Люди с солнечными поводьями Борисова Ариадна

Домм восьмого вечера

Приметы бога-судьбы

Несмотря на то что добыча к возвращению казалась с виду богатой, охота удалась не такой ладной, на какую ложился расчет. Будто предчувствуя что-то, олени не обманулись распогодившейся благодатью. Снялись с островов раньше обычного. Бежали в леса, спеша под защиту могучих деревьев и потаенных подскальных укрытий. Чуяли, видно, сторожкие, страшную бурю. Добравшись в начале похода до первой переправы, дружина обнаружила мокрые поречные тропы, разбитые оленьими копытами. В лесу тропы разделялись на множество малоприметных дорожек и пропадали совсем. Ищи-свищи теперь ветвисторогих, разбредшихся по лесам. Гнаться за ними, дабы напромыслить намеченное, года не хватит. Странным было и то, что самцы нигде не ревели, хотя Месяц опадания листвы – пора брачного рюма оленей. Тем паче стала нужда в скорейшем обряде приманивания охотничьей удачи.

Правящие обычай бывалые воины и молодые ботуры, любители порезвиться, навертели из выворотней и хвороста разных зверей. Спрятались вокруг наготове на расстоянии десяти прыжков. Не сразу тревожно захоркал «вожак» разномастной вереницы. Ну и что с того, что сигнал был подан с правой стороны, где столпились зрители, – мало ли носится по горам сумасбродное эхо? Пружинисто переступая, охотники незаметно подкрались, пока «зверье» не бросилось врассыпную. В неуловимый миг слаженно выступили из-за стволов гнутые оплечья луков, и полетели в складно сбитое подобие стада звенящие стрелы и кованое железо свирепых копий.

Толпа справа заволновалась, негромко ликуя. Люди смеялись вполголоса, стараясь показать Бай-Байанаю непритворную радость. Послышались скуповатые, продуманные слова одобрения ловкачам. Таковы правила: и похвалить надо, и не отвадить привередливую удачу чрезмерным вознесением успеха, – вот и хитри.

Добровольцы выбрали стрелы из поверженных «тел», освежевали «туши». Унесли на «лабазы» – сложили поверх кустов. Потрясая оружием, дружина сдержанно прокричала в высокое небо троекратное приветствие охоте:

– Уруй! Уруй! Уруй!

Древний возглас, призывающий богов дать потомство людям и приплод скоту, давно стал общим для всех больших событий. Уже не понять, что именно он означает – то ли славословит богов, то ли придает силы и величия человечьему духу.

Славный смысл у охотничьего обряда. Души сраженных «животных», освободившись, улетели за облака, где будут жить в стране вечной весы. Теперь можно быть уверенным, что настоящие звери, имеющие кровь, не обидятся. А если заскучают в небесном изобилии, то когда-нибудь упадут шерстинками на землю и вернутся в знакомые леса в прежней плоти. Люди позаботились об их душах.

Разделившись, войско договорилось встретиться на обрядовом месте, и ватаги разъехались. Каждая лелеяла надежду, что уж ей-то точно выпадет лучшая доля из промысловых запасов Бай-Байаная.

Но напрасно охотники переходили от одной протоки к другой. Везде ожидало все то же. Олени ускользали за день-два до их приближения. Большим числом вообще откочевали в нехоженые земли. Всего-то с десяток удалось настрелять. Стыд, не ватажная добыча – пришлось порешить важенок с оленятами.

Раз нашли покинутую лежку лесного деда. После самого засекли издали, лениво обирающего с боярышника переспелые гроздья ягод. Косолапый подметил, ломанулся сквозь кусты, только черные пятки сверкнули. Ни одна стрела не достала. Скатился мохнатым колобом с крутого увала в туче пыли и сыпуна, дальше опрометью помчался. Не стали догонять, коней пожалели. Живи до весенних метелей, старик! Тогда, может, разбудят тебя в теплой берлоге. Жаль только, прогорклый сонливый пот разольется в твоем похудевшем теле. Попортит мясо, отдающее пока что сладким маслом кедровых орешков…

Ну, было в добыче несколько нежных косулек, маломясных кабарог, две рыси на шкуры. Были волки-переярки, не успевшие присоединиться к стае. Да что считать? Не тороват оказался в этот раз покровитель охотников Бай-Байанай. Не отворил широко лесные ворота, сколько воины ни били оземь челом, мазанные заговорным маслом стараниями жрецов. Пренебрег хозяин тайги поднесенным через костер угощением – кусками жирного кобыльего мяса. Не захотел заметить протянутой меж деревьями жертвенной веревки с крохотными охотничьими снастями и пухом черного дятла-желны.

А ведь ботуры все, казалось бы, делали правильно. Протерли железо салом с еловой живицей. Выколотили одежду в лесу, выветрили сторонние запахи. Двигались вкрадчиво, уподобившись сами зверям. Разговаривали на бережном охотничьем языке, не понятном непосвященному. Попробуй пойми, что тебе велят взять топор, нарубить дров и разжечь костер, когда вместо этого говорят: «Открой клюв, постучи по твердому, добудь красное…» Не помогло.

Не нарушил ли Хорсун, ослушник жрецов, непорочность доверчивых дебрей? Ведь стоит непустой женщине пройти мимо самострела, нацеленного на лису или глухаря, – выкидывай снасть, неизбежно будет промахиваться. А тут сам багалык переступил через дозволенное. Уехал от жены, должной вот-вот опростаться. Духи, поди-ка, радостно потирали ручки, норовящие кого-нибудь проучить. Им, духам, что, им голода зимой не превозмогать.

За спиной Хорсуну мерещились кривые ухмылки и ропот. Потом, к обратной дороге, словно подслушав виноватые мысли багалыка, отрядный старшой Быгдай сказал:

– Хозяину леса времени на нас недостало. Спешил подготовиться к буре. Вот и лесной дед не зря бросил сухую лежку под соснами, к болотам пошел. Низинам-то в буре легче. Видать, хозяин дал старику знак о буреломе…

Так и было. Менял облик Бай-Байанай, оборачивался всякой шерстистой, хвостатой, пернатой тварью – упредить о напасти свой большой и малый таежный народ. Ведь каким бы ни был хозяин-дух исполином, но и ему заказано спорить с ветрами, и ему не объять защитой весь охраняемый лес.

Подошло время объединиться и отправляться домой. Остальным тоже не улыбнулось прижимистое нынче охотничье счастье. Пустились домой почти порожняком, да перед самым возвратом удалось выследить знатное стадо горбоносых. Больше двадцатки голов! Небывалая удача встретить вместе такую кучу лосей. Обычно под надзором вожака шастает не больше четырех-пяти коров с приплодом. А тут повезло.

…Вроде бы. Но над нагрянувшей напоследок удачей витало предвестье чего-то такого… страшного, грозного, о чем не хотелось думать.

* * *

Оставив коней за озером, безмолвная дружина перемещалась скользом, исполняя прилежный схорон. Звуков между тем все равно производила много. Невозможно сразу всему войску шагу без шума ступить. А звериная чуткость искушеннее человечьей настолько, насколько лезвие ножа тоньше его же спинки. Поэтому за лосями тронулись вдевятером самые опытные и осторожные охотники.

Пока подбирались перебежками и ползком, на вожака стада, откуда ни возьмись, напал чужой самец. Немедля поднялись жуткий рев и треск, словно кто-то громадный в исступлении ломал о колено целые деревья. Безрогие самки с недоростками в страхе скучились в трепещущий гурт и тоже замычали, оттого-то и не заметили ботуров, подступивших из-за соседней скалы.

Багалык не поверил глазам: никогда не доводилось ему встречать такого темношерстного и такого величественного быка, каким был пришлый. Высотою в холке почти в два человеческих роста! Но не только это потрясло, привело в оторопь видавших виды охотников. Вместо обычных лопатообразных рогов на голове зверя остриями вперед торчали два длинных, отменно отточенных рога!

Лось-убивец… Хорсун когда-то раньше слыхал о рождении пряморогих. Всего раз в смене девяти человеческих колен появляется один подобный на всю тайгу. Его боятся другие телята, ненавидят взрослые, чурается даже мать. Уродца изгоняют рано, лишь чуть подрастут злые рога. Он редко выживает в одиночестве. Но случись ему выжить – держитесь, родимые! Бойтесь, стада, косяки и стаи иных зверей! Отверженный превращается в несущего смерть. Равно как если бы к беспомощным людям примчался впавший в безумие человек, вооруженный двумя острейшими мечами…

Гигант болтал косматой подшейной серьгой, нацелив на соперника свое двойное оружие. На вздыбленном загорбке топорщилась грубоволосая грива. Задрав вислую верхнюю губу, зверь обнажил крупнозубую пасть. Ну и силен же был трубить – горы в ответ гудели!

Вожак тоже казался могучим, но куда ему до высоченного чужака, куда со своими кудревато резными лопатами против этаких кольев! Они уже вспороли твердую шкуру, разодрали на боках горячие раны. Бедняга качался на разъезжающихся ногах, истекая ручьями багрового сока и хрипя из последних сил.

Багалык глянул мельком на тесно сбитое стадо… и кровь застыла в его жилах! Лесные коровы собрались в круг, втиснули телят в середину. Выпятили в отчаянии безрогие шишковатые лбы, но как же обреченно смотрели несчастные на неравную битву! Громче самого громкого вопля кричали их выкаченные в невыносимой муке глаза. Сколь ни велик был страх, не кинулись бежать врассыпную, оставив на гибель детей. Материнская тяга оказалась сильнее!..

Хорсун зажмурился, отшатнувшись к скале. Помедлил в разобравшей сердце смертной тоске. Ни пыла, ни радости не вызывала у него такая охота. Единственное, чего хотелось, – прикончить пришлеца и оставить бедолаг в покое… Или, может, не умерщвлять одиночку. Он, по крайней мере, способен сменить испускающего дух вожака. Кто его знает, вдруг да найдет достойное применение шальной невостребной силе, а то тяжело без досмотра придется великоватому в числе стаду…

Но перед внутренним взором предстал Малый сход. Едкая ухмылка главного жреца, лучше слов говорящая: «Я предупреждал!» Горечь во взглядах аймачных и утешениях старейшины Силиса. А еще – голодные ребятишки, грызущие в бескормицу вдругорядь вареные кости… и ненасытная Ёлю, пожирающая стариков и младенцев!

Закаменев лицом, багалык взмахнул непреклонной рукой, дал команду ватажникам: бей!

Дальше он не слышал предсмертных взмыков. Не видел в воздухе прочерков стрел, метания копий и прочей расправы над стадом. Бешеный лось повернулся мордой к нему.

…Стояла у Нарьяны в углу левой половины юрты тупоносая доска-болванка – распялка для бобровых шкур. Так вот, почудилось багалыку, будто лицом к лицу стыкнулся он не со зверем, а с этой болванкой, на которую мехом наружу натянули дремучую шкуру. На месте глаз, как бывает в растяжке, светлели прорехи. Сквозь них на Хорсуна уставились круги иссохшего дерева с глубокими точками – проколами от ножа… Не-ет, этот злодей не желал главенства в стаде. В нем бурлила жажда убийства – и только!

Видение длилось миг. Одновремнно охотник понял: спасения нет. Бежать уже поздно, его вызывают на бой. Быку двух скачков хватило, чтобы отрезать путь к отступлению. Семь шагов разделяли теперь столкнувшихся, и на три шага с лишком протянулась неминучая двурогая смерть.

Лось шагнул еще, почти приперев Хорсуна к скале, и неожиданно запнулся. Деревянные очи его тотчас же осмыслились, занялись в глазницах безумным огнем. Друг против друга нацелились два существа – зверь… и зверь! Багалык внезапно почувствовал, как из темных, диких глубин его материнской души стремительно восстает и рвется наружу дотоле неведомое существо. Житель теней и падей лесных, гибче рыси, коварнее росомахи, мудрее матерого волка… Помстилось, что за спиной у скалы дрожит родная стая, за которую жизни не жалко. Плачущие жены и дети покорно сгрудились в ожидании смерти… либо победы!

Распахнув знойно пыхнувшую пасть, лось издал особенно оглушительный рев. В дальних горах отдалось растревоженным эхом… Яростный ответный рык едва не взорвал горло Хорсуна! С изумлением ощутил он незнакомо клокочущие в глотке звуки и затрепетавший в оскаленном рту язык. Сам не заметил, как лютой, словно откуда-то извне излитой силой напружились мышцы перед прыжком. Воззрился на неведомо как оказавшуюся в руке диковинную палку с острием. И уже будто не он, а воспрявшее в нем древнее существо крепко сжало ее, подъяло вверх и прыгнуло с места высоко и длинно.

* * *

Товарищи взахлеб рассказывали остальным о необычайной охоте. Называли героем вождя. Сами-то они растерялись, когда страшилище направило смертоносные рога на Хорсуна. Все слишком быстро случилось. Не успели ни выпустить стрелы, ни подбежать. Увидели только, как взвился Хорсун, в мощном прыжке зашвырнув копье лосю в лоб.

Раненый зверь был еще в силе. Теперь из его наклоненного черепа торчало три рога, и самым убийственным для прижатого к скале багалыка оказалось собственное копье. Он, может, изловчился бы проскользнуть низом, но мешало зловеще качавшееся древко. К счастью, ошеломленный нападением бык промешкал. Тяжко заворочался, мотая раненой головой. Древко замельтешило на расстоянии локтя от лица багалыка. Но чудовище так и не сделало последнего броска. Сзади подскочили, опомнившись, охотники с копьями…

Хорсун неловко хмыкал, слушая воинов. Лишь сейчас его, к потайному стыду, обуяла дурнина страха. Холодная испарина потекла по спине липким потом, студено проникла в живот, ринулась тряской в колени. Перед глазами стояло: раздувая черные ноздри с хлещущей кровью, умирающий лось содрогнулся издырявленными боками и завалился. Так круто запрокинул бородатую шею, что прямые рога воткнулись в гривастый хребет едва ль не у самого крупа.

Быгдай одним взмахом ножа охолостил животное, пока не ринулась в жилы вонючая порозина, портящая вкус мяса. Потом уже выпустил кровь.

Зверь не глядел на людей, рвущих его плоть. Смотрел на Хорсуна. И не злоба, не боль плескались в скошенных книзу глазах с иссякающей жизнью. Плавилась в них тоска – запредельная, нездешняя, как зеленоватые блуждающие огоньки на могильных курганах.

Багалык вспомнил похожие глаза с огоньками… Нет, непохожие. Те были не зеленые, а бело-ледяные, с огненными ядрами зрачков. Морозные, насквозь пронизывающие глаза-озера с вмороженными в лед трупами принадлежали не зверю и не человеку. Существу иного мира.

Охотники отрезали лосю передние ноги по коленным суставам. Полоснув батасом по коже брюха, дальше уже без помощи ножа кулаками отслоили шкуру от тела. Сняв ее, распороли брюшину и вывалили внутренности на подстилку из лиственничных ветвей. Перед свежеванием выдрали сухожилия из спины. Крепкие будут нити для шитья торбазов…

Кто-то из молодых хотел было пожевать лакомый, покуда сырой, сухожильный обрывок – не дали. Был лось не простым зверем. Наверное, возвращалась на Срединную землю душа какого-нибудь черного шамана. Либо оборотень колобродил. Не пожелал вывернуться наизнанку настоящей своей стороной, возвратить перед смертью человеческий облик.

Парень, чистивший у озера желудок зверя, нашел в нем, кроме смеси водорослей и рябиновых ягод, полупереваренного зайца с костями и шерстью. Лось и в еде обращался против своего естества… Голову странного животного, зашив ему лозой глаза и насадив на острия рогов сердце, печень и почки, утопили в болоте. Пусть утонет греховный дух в мрачной трясине, опускающейся в исподние земли. Никто не вырезал ни языка, ни вкусных лосиных губ. Хорсун и шкуру собирался кинуть. Не хотел даже с шеи вырезать на подошвы крепкого куска шкуры с толстой роскошной мездрой. Мяса поначалу тоже брать не хотел. Охотники воспротивились – жалко. Нестарый бык, мясо как мясо, сало в холке с ладонь, поставленную ребром. Сварить в котле на добром огне, и уйдет скверна.

Подсекли охватистую лиственницу, направили ее лечь весами на середку вросшего в землю широкого валуна. Шесть человек забросили грузную тушу на один конец дерева, на другой встали девять. Вот сколько зверь потянул!

– Сытыганцам отдадим, – сказал кто-то беспечно. – Этим все равно, лишь бы мясо было. Небось не сусличье.

– Гляди, самому скормлю, – пригрозил Хорсун. – Убогим любой может стать. Лучшее выделим. Рыбацкому аймаку зимой хуже всех достается.

Парни доставили остальную добычу, оставленную за озером в холодной яме. Увязали высокие вьюки на свободных лошадей, сколько те могли увезти. К лукам своих седел тоже приторочили поклажу. Спорную лосятину решено было очистить, чтобы напрочь истребить в ней хищного духа. Да и самим не мешало очиститься после охоты, не то увяжутся лесные бесы и начнут драться с домашними.

Знаток обычаев Быгдай зачинил старый обряд. Вот и пригодилось поваленное весами дерево. Лиственница крепка духом, мысли у нее прозрачные и чистые, как смола к исходу Молочного месяца[56]. Снесли еще три дерева, прежде испросив дозволения у душ, обитающих в комлях. Подняли срубленные лесины кверху, прислонили друг к дружке кронами наподобие тонготского чума. Получился светлый шалаш, вытягивающий вредных духов.

Одни ботуры проносили части туши лося сквозь животворный заслон, другие, уже очищенные, стояли на выходе. Выгоняли остатки зла багульниковыми и можжевеловыми ветками, чей запах не нравится нечисти. А как вышел последний воин, шалаш быстро закрыли приготовленным сухим хворостом.

Пышно и долго горел костер с замкнутыми грехами людей и зверя.

* * *

Хорсун полагал, что домой прибудут с опозданием на день. Но опять все пошло наперекосяк. Поблагодарив Бай-Байаная за подарки, тронулись ранним утром. В лесу было тихо, ничего не предвещало внезапного порыва северного ветра. А он таки напустился, да какой резкий! С лёту принялся жалить лица, загудел-засвистел в макушках сосен. И – нате, на одну из вьючных лошадей рухнуло подкошенное сухое дерево. Напакостив, ветер-бедовик тут же умчался. Вьюки с поклажей спасли спину лошадке, однако все же ушиблась. Пришлось освободить от ноши.

Повстречались вдруг олени, шарахнулись прочь удлиненными страхом прыжками. Молодые добытчики встряли в охотничий раж, отпросились в погоню. Обещали поспешать, но задержались. Правда, не так уж надолго. Порицать стало неловко, все-таки трех ветвисторогих добыли. Багалык ничего не сказал. Лишь по нахмуренному челу воины поняли: сердится. Посерьезнели сразу, примолкли. И звери больше не дразнили дружину, не попадались на дороге к дому, к которому наконец повернулись усмиренные думы.

Хорсун ощущал невнятные знаки Дилги. Сердце откликалось на недоброе предчувствие. Но как узнать, о чем подсказывает, не в силах пробиться к встревоженным мыслям, судьба? Днем и вовсе в груди затеснило: причудился зов, далекий и полный печали. Теплый восточный ветер провел по лицу нежно, невесомо, будто коснулось пушистое перышко…

Вскоре облака, протаранив зубчатые гряды, низко понеслись воздушной ратью навстречу дружине – хоть уклоняйся. На землю скользнули бегучие тени, заплясали буйно и густо, сгущаясь в сизые сумерки. Только на песчаном взгорье за соснами еще вспыхивал сочный малиновый свет. Летели кверху смоляные столбы деревьев, взмахивая вырезными кронами. За них зацепилась и увязла дремучая туча. Сейчас же с неистовым визгом заорали друг на друга северный и восточный ветра, словно что-то не поделили. Сивер сорвал тучу с деревьев, метнул в соперника. Она полетела по-над землей, заглатывая остатки света, – неотвратимая, гиблая, как запредельная тьма. Но восточный ветер не оплошал. Немыслимое число мечей скрестилось в призрачной сече, ударилось о высекающие молнии щиты, оббитые громовым железом. Мешаясь в груду, сверкая, небесное воинство обратилось к туче и со страшным треском врезалось в ее тяжкое брюхо. Из разверзнутой раны хлынула белая-белая кровь… Сухой мелкий снег сек глаза, каменистый град бил наотмашь и язвил все живое вокруг.

Ботуры пережидали бурю в горных щелях. Распряженным лошадям тоже нашлось место вдоль каменных навесов. В пещерах было тепло, и багалык пригрелся, устало вытянувшись и скрестив руки под густым мехом волчьей дохи. Пряча досадливую усмешку в шарф из беличьих хвостов, углубился в раздумья, недовольный собой.

Полно б ему казниться. Ничтожен и жалок человек. Кто ж станет из-за промашек одного наказывать бурей Великий лес-тайгу и людей? И самому же возразилось: воистину так бывает. Все на свете спаяно неразрывной связью – малое с большим, большое с малым. Не появился б росток, не стало бы леса, не будь камня, не поднялась бы скала. А порой падение камня может вызвать крушение скалы и даже всей горной цепи. Когда это происходит, меняется Земля. Меняются древние души ее, сущие в бесконечности, но невыразимо хрупкие. Значит, от проступка одного человека способен преобразиться ход всей человеческой жизни. Лишь Белый Творец и священный конь с поводьями за спиной остаются неизменными вовеки. Обозревая миры, Создатель каждый день скачет на сверкающем Дэсегее по главной дороге Вселенной, по бело-желтому небу с девятью столбами-подпорками. Всевышний совсем не таков, каким старается изобразить Его главный жрец Сандал. Отец всего истинного, Он волен подарить маленькому человеку добрый нрав, любовь к людям и чистые, как у невинного коня, мысли. Однако властен и взыскать не только с человека, допустившего безрассудную вольность, а и с целого народа, перешедшего заповедную грань. Или взять и простить оступившегося, простить народ. Ибо великодушные – прощают…

Снедаемый стыдом, Хорсун подумал: а ему, багалыку, не хватает благородства. Чего взъелся на жреца? Не делает тот дурного. Наоборот, старается для долины больше иных, рожденных в ней. Видно – усердствует от души. Искренне любит Элен. В правильную веру людей обратил, рассказал о величии Творца. О бесспорном главенстве Его в Верхнем мире богов и духов. А что не в меру Сандал повелителен, мудрен и расчетлив, так это даже неплохо. Есть с кем в добром споре выявить истину. Слишком речист и дотошен? Зато славный лекарь и один из первых благословителей. Надо бы как-то сломать в себе неприязнь, поговорить с ним… повиниться… может быть.

Не верил Хорсун жрецам, громко утверждающим себя светозарными поборниками Вседержителя. Чрезмерным казалось. Во всем излишнем кроются либо глупость, либо скрытый умысел и обман. Сандал ох как не глуп, а пытается силой насадить в людях собственные разумения о Боге и божественной вере. Хорсун давно заметил: получается, что Творец запрещает, карает и милует по любой прихоти главного жреца. Сандал считает себя посредником, едва ли не наместником Создателя в Элен.

Хорсун никому не говорил, что представляет Царя Небесного гордым и суровым, похожим на ботура, которому есть с кем бороться. Имя противника Бога богов не произносится вслух, как и Подлинное Имя самого Бога. Враг тоже велик, хотя не имеет душ. Сюр лукавого питается силой зла и душами других существ. Он коварен и не выступает открыто. Не исчислить его плутовских личин, пособников и хитроумных орудий, приносящих людскому роду несметный вред. Незримую войну ведет Творец за имеющих души, за чистое бытие многих связанных друг с другом миров и времен. Отважный бой, неизреченный, что идет от изначальной ночи – оборотной стороны дня. Всевышний не кричит о победах. А если случаются поражения и смерть, скорбит безмолвно, закаляясь к грядущим битвам и мщению… Поэтому Он – воин.

* * *

Прижавшись к холодной стене, багалык прислушался к вою ветров, засмотрелся на косые штрихи снега и града. Непросто утомить человека, привычного к долгому бдению. Но после потрясений нынешней охоты глаза сами собой закрывались.

…Где-то далеко, в другом поднебесье, ревела и стонала жестокая буря. Или то ярился несломленный дух пряморогого лося с кровавой Ёлю между рогов?

Хорсун сбросил жаркую доху, выбрался из-под каменного козырька. В скрипучем воздухе разливался землистый полумрак. За кронами высоких сосен вспыхивали и угасали хвосты разноцветных зарниц.

Он был один. Торопливые ботуры ускакали, забыв разбудить багалыка. И коня забрали с собой. Странно… Верный Аргыс никогда не бросал хозяина. Остуженным железом дотронулась до истомленного предвестьями сердца злая горечь. Так, может, не Хорсун пришиб лося, а лось заколол его? Или матерые враги приблизились незаметно и перебили отдыхающую дружину? Неужто мертвый охотник просто бродит в мглистых пределах миров?..

Он не удивился смерти. Воин в любое мгновение готов к ней. Лишь подосадовал на крепкий сон. Вот и говори, что ботуры даже в дреме привычны отделять от шума стихии далекий посвист стрелы.

Вглядевшись в темневшую внизу чащобу, багалык увидел человека в белых одеждах. Человек направлялся к нему. Женщина… И дыхание зашлось: Нарьяна! С вздохом облегчения протянул руки встречь: ты пришла! Я знал. Я тебе верил. И Нарьяна подняла на него сияющие глаза-звезды.

Сейчас он прижмет ее к себе крепко и больше не отпустит, и сам не покинет. Они войдут друг в друга, как усталый меч после боя входит в преданно ждущие ножны. Навсегда сомкнутся, созданные стать одним. На стыке времен, на границе света и тени, тесно обнявшись, будут стоять над Великим лесом-тайгой, как могучее древо. Незыблемые, врастут в гнездо рождения новых Кругов, согреваясь навечно слитым теплом…

Хорсун смутился. Опустил руки. Чудные мысли приходят иногда к человеку. Непривычные, стыдные, вознесшиеся высоко. Совместимые разве что с песнью сказителя на празднике, а не с выдержанными в хладнокровии думами зрелого воина. Не скажешь такое вслух. Да и зачем, кому говорить? Лишь тут заметил: округлый стан жены истончился. Шла легко, не касаясь земли. Будто не шагала, а плыла или тихонько летела. Улыбалась неясно и грустно… Значит, родила в его отсутствие. Не дождалась… Где же дитя?

Он не успел спросить. Всего шаг остался, чтобы грудь Хорсуна приняла Нарьяну. Его шаг вниз либо ее – вверх. Малый промежуток, один взмах. Но хватило этого расстояния для внезапно рухнувшего между ними ливня.

Ливень был плотный, беспросветный, как душа ночи. Багалык заметался, отталкивая стену непроницаемого мрака. Мгла оказалась вязкой и одновременно упругой. Тело застревало в тесных струях и выпихивалось обратно. Ливень противоречил земным законам. Ни ряби в нем не было, ни дрожи. Лился сплошным водопадом, не разбиваясь о землю вдребезги, не ударяясь об нее бешеной пеной. Он и с горы не мчался потоком, перекатывая валуны и выдирая кусты с корнями, – входил в гору, в ее каменистый грунт. А земля скрежетала, искрила и сопротивлялась. Не желала впускать в себя широкое, мерклое лезвие ржавого ливня.

Хорсун без толку бултыхал в тяжкой стене руками, пытаясь нашарить тело жены. Заталкивал в стремнину голову, напрягая зрение. Смоляной дождь тут же превращался в сплошные губы. Прилипал к лицу жадным ртом, спеша вытянуть из легких воздух и самоё дыхание жизни.

Не колеблясь, согласился б Хорсун, чтобы дух пряморогого лося, выбравшись из ливневых плетей, сразил его сейчас. Пусть бы забрал с собой в топь, только бы увидеть Нарьяну живой и невредимой. В груди разбухал, больно притиснув сердце к ребрам, слепой безъязыкий ужас. Отчаянное мычание разрывало багалыка на части. Упал на колени, бессильно заколотился в подвижные пласты головой, руками, всем телом…

Из спекшейся глотки исторгся полный дикой тоски вой. Так лунной ночью воют в неведомых уголках Великого леса разбойники барлоры – люди волчьего ветра. Хорсун выл, зная, что Нарьяна уже не откликнется. Алчный дождь заглатывал живые звуки легко, как все сущее на своем гибельном пути.

Кто-то толкнул багалыка в плечо:

– Проснись, Хорсун!

– Подожди, подожди, – пробормотал он. Не в силах был выйти из сна, не вызволив жену из черного плена.

– Худое, что ли, приснилось?

Хорсун открыл глаза. Виски взмокли от слез, затекло и за уши. Крепко вытер лицо шапкой, будто вспотел. Ему и впрямь было душно. Нагнанный бурей морозец приятно холодил разгоряченную голову, рассеивая остатки сна. Буря кончилась. Под горой белел зимний лес.

– Сколько деревьев порушило, – покачал головой сидящий рядом Быгдай. – Пока ты спал, мы тут чего только не насмотрелись. Будто все белые камешки с берегов Большой Реки кверху поднялись и ринулись с туч на землю. Глянь, какой град! Изрядно птиц и зверья покалечило. Ветвисторогих из лесу выгоняло, да никто из ребят и не высунулся.

* * *

Когда отъезжали, Хорсун почувствовал, что кто-то сзади злобно уставился вслед. Незряча спина, но чует недобрый взор. Обернулся и прицельным взглядом уперся в устремленный на него круглый глазок. Именно в багалыка, хотя не он замыкал дружину, вперилась крупная черная птица, нахохлившаяся на ветке сосны.

Ворона. Не надменный загадочный ворон, вещая птица шаманов, что остается на зиму в северных землях. Жалкое подражание ворону, лживое его отражение в мутной воде. Презренная падальщица… Хорсун перевел дух и осмотрелся. Не видать вороньей стаи. Наверное, птица отстала от своих, зашибив в буре крыло.

Вдруг она каркнула и легко слетела с ветки. Хорсун уже почему-то знал – направится к нему. И верно – ворона сделала большой круг над всадниками, шумно пронеслась над багалыком и уронила на медный круг его шапки влажное кольцо черно-белого помета. Хорсун негромко выругался. Отряхнул шапку и вздрогнул: проклятая птица еще раз промчалась мимо, едва не задев лицо крылом. Снова каркнула – звучно, длинно, словно расхохоталась: «Каг-р, кар-ра, кар-р!» Странная досада слышалась в ее нарочито торжествующем смехе.

Багалык почувствовал, как щеки наливаются жаром. Ботуры, конечно, заметили птичью пакость… Искоса обвел дружину смущенным оком. Приготовился, если что, беззаботной шуткой ответить на чью-нибудь подковырку. Однако воины ехали молча, каждый в своих раздумьях. Будто не было никакой вороны.

Пока Хорсун конфузился и озирался, птица улетела. Успела превратиться в кривую полоску на облаке… в точку… в пылинку… исчезла.

– Багалык! – поворотился к нему юный, недавно посвященный ботур. – Может, хоть лопоухих соберем, а? И чороннохвостых…[57]

– Вон там, за смородинником, ершится недобитый бородач![58] – возбужденно встрял еще один, такой же вчерашний мальчишка.

– Нет, – откашлявшись, сдавленно отрезал Хорсун.

Жадность желторотых рассердила не только его. Старшие воины осуждающе переглянулись. Быгдай счел нужным пояснить:

– Сокрушенное бурей, будь то птица, зверек или дерево, – таежный откуп. Жертва духа-хозяина во славу богов, прошение будущей милости к лесу. К чему охотнику пришибленная градом, измятая ветром падаль?

Затихли парни, стыдливо потупились. Дружина ехала молча, поверху оглядывая заваленную буреломом тайгу. По павшим кронам угадывала прихотливые направления шквальных ветров, по белым пятнам вызнавала неровный выпад убийственных осадков.

Багалык незаметно отвлекся от навязчивых мыслей. Сам невольно стал подмечать в снегу под кустами мохнатые лапки куропаток и алые грудки снегирей. Подумал: а детишки наверняка лазят по ближним лесам, подбирая поживу. Что мальцам до взрослых запретов! Прихлопнутые градом и поджаренные на прутках в костре снегири вкусны так же, как попавшие в петлю и сваренные дома в горшке. То-то смеху, россказней и похвальбы, кто больше нашел! Пекут в угольях полные нежных орехов беличьи желудки, до отвала наедаются дареной бурею дичью…

Случались в детстве Хорсуна причуды всякой непогоды, но не бывало бури, порушившей столько зверья. Разразись подобная, и он пропадал бы в лесу несколько дней даже без разрешения отца… Багалык подавил усмешку. А отец бы не поленился, отправился на поиски и приволок домой за ухо, не давши всласть полакомиться дармовщинкой. Вспомнив сурового родителя, Хорсун живо представил, как, не смея ойкнуть, вприпрыжку бежит за ним. Только бедное ухо хрустит в железных пальцах левой отцовской руки…

Зрелый человек-мужчина, умудренный опытом жизни и власти, багалык ехал с охоты, злясь на Дилгу. Роковой бог режет судьбу человека как тальниковый прут, снимая кору кольцами так, что получаются светлые и темные полосы. То лося-убивца напустил, то сон, едва не стоивший сердца, то ворону, птицу плохой приметы. Слишком много для одного человека! Снова и снова представал пряморогий перед глазами. Мелькали зеленые глазки – могильные огоньки, а следом другие очи – страшные ледяные озера. Вспоминалась встреча со странником и пропавшими шаманами…

Внезапно багалыка обдало холодной волной поздней догадки: а ведь та давняя история укрепила его в темных мыслях. В подозрительности к людям… Хулил за то же Сандала, а сам-то, а сам! Не зря он, Хорсун, с тех пор сомневается в каждом! А ведь наверняка не шаманов видел на самом деле. Демоны скрывались в личинах кудесников! Убив их, вели неживые тела дыханием злобного умысла, ложного Сюра, тщились языком неискушенного мальчишки молвить на сходе дурное!.. Он ничего не сказал старшинам. Демонам не удалось посеять новую горечь в Элен… зато добились другого: со временем чужая тайна проела червоточину в сердце Хорсуна, раненном шаманской изменой.

Если все так, то он кругом виноват. Особенно перед женой и ее ушедшим по вечному Кругу отцом Кубагаем.

Кубагай слыл отменным табунщиком и честным человеком. Происходил он из племени синеглазых, желтоволосых нунчинов, живущих в западной стороне, далеко за землями многих племен. Он был первым нунчином, побывавшим на берегах Большой Реки, а после вернулся и остался здесь. Торговцы говорили, что синеглазые славятся воинственностью и умением вести красивый бой. Дружины их велики, кузнецы умеют ковать оружие, заговоренное самой Ёлю. Имея лодки величиной с Двенадцатистолбовую юрту, воины бороздят на них реки и берут в полон лесные племена. Мирное нунчинское население пасет бородатых косуль с рогами без веток. Косули смеются истошно, как сова – дитя ночи, а молоко дают дурное на вкус, но целебное. Также будто бы есть у нунчинов большущие коровы ростом почти что с лосей. Главная еда синеглазых – мучица из семян взращенных в полях растений с вздернутыми кверху хвостами и ядреные желтые корни-луковицы. Одежда этих людей связана из сушеных трав, обувь сплетена из дратвы… Экий странный народ. Обладают такой мощью, а питаются семенами, подобно сусликам!

Однако не во всем оказались верны байки торговых людей. Белоликий Кубагай многое объяснил Хорсуну. Поведал о своей стране такие диковинные вещи, каких тот сроду не слыхивал. Опроверг всякую скверную молвь о нунчинах своим праведным нравом, чистым, будто вода в протоке в безветренный день. Хорсун любил ездить с Кубагаем в табуны, любил слушать его удивительные рассказы о чужеземье у ночного костра. Вот и гнедка с белой священной пометиной на лбу Кубагай багалыку присоветовал. Красивый конь Аргыс, необычный, к пяти веснам в его черном хвосте и гриве стали высверкивать лучистые красные пряди. Умный, как человек…

Нунчин тосковал о своих корнях, о родной земле с золотыми полями и высокими крупнодеревыми рощами, полными зверья и цветов. Но северная земля не отпускала его. Где-то в Великом лесу-тайге жила, может, в неизвестном стойбище кочевников, может, в плену у волчьего ветра, его любимая жена Гуона, потерявшая память. Если б она помнила семью, непременно вернулась бы в Элен. Значит, точно лишилась памяти.

Кубагай очень хотел верить, что жена жива. И верил. Несколько раз ездил ее искать по дальним селеньям и кочевьям, но не нашел и слуха. Глядя в сверкающие неистовой верой глаза табунщика, Хорсун не осмеливался спросить: даже если с Гуоной все обстоит так, как он думает, куда же тогда подевались шаманы Терют и Сарэл?

Доверяя Кубагаю во всем, как лучшему другу, багалык не открылся в единственном. В знании о предательстве удаганки. Неприятно ему было, что друг слишком часто вспоминает жену с упрямой мечтою об ее возвращении и непреходящей любовью. Женщины так и вились вокруг статного нунчина, а он видеть не видел их волнующих взоров. И за эту верную, несокрушимую ни временем, ни женским соблазном любовь Хорсун зауважал его еще больше.

Нарьяна внешне походила на отца. Приглядевшись к быстро растущей девчонке, багалык однажды узрел в ней красивейшую из женщин. Самую желанную. Нравом она выдалась не в мать Гуону – кроткая, нежная и такая доверчивая, что Хорсуна от мысли об ее беззащитности порой в холодный пот бросало. Вот и сейчас… Только б не сбылись страшные приметы Дилги!

Багалык привычно подосадовал на свою влюбленность. От любви, говорят, теряется чуткость, тело слабеет, скачут-бродят в голове мысли, не свойственные ботуру. Прямо как у него сегодня.

Пора бы успокоиться. Недаром старцы осуждают женатых воинов, а предки оставили песнь-заповедь:

Раньше из-за близости к смерти застава считалась нечистой. Люди к ней без большой нужды близко не подходили. А теперь воины превращаются в охотников. Аймачные собирают в Двенадцатистолбовой Большие сходы…

Все же Хорсун решил, вернувшись домой, рассказать Нарьяне об ее матери. Он вдруг крепко уверился: странник когда-то впрямь показал ему сон. Явление шаманов, разговор с ними были всего лишь видением, таким же лживым, как камлание сытыганского мошенника Сордонга на сходе. Как приснившийся нынче черный ливень…

Гуона с Кубагаем, несомненно, встретились в другом мире. По словам Хозяек Круга, большая любовь уходит вместе с теми, кто носил ее в сердце. Мудрые старухи знают, о чем говорят, и любить воинам не запрещают. Хорсун подумал об этом, и на сердце у него полегчало.

Домм девятого вечера

Тайна мастерицы шить

Утес Каменный Палец возвышался сразу за одним из округлых холмов-близнецов, которые равновеликими крыльями обнимали селенье Крылатая Лощина. Аймак радовал глаз. Редко, но ровно раскиданные усадьбы разбегались от клина межгорья и рассыпались перед сосновым перелеском и мысом. Сбоку в изгибе мыса скрывался неприметный залив, выход в Большую Реку. Кузнечный выселок располагался под углом сходящегося подножия крылатых холмов.

В широком дворе главного кузнеца и хозяина кузни Тимира когда-то стояла старая юрта одинокого шамана Сарэла, хорошего человека и славного благословителя. Тимир полагал, что добрый дух, витающий над его усадьбой, не обижается. Кузнец каждую весну с молитвой кропил землю двора кумысом, укрепил покосившуюся, черную от времени родовую коновязь Сарэла. Рядом поставил еще два столба, пониже и поскромнее резьбой.

Поблизости в разломе холмов по каменистому руслу бежал неглубокий ручей, удобный для кузнечной работы. Бывший ко всему прочему рудознатцем, Тимир давно отыскал в этих горах богатый железистый пояс – отвердевшие слезы праматери лосихи. Жила нанизывала на себя горы, как две громадные бусины. Залегая близко к поверхности земли, она не обводнялась в вырытых ямах кислой въедчивой влагой, как в других рудных местах. Ходить далеко не надо, все рядом. К концу лета и в Месяц опадания листвы железняк доставали нанятые добытчики. Забрасывали камни по пологому откосу к ручью – по всей его длине можно было намыть рудоносную россыпь. Весной после убыли воды мальчишки собирали богатые железом окатыши в обмен на гвозди и всякую хозяйственную мелочь.

Год назад в скалах, в нескольких кёсах за Полем Скорби, Тимир обнаружил скрытый землей и лишайником валун ярко-голубого цвета с синими и белыми прожилками. Пошарил кругом, зашел подальше – подобных не нашлось ни одного, даже мелкого. Должно, сверху упал, неспроста цветом небесный. Тимир выщербил от валуна камень размером с ладонь. Надумал тайком от жены выпилить шесть бусин ей в праздничные серьги, по три на каждую. Таких, с камушками, еще никто не делал.

Не носить Уране нарядных сережек-елочек, красующихся в ушах матерей больших семейств. По ступенькам этих серег считают рожденных детей. У иных женщин расширяющиеся книзу подвески спускаются едва ль не до плеч… Ну а этим серьгам, пусть и без висюлек, зато с чудесными бусинами, жена будет рада.

Все редкое свободное время занимала теперь подгонка и полировка. Твердый камень нелегко поддавался, да нет такого камня, какого бы не осилил наследный мастер! Бусины получились округлые книзу, гладкие и прохладные на ощупь. Последнюю осталось сегодня дополировать. Рисунок пришелся на диво, будто заказывал, – белоснежные звезды в синеющих серединках. В серебряных кольцах сережек звездные капли засияют, как в небе. По окончании Тимир окурит работу дымом можжевеловой ветки, очистит от скверны души камня и серебра. Вденет Урана серьги в уши, выйдет на улицу – все соседские молодки иззавидуются. Прибегут: и нам сделай такие! Одну-две пары напилить из остатков можно. Поменьше, похуже выйдут. Ну да ладно, для жены стараться приятнее.

Давненько Тимир не радовал Урану подарком. Камень, найденный в знаменательный день, сам подсказал.

* * *

Их поженили, когда Тимиру, единственному наследнику хозяина кузни, минуло восемь весен, а Уране всего три. В память запала вереница огромных бурдюков с кумысом и кожаные чаны с топленым маслом в привратнике погреба, где высовывались из бересты вздернутые рыльца курносых осетров и толстые губы тайменей. Просторный двор пестрел шкурами, уставленными кумысными чоронами и рисунчатыми чашами. Юрта не могла вместить всех гостей. За родительским домом полыхал долгий костер. На нем беспрестанно что-то варилось, вскипая в котлах золотисто-коричневой пеной. Дюжие парни вертели на рожнах куски кобыльих грудин, оленьи стегна и набитые пряными кореньями тушки ленных гусей. Тающий жир скворчал, капая на раскаленные угли. Вся округа насквозь пропиталась густым духовитым чадом, сводящим с ума собак.

Народ был доволен. Богатые родичи сосватанных детей не поскаредничали. Дали по три изобильных пира – сначала далеко за рекой и горным поясом на родине Уаны, затем здесь. В ненасытную прорву свадебных пиршеств, как в небытие за горизонт, ушло оленье стадо из приданого малютки-невесты. Израсходовали на угощение девять кобыл и пятнадцать коров с быками – треть калыма, заплаченного родителями маловёсного жениха. Вот сколько скота кануло во имя гостеприимства. Не свадьба – сплошное разорение!

Потом опустели бурдюки, чороны и чаши убрались на полки до новой весны. Разъехались последние гости, а посаженная на празднике рядом с Тимиром, жмущаяся к чужой тете испуганная девочка осталась жить в доме.

Родители привязались к маленькой жене сына, как к дочке. Баловали-голубили, одевали нарядно. Гордились первыми вымятыми кожами невестки, первыми ссученными нитками и вышивкой. «Легка на подъем – не видно следа на снегу, как не видно и швов на ее шитье», – хвалила Урану матушка Тимира. Родичи девочки вначале приезжали зимой на оленях раз в год, затем все реже. В последнее время совсем забыли. Даже на торжища в Эрги-Эн этим летом не наведались.

У своих Урана побывала лишь дважды: через три весны после свадьбы по обычаю гостевания мужней дочери и в подходе к семейному возрасту на свое завершающее свадебное торжество.

Мать без конца превозносила родные горы, скуповатые на травы аласы, чахлые лиственничные леса. Даже несусветный мороз, присущий этому краю, оказался причиной для превосходства, смешанного с искренним сочувствием к дочери. Ведь та была вынуждена жить не в столь замечательном месте. В словах матери слышался вроде бы даже упрек. Словно не она когда-то отдала в жены трёхвёсное дитя, а дочь сама, по собственному почину, покинула лучшую землю.

Урана, почему-то и впрямь чувствуя себя виноватой, сидела с опущенной головой и скучала об Элен, не сравнимой ни с одной землей в подсолнечном мире. Где еще растут лиственницы, купающие в тучах пышные кроны? Где еще гуляющие понизу ветра напоминают дыхание ребенка, а вечера искристы и мягки, как соболиный мех? Смешно было Уране, когда дядька, прибывший откуда-то с побережья Мерзлого моря, заявил матери:

– Ты права, эти места притягательны для глаз. Однако тундра моя, усыпанная цветами или укрытая пушистым снежным одеялом, красивее всех мест на Срединной.

Мать губы поджала:

– Что же не поминаешь ты о ваших озерцах глубиной в наколенник, возле которых ничего не растет?

Они заспорили, хваля свои края, потом включились другие. Едва не разругались, запамятовав, что собрались не на сход рода, а на последний перед настоящим замужеством праздник Ураны. Она слушала, удивляясь молча. Сердце ее одолевали смутная печаль и щемящая жалость к одинокой матери, похоронившей отца задолго до прощального приезда дочери.

После слыхала стороной, что мать, знаменитая по всему северу швея, взяла на воспитание двух малых девочек. Избывала тоску по единственному ребенку, да и мастерство надо было доверить кому-то в аймаке. Нехорошо, если пропадет без передачи в родном месте. Говорят, привыкла к приемышам и теперь нянчит их ребятню…

А ведь родители сговаривались не без затей. С потаенными чаяниями, что у внуков проявится волшебный джогур, поскольку в обеих семьях имелось по искусному мастеру в седьмом колене. Дети были восьмыми в своих родах. Внуки, соединившие в себе древнюю мощь кузнецов и швей, взошли бы к девятому, самому сильному колену, к границе рода и дара. Вот как должна была схлестнуться во славу аймаков горделивая прихоть, опережающая в мечтах грядущее. Что само по себе примета не из добрых…

Рослые, видные, Тимир и Урана походили друг на друга, как брат с сестрой. Ни приличным нравом, ни родовым умением не обделили молодых хозяев Дилга и трехликий кузнец Кудай. Но не осветишь будущего лучиной: с детьми вышла заминка. Несмотря на любовь к невестке, Тимировы старики часто горевали о напрасном сговоре. Украдкой приглядывали сыну вторую жену. Так и умерли, ушли один за другим в неутоленной надежде понюхать сладкие шейки внучат.

Несчастна семья без детей. На ней прерываются, навсегда уходят из Орто материнские души и память о предках. В аймаках Элен достаточно многодетных семейств. Некоторые из них бедны так, что коров в хлеву втрое меньше, чем в доме ребят, однако чадо отдать не упросишь. Все боятся: вдруг именно в этом ребенке заключается ждущее своего времени процветание рода? Уступишь малыша чужим, а с ним оторвется, упорхнет и то малое счастье, что пока едва-едва теплится в убогом жилище. Верно говорят: «Слепой узнает бедный дом по детскому крику, богатый – по тишине». У своенравного Дилги особые мысли о равновесии в распределении благ. Кому – дети, кому – достаток, нет чтобы того и другого поровну.

Урана держала посуду и дом в чистоте. Не оскорбляла неопрятностью строгий взор Айи-Ситы[60] – покровительницы рожениц, дарующей семьям детей. Отдраенные золой медные котелки, серебряные обручи и подвески