вырастет… если вырастет, – слово «если» странник произнес со значением, – она станет великой удаганкой. У дочери Хорсуна самый мощный джогур из тех, какие я когда-либо встречал в людях. Думаю, твои духи и тебе дали это почуять.
– Ребенок багалыка?! – Поджав колени, Сордонг в страхе отодвинулся к стене.
– Э-э, не забывай, что возродился твой дар. – Дэллик искоса глянул на шамана, будто горящим угольком бросил. – Неужели ты не хочешь жить долго, обладая им в полной мере, как много весен назад?
Старик беспорядочно замотал головой и сам закачался из стороны в сторону:
– О-о, да, да! О-о, нет, нет!
– И да, и нет – все будет, – загадочно усмехнулся гость. – Но надо избавиться от новорожденной. Причем не испачкав рук.
– Кто же сделает это… вместо меня?
– Я и люди твоего рода.
– Моего рода?! Да ты смеешься! Можно ли взять, почесав в воздухе пальцами, ничего?..
– Дружина возвратится с охоты лишь завтра.
– Мужчин в Сытыгане только пятеро. Они не пойдут в заставу ни за какие посулы!
– В караульных осталось всего два стража. Баба-вояка и мясовар не в счет. Уговорить твоих родичей я берусь сам. Ты лишь подтверждай все, даже если сказанное мною покажется тебе странным и… неприятным.
– Не поверят!
– Яви сытыганцам что-нибудь этакое из своего умения. Порази их. Главное – убрать ребенка. Предоставь главную заботу мне.
– Ты хочешь меня подставить! – взвизгнул Сордонг. – Потом родичи скажут воинам, кто подстрекал их на бойню!
– Не скажут. Не так уж трудно вытравить все ненужное из их слабой памяти. Несложно внушить, будто они додумались напасть сами.
– Но что будет, когда воины вернутся?
Странник высунул неимоверно длинный и тонкий багровый язык. Задумчиво провел юрким кончиком по краям трепещущих ноздрей.
– Они перебьют последних мужчин рода.
– Грех! – вскричал старик.
– Вот уж не предполагал, что тебе жаль этих недоумков. Или несусветная бабья трусость крючит твои колени под длиннополым платьем? Или, сомневаясь во мне, думаешь, не изловчимся, не найдем средство всех обвести? Не дрейфи, обманем! И тогда…
– Что – тогда? – еле слышно выдохнул Сордонг.
Хохоча, Дэллик присел на край лежанки и весело шлепнул его по плечу:
– Тогда ты, смиренный слуга джогура и его же счастливый хозяин, будешь лучшим шаманом среди всех племен в Великом лесу! Разве дело не стоит того? Решайся, если ты настоящий человек-мужчина!
Домм седьмого вечера
Проклятый род
Сордонг зажмурился. После темного жилища уличный свет резал глаза, впивался в веки жалящим оводом. Землю покрывала бугристая белая шкура. Скорая буря успела накидать снега и града толщиной до икр. Кое-где возвышались пригорки из градин величиной с кукушкино яйцо. Сордонг никогда подобных не видел. Его ноги в старых торбазах оскальзывались и разъезжались на притаившихся под пушистой пеленой катышках, как на гальке. Он с завистью посматривал на добротные сапоги Дэллика, давящие твердые снежки с жестким сухим скрипом. Будто кто-то непрерывно открывал и закрывал дверь с плохо смазанными петлями…
У края растрепанного ельника валялся зашибленный градом тетерев. Следом за ними – заяц.
– На Орто пришла удаганка великой силы, – прошептал старик потрясенно.
Из-за сопок выглянуло запоздалое солнце. Подплыв к горам жрецов, охватило малиновым огнем торчащую в небе скалу Каменный Палец. Воздух поверху словно окрасился розоватой сквозистой глиной. Тянуло далеким дымком и свежестью вполне уже зимнего мороза. С леса сорвало все листья. Скомкало их, смешало со снегом, вывернув мертвенной серой стороной. Да что листья – безумная сила бури повалила все старые сухие ели, выдернула из земли не один куст. Скатала бурелом шарами гигантского перекати-поля и зашвырнула на поляны.
Повсюду под измочаленными нижними ветвями деревьев, сумевших устоять, лежали присыпанные инеем трупики птиц и мелких животных. Дух – хозяин леса Бай-Байанай принес ветрам немалые жертвы.
На подходе к Сытыгану путникам встретилась девочка весен примерно девяти – дитя бедного семейства, в ободранной шапке и долгополой дохе с чужого плеча, подвязанной в поясе тальниковым лыком. Разрывая градовые холмики над побитой бурей дармовой дичью, девочка собирала добычу в большую камышовую корзину. Она с интересом уставилась на Дэллика и Сордонга.
Один, высокий чужак со светлыми глазами, прибыл, вероятно, из очень дальних земель. Пряди тусклых черных волос лежали вдоль его впалых щек, как крылья вороны. Одежда была странная – очень черная. Черная, как осенняя ночь. Люди саха такой не носят. Другой человек, отверженный из сытыганского рода старикашка, вырядился не менее интересно – в платье с множеством блестящих и костяных висюлек-игрушек. Он прижимал к груди бубен.
– Новости есть? – первой звонко поприветствовала девочка старика.
– Ты меня знаешь? – удивился он, подходя. Даже забыл ответить, как полагается.
– Знаю. Ты – наш родич, одинокий отторгнутый старец, якшающийся с клыкастой ящерицей Мохолуо, – ответила она простодушно. Стрельнула в Дэллика любопытными чернущими глазами и добавила: – Так мой отец говорит.
– Кто твой отец?
– Никсик, старшина нашего аймака Сытыган.
– Он дома?
– Где ж ему быть, как не дома. Камелек после бури растапливает. – Девочка махнула рукой в сторону темнеющих невдалеке тордохов. – Ждут с матерью, когда я птиц к ужину принесу.
– Во-он там заяц лежит, а под той горкой – еще один, – подсказал улыбающийся Дэллик. Нагнувшись, легонько приподнял подбородок девочки: – Как твое имя?
– Родители называют меня Олджуной. – Она дерзко глянула ему в лицо.
– Ты очень красивая, Олджуна.
Сордонгу не по душе пришлось, что Дэллик с ходу поинтересовался именем девочки. Кто же спрашивает о нем, едва увидев человека! Да еще хвалит в глаза. Не понравилась и чрезмерная бойкость Олджуны. В его юные весны дети были куда скромнее. Но и он поразился вполне уже вызревшей силе ее тела, рысьей гибкости, не скрытой дохой не по росту. А светлое личико вправду было красивым. С тонкими дугами бровей, сияющими глазами, ртом, ярким, как ягода шиповника на раннем снегу…
– Э-э, идем же! – Сордонг с досадой дернул за рукав увлекшегося беседой странника.
Девочка долго и внимательно смотрела им вслед.
* * *
Из приоткрытой двери развороченной бурей юрты, стоящей на отшибе в леске, слышались хриплый вой и протяжный повизгивающий плач.
– Гляну, – сказал сдавленным голосом Сордонг.
Это была его прежняя юрта. Раньше, крепко сбитая, она смотрелась издали как оставленный кем-то на пригорке нарядный туес. Теперь почти развалилась. Сунувшись в дверь, старик отпрянул от шибанувшей изнутри густой вони и все же вошел, прикрывая ладонью нос. Привыкнув к темноте, увидел засыпанный снегом камелек. Возле него кружились две женщины. Жутко истощенные и грязные, они уткнулись лбами, вцепились друг другу в космы и двигались из последних сил, беспрерывно воя. На ступившего за порог человека страшные хозяйки не обратили никакого внимания.
На закиданной сеном ближней лавке лежало обернутое в коровью шкуру хнычущее существо. У его лица торчала березовая ветка, будто бы заткнутая за край шкуры. Сордонг шагнул ближе и с недоумением вгляделся. Это была не ветка, а узкая ладонь с шестью пальцами. С шестью длинными, бескостными, полупрозрачными пальцами без ногтей…
Он в ужасе выскочил из юрты. Остальная часть пути прошла в гнетущем молчании.
Даже морозный воздух не смог выветрить гнилостного запаха, витающего над выкопанными в земле ямами. В них, кое-как забросанных палками и корьем, подмерзала проквашенная на зиму мелкая рыбешка. Жалкие остатки прежде солидного аймака нынче вряд ли можно было назвать селеньем. По углам пустынной низины покоились в снегу три лачужки, павшие в неравной битве с ветрами. Семь покосившихся хижин, казалось, вот-вот рухнут от малого ветра. Лишь четыре казались жилыми. Рядом копошились плохо одетые, изможденные люди с жердями и кольями.
Первый тордох, в котором обитала семья старшины Никсика, немного отличался от других. Выглядел, по крайней мере, крепче, больше и выше. На нем недавно заменили покрышку. Пластины новой лиственничной коры проступали под снегом свежесрезанными кромками в сгонах. В левой стене красовалось затянутое рыбьим пузырем дупло окошка-бельма.
Завидев входящих, раздувавший огонь в очаге хозяин всполошился. Вскочил, вытер клочком сена перепачканное сажей лицо и слезящиеся от дыма глаза. Провел пятерней по растрепанным волосам. Смятенно обернулся в левый угол, где сидела женщина, держащая перед собой на коленях что-то большое и круглое.
Чуть погодя, справившись с тревогой, Никсик пригласил нежданных гостей к правому почетному месту. Те, по обычаю, поклонились неохотно разгорающемуся огню. Бросили в него по сучку, отломив от полена, – запомни своих, дух огня. Сели на плетенные из болотного ситника циновки.
Хозяин подвесил над очагом прокопченный горшок с водой. Тем же клочком сена, которым утирал лицо, смел со стола на пол какие-то объедки. Подергивая острыми лопатками под рубахой из налимьей кожи, зачем-то принялся передвигать скудные вещи. Пока он знакомился с Дэлликом и вызнавал новости у Сордонга, женщина только слегка шевельнулась. Из полумрака мрачно и дико взблескивали белки ее глаз.
Старшина Никсик не скрывал удивления. Ни разу еще заносчивый Сордонг не переступал его порога, а тут вдруг заявился, вырядившись в свое старое шаманское платье. Да не один пришел – с незнакомцем, видать, из очень дальних краев. Никсик никак не мог определить, к какому роду-племени принадлежит чужеземец. И лицо, и одежда – все в нем было чудно. А в особенности глаза – цвета выветренного по весне льда, со зрачками, отражающими очажное пламя. Знать, важное дело их привело, если не погнушались сунуться в Сытыган.
– В моем бывшем жилье нехорошее, кажется, случилось, – сказал старик. Он все не мог оправиться после увиденного в юрте.
– А-а, эти, – равнодушно отозвался Никсик. – Взбесились они. Скоро помрут. Похороним и наконец-то отвяжемся. Некому присматривать за ними, нечем кормить. Сам видишь, как бедно живем. Даже угостить вас прилично не можем.
– Отчего женщины повредились умом? – спросил Дэллик.
– Сестры жили с духами леса. Одна родила урода от ночного нечистого мужа. Этим летом женщины совсем одичали, прячутся от людей, как звери. Придешь с помощью или едой, так укусить могут, а сами едят все, что в рот попадет. Роются в мышиных гнездах, выкапывают земляных червей…
При последних словах старшины Сордонг сильно вздрогнул и опустил глаза.
– Хотели мы позвать жрецов, чтобы подлечили полоумных, почитали молитвы. Но разве придут озаренные люди, брезгующие недужным воздухом Сытыгана? – посетовал Никсик. – И не воздухом же будем расплачиваться с ними за возвышенные труды!
– Что же такое сотворилось с аймаком? – сокрушенно пробормотал Сордонг. – Ох, жизнь наша! Тень, брошенная на воду…
Неожиданно хозяин окрысился на старика, позорящего род перед чужим человеком. Втайне и на себя рассердился за невольные жалобы. Прошипел в сторону:
– Сотворилось, не сотворилось, живем как жили. Дурная птица не пролетела, лесной дед не сожрал. Небывалая буря выдалась – ну и ладно, землянки починим, перезимуем. Зато запасы пополним, вон сколько попадало птах и зверья.
– Славная буря, снегирей побила. Олджуна подберет, – хозяйка впервые подала голос. Он был тонок, визглив и напоминал тот, что принадлежал одному из входивших в Сордонга духов.
– Мы застали вашу дочку в лесу, – обронил Дэллик.
– Пока корзину доверху не наполнит – не придет, упрямая, – вздохнула женщина. – Опять до ночи будет где-то бродить.
Продолжая нескладно суетиться, Никсик принес с улицы рубленые куски квашеной рыбы в берестяной мисе.
– Кэнгиса, – тихо позвал жену.
Под хозяйкой заскрипели доски. Подошла, переваливаясь и отдуваясь. То, что гости приняли вначале за лежащую на ее коленях большую вещь, оказалось непомерным брюхом. Сордонг сразу поня – не ребенок подрастал в нем. В детском месте вспухала черная хворь, выпуская в живот изъязвленные мертвящие пальцы.
На одутловатом лице Кэнгисы угадывались остатки былой красоты. Полукружия бровей изогнулись, словно крылья чайки в полете, густые ресницы как углем очертили глаза, горящие лихорадочным блеском. Волосы женщина прикрыла, наподобие плата, куском телячьей шкуры. Еле примостившись на скамье, Кэнгиса зачарованно вытаращилась на чужака.
– Попробуйте нашей скромной еды. – Никсик поставил мису в середину стола. Грязно-серые рыбные куски быстро таяли в разыгравшемся тепле. В воздухе поплыл кислый болотный душок.
«Не меняют, бездельники, ям для квашения. Стенки обкладывают корой небрежно, сверху от дождевой влаги покрывают абы как. Ленятся поискать в горах Вбирающий запахи камень[53], вот и стоит нестерпимая вонь, – в стыде за родичей думал Сордонг. – Рыбка должна выглядеть студнем, свежо пахнуть пряными корешками. Умеючи, из нее добрую ушицу варят с заправкой из молока и заболони[54]. Если б делали все по-человечьи, так и эта еда неплохо пришлась бы к столу».
– Летом приходите, угостим вас жирными карасями. – Хозяин придвинул мису ближе к гостям.
– Да, карасями, – повторила, облизнувшись, Кэнгиса. Стремительно протянула к рыбе руку и, застыв взором, убрала ее на полпути. Сордонг ощутил под столом борьбу. Видимо, Никсик пинал жену по ногам, чтобы не выказывала жадности перед гостями…
И тут старик вспомнил, что Кэнгиса приходится Никсику единокровной сестрой по отцу. Спрятал лицо за краями долбленой березовой чашки с кипятком, сдобренным мучицей из корешков озерной травы сусака.
Гадливые мысли запрыгали в голове, точно капли воды на каленом дне котелка. Понятно… Недаром говорят: «Счастливой бывает только та дочь, что живет далеко от родни». Еще когда Сордонг жил в Сытыгане, младшие братья в семьях начали жениться на вдовах ушедших по вечному Кругу старших братьев и дядек. Брали потрепанных жизнью баб ради скарба да худосочных коровок, чтобы калым не платить. Какое тут счастье! А теперь и вовсе не скопить сытыганцу калыма за красавицу невесту из дальнего аймака. На выкуп не хватит всех скудных пожитков родичей в изъеденных муравьями тордохах. Потому, видать, не придерживаются запрета брать жен в пределах девяти ступеней родства… Но взять женою сестру от младшей супруги отца – это уже слишком. Срам и грех! До неслыханного бесчестья дошли! Так, значит, красивая девочка Олджуна – плод порченой смесительной крови?!
Старик с омерзением отодвинулся от порочной четы. Повернулся к весело балагурившему Дэллику. Тот как раз взял кусок осклизлой рыбы и смачно зачавкал. Случайно заглянув ему в рот, Сордонг в который раз за сегодняшний день помертвел. Заметил, что за обыкновенными зубами челюсти странника скрывают второй ряд – острые, как обточенные колышки, клыки. Не зря мерещилось: на вид человек, а под кожей пальцев скрываются звериные когти… Дэллик – демон! Старик изо всех сил пытался отогнать от себя эти мысли, хотя догадался еще в прошлый приход гостя. Много всяких людей видел он на торжищах в Эрги-Эн, но таких жутких глаз, как у этого бродяги, – никогда.
Захотелось с воплями убежать отсюда куда угодно. Лишь бы не знать, не видеть больше странника… да… Но что дальше? Прозябать без джогура, без смысла жизни? Ждать смерти Ёлю и встречи со своими жертвами в исподней Джайан?!
Сордонг с трудом перешиб в себе страх и отчаяние. Прислушался к разгоревшемуся без его участия разговору.
– В вашей бедности виноваты воины, – вытирая запачканные руки о подол сидящей рядом хозяйки, говорил Дэллик. – Молва о засилье и несправедливости ботуров летит далеко окрест. Даже там, на юго-западе, где живет мой народ, я слыхал об этом.
– Это правда! – с горечью воскликнул Никсик. – Багалык без всяких заслуг ублажаем дармовой славой. Войн давным-давно нет, попусту носит хваленый шрам-зигзаг на щеке. Торчит в центре мира грыжей Земли! Решил, что нет у него соперников по всей Орто. Радушный народ вскормил это надменное сердце, а теперь Хорсун у конного плетку готов отнять, у пешего – посох!
– Вы платите багалыку богатую дань, – подсказал странник.
– Да, летом наш аймак доставляет в заставу лучшую рыбу, какая только попадется в сети. Якобы для того, чтобы молниеносные воины не подпускали к Сытыгану разбойников барлоров. Так положено исстари, но лихих людей нынче самих-то поискать – не найдешь. Битва с гилэтами напрочь забыта. Долина упрятана от врагов за скалами да за новой крепостью, будто ладонь в рукавицу. В Элен так мирно, что люди забыли стеречься. Некоторые не стыдятся косить боевыми батасами сено…
– Зачем нужны воины, если их служба сравнима разве что с разудалой потехой? – пожал плечами Дэллик.
– Правду говоришь… Истинную правду! Жрецы в наше время больше сражаются языком с духами, чем ботуры оружием с врагами, а мы вынуждены кормить оглоедов, сидящих у нас на шее!
– Даром кормить! – возмущенно взвизгнула Кэнгиса. Улучив время, когда муж погрузился в тягостные раздумья, она торопливо сунула в рот большой рыбный кусок.
Измученный вечной нуждой и бескормицей, старшина силился прогнать назойливо лезущую в голову пословицу. Пословица была о слабой памяти берущей руки и жадной памяти руки возвращающей… Аймаки Элен давно закрыли перед сытыганцами двери. Воинское селенье было единственным, куда люди Никсика ходили побираться. Там их никто не гнал. Ответственный за довольствие сердобольный мясовар Асчит непременно наполнял корзины горемык какой-нибудь едой. Делился последним даже в Голодный месяц, когда все кругом страдали от недоедания. Ни разу не случалось, чтобы Хорсун, по обычаю, не отослал соседям долю из охотничьей добычи. И он был щедр. Поэтому «дань», те несколько крупных рыбин, которые Никсик во время удачной летней ловли изредка отдавал Асчиту для стола воинов, была лишь посильным отдарком и остатком былой гордости.
Бессильная злоба и неистовая зависть к счастливому багалыку давно копились в сердце старшины Сытыгана. Душили его все сильнее год от года, мучительно искали выхода и наконец прорвались.
– Считайте, что ваши беды закончились, – сказал Дэллик, глотая прокисшую рыбу вместе с мягкими косточками. – Отныне вы будете свободны, потому что Сордонг, – он сделал легкий кивок в сторону старика, – обещает помочь. Бывает, что и у двуногих рождаются герои с сердцем, болящем о ближних больше, чем о себе. Кто же еще вас поддержит, как не он – могучий шаман, надежда рода!
Старик встрепенулся. Помешкал и неопределенно кивнул.
Сордонг раздражал Никсика. Вел себя высокомерно, позвякивая никчемными побрякушками. Рыбы не ел, прихлебывал лишь болтушку с мучицей из сладких корней камыша, брезгливо шевеля тонкими ноздрями крючковатого носа. «Надежда рода» – ха-ха! Должно, с три короба наплел чужеземцу выживший из ума отшельник. Запамятовал о главенстве старшины в аймаке!
– Пусть обещает тот, кто хвастать могуч. Будем рады съесть голову сулёного тайменя на будущий год, – фыркнул Никсик негромко.
Ошеломленный обидными словами, Сордонг промедлил и не успел подобрать достойный ответ. Дэллик опередил его. Сердечно положил руку на костлявое плечо старшины и объявил:
– Не повезло в этот раз Хорсуну! С помощью духов и вновь пришедшей великой силы шаман уничтожил вашего обидчика и все его войско, когда они возвращались с охоты с тушами жирных оленей. Это Сордонг вызвал страшную бурю, чтобы земля разверзлась под ними и в пропасти поглотила!
Никсик поперхнулся и часто заморгал глазами, но удивился меньше, чем ожидалось. С сомнением покосился на замершего Сордонга. Тот неподвижно уставился в пол.
– А мясо? – пролепетала Кэнгиса. – Жирное оленье мясо тоже упало в пропасть? – Глаза женщины блеснули. Она едва успела подхватить языком выпавшую изо рта нитку слюны.
«Кэнгиса безумна, – в панике думал Сордонг. – Никсик безумен, если поверил наглой лжи Дэллика. Да и я тоже! Как я мог согласиться на новое душегубство?!»
– Мясо лежит недалеко от Диринга, – успокоил странник. – В заставе осталось всего два воина, женщины и дети… Здоровые женщины, – уточнил Дэллик потише, повертываясь к уху Никсика. Тот как раз сердито зыркнул на распустившую слюни жену.
– И что же?
– Надо напасть на заставу под покровом ночи, пока в долине не знают о том, что дружины больше нет, – напрямик сказал гость. – И не скоро узнают, ведь мертвых тел ботуров не найти на Срединной земле. Можно налететь под видом разбойников барлоров. После слух распустить, будто пропажа войска – тоже дело их рук. Пусть ищут по лесу волчий ветер! Забрать свое богатство, присвоенное наказанными за нахальство и жадность негодяями, – разве это неправильное решение? Если не сделать так, потом другие люди все разберут себе. Тогда вам опять ничего не достанется.
– В-верно, – помедлив, согласился заикающийся от волнения старшина и с подозрением оглядел Дэллика: – А тебе-то, чужак, какая с того корысть?
– На торгах в Эрги-Эн увидел я жену Хорсуна, белоликую Нарьяну, – признался странник, потупившись. – С тех пор забыть ее не могу… Да и вашему роду хочу помочь по зову души. Другу моему, великому шаману Сордонгу, подсобить не мешает, восстановить справедливость.
– Так ведь Нарьяна брюхата, – встряла Кэнгиса.
– Потому, думаю, и не пойдет со мной сразу. Но ждать, пока она опростается, пока узнает о смерти Хорсуна, у меня времени нет. А тем более нет терпения томиться год ее положенного вдовства. Надо возвращаться обратно. Это и есть моя главная корысть – я хочу под шумок Нарьяну похитить…
* * *
Никсик ушел и скоро вернулся с четырьмя мужчинами. Сняв шапки, они – пучеглазый, курносый, ушастый и лысый – робко встали у двери, не смея сесть без приглашения. Хоть и бедным казалось жилище старшины, оно было все же зажиточнее их совсем уж нищих тордохов. По тому, как родичи шептались и со смятением поглядывали на него и чужеземца, Сордонг понял, что Никсик успел им все рассказать.
– Значит, духи вернулись к тебе? – осмелился спросить курносый после того, как все уселись и выдули по чашке кипятка с вязкой мучицей.
– Да, меня снова выбрали духи, – с угрюмым вызовом подтвердил старик. Его подстегнуло недоверие, мелькнувшее во взгляде курносого.
– Покажи им, – подтолкнул Дэллик. – Покажи, каким ты стал великим!
Сордонг не спеша вышел на середину землянки. Бросил в угасающий очаг пучок белого конского волоса и вересковую ветку. Пробурчав невнятные заклинания, согрел бубен. Любовно погладил каждый из девяти рогатых бугорков. Подул в перья ворона, прикрепленные к обечайке, чтобы высоко летать над Великим лесом, в перья совы – для бесшумного полета…
Мужчины тихо переговаривались в углу.
– Совсем спятил этот лживый дурак, – вдруг ясно послышался чей-то быстрый язвительный шепот.
Старик обернулся, изумленный, пробежал яростным взором по вытянутым в почтительном ожидании лицам. Заметил холодно смеющиеся глаза Дэллика. Тот, конечно, тоже усек, как родичи поносят своего же шамана. Самого почтенного человека в роду… Как?! Эти смердящие ублюдки смеют называть лживым дураком его, Сордонга?! Горячая кровь гнева бросилась в голову старика. Отшатнулся – словно острие батаса направили ему в сердце!
Какое-то подобие сострадания и вины он еще испытывал вначале. Но теперь стало понятно, что погрязшие в пороке подлые люди едва ли не в глаза над ним насмехаются. Все порывы жалости и страха улетучились, будто дым на ветру… Что с того, если аймак вымрет? Его и так уже почти нет. Род растлен, запятнан, опозорен! Пусть он сгинет. Пусть злополучные исчезнут, подобно утреннему туману! Сордонг останется один, зато – великий… Может, это нужно дару, чтобы великий шаман остался один в роду? Ну что ж, за обладание самым желанным на свете – джогуром – Сордонг отдаст и эту плату… да! Сполна отдаст ее страннику Дэллику. Да хоть самому правителю Нижней земли, чье имя никто не смеет произносить!
Стоя на правом колене, старик мрачно поклонился восьми направлениям Земли. Подрагивая, громко зевнул для вида. Он не собирался вызывать духа Кэлманну и шаманский сгусток силы Дьалынг. Хватит с убогих песни на певучем языке и простого плутовства. Они и такого зрелища не в силах себе представить. Сордонг им покажет, кто в роду лживый дурак, а кто достоин называться подлинным человеком-мужчиной!
Бубен в руках задрожал свирепо и гордо. Шаман поднял его над собой. Стукнул несколько раз колотушкой – звуки ударов были подобны твердым, веским словам. Слушайте, люди, слушайте правду! Чуть подпрыгивая, Сордонг завопил:
– Память вышибло, как видно, из голов пустопорожних, коль забыли, что считался род наш прежде самым лучшим! Ведь тогда, в былое время, пролетала над аймаком птица с белым опереньем и чумазой становилась в мареве густого дыма наших очагов несметных! У озер, плетущих косы из веселых, пестрых радуг, на аласах изобильных тесно было, непросторно всем рогатым и гривастым, счет хозяева теряли черным скакунам и белым, гнать их часто приходилось табунами к Дэсегею – в несколько тянулись кёсов косяки круглокопытных! Жен мужчины привозили из других родов исправных, а невест лилейных наших, что подобны были стерхам и в работе не ленивы, парни сватали чужие… Да чтоб кто-то взял вдовицу – не могли о том помыслить! Утоляли предки жажду не водою, а кумысом, и какой бы пир в долине ни устраивали люди из других родов имущих, наш аймак превосходил их в яствах лакомых и тонких!
В воплях, бое бубна и упреках беспамятному роду пронеслась едва ли не четверть времени варки мяса. Теперь можно было перейти к рассказу о себе.
Сордонг обвел зрителей суровым оком.
– Создан был самим Кудаем я, джогуром одаренный! Возвышался над мирами, над Элен, рекой и лесом – славный человек-мужчина из богатого аймака! Нет приятелей? Не надо! Семь ветров призвал на помощь, восемь вихрей, девять смерчей – вот кто мне друзьями стали! Из пугливых человечков кто, скажите, не боится ни зверей, ни жутких чудищ из болота Преисподней, чье ужасное дыханье смрадом обдает и пеплом?! Мне лишь одному доступно отражать удары духов! Я под утро возвращаю их злокозненные мысли, как луну река с рассветом отдает обратно небу! Не страшусь я Мохолуо, ящерицы из Диринга! Вся продернутая в панцирь с чешуей туда-обратно, с плавниками наизнанку, в глубине она таится, пасть с клыками отверзая всякий раз, когда заметит лодку или человека!
Безудержная похвальба возымела действие. Глаза родичей выпучились от страха и любопытства.
– Всем известно: Мохолуо поднимается ночами через чертовые окна, покидает ненадолго кровоточащие почвы, чтобы говорить со мною, всем моим распоряженьям подчиняется покорно! Повелел я и сегодня ящерице рот разинуть! Будто скалы раскололись на дороге горной в спуске, и погибельная пропасть поглотила багалыка с горделивою дружиной!
Зрители дружно ахнули и колыхнулись, как трава на лугу. Добавила жути, тревожно вспыхнув, горка красных углей в очаге. Заполошно вскрикнула, вскидываясь огромным животом, Кэнгиса.
Схватив в прыжке нож со стола, Сордонг метко ткнул себя в дыру медного круга на груди. Это была испытанная хитрость. В бреши пряталась мягкая полость с рыбьим пузырем. Когда-то давно Сордонг наполнял его коровьей кровью. Теперь за неимением таковой накачал опивками чагового взвара. Темные брызги из лопнувшего пузыря полетели во все стороны!
Шаман глянул краем привычного к темноте глаза. Никсик зажал рукой рот забившейся Кэнгисы. Глазищи ее выкатились, как у вареного карася. Ногти, ломаясь, судорожно скребли стену. Женщина глухо мычала под ладонью мужа. Родичей заколотило от ужаса… То-то!
Качнувшись, словно от невыносимой скорби, Сордонг протянул к ним руку со следами черной влаги:
– Сердце бедного шамана навсегда лишилось крови! В нем бурлят одни лишь слезы, почерневшие от горя, слезы ярости и мести, жалости, паляще-жгучей, к угнетенному аймаку! Как не плакать мне о роде, из которого я вышел? Это мысль моя и тело, это кровь моих прапредков!.. В дни, когда жирует кто-то на костях убогих наших, обладает тем, чем щуки испокон веков владели, род щурят, богатый прежде, болен, оскорблен, раздавлен… Потому я вас покинул, у Диринга поселился, одинокий и печальный!.. Без утех постели женской, без почета, чести, славы стал, как самострел, натянут – тетива, а не кудесник! Славный дар меня оставил… Хорошо ль ему, джогуру, было жить во мне, бедняге, если каждый день я плакал из-за вас, мои родные!.. Позвонки крушились будто, рвались жилы, слепли очи, истекали, словно тени укрощенных горем духов! О, мой род, аймак любимый, на Орто округлом брюхе угасающий недужно!..
Послышалось чье-то ожесточенное рыдание. Уткнув лицо в плечо потерявшей сознание жены, плакал Никсик. Старшина был потрясен мощным отсветом ненависти и скорби, изъевшим его собственное сердце.
Старик несколько раз торжественно ударил по бубну и загремел на пределе голоса:
– Но возрадуйтесь, ликуйте – все же день настал великий нам не плакать, а смеяться! Дар вернулся для возмездья, для возврата Сытыгану всех достоинств и достатка! Так сразимся славно, братья, за согбенных, слабых, сирых! Безымянные герои, отомстим за наши слезы и вернем добро, по праву надлежащее щурятам!
Сордонг завершил песнь приглушенно, оставив в покое бубен:
– Только то, что заглянули в юрты баловней долины, никогда пусть не узнает ни одна в Элен собака…
Дэллик низко опустил голову, как бы склоняясь перед величием шамана. Забыв от восторга язык саха, воскликнул на чужеземном:
Читать бесплатно другие книги:
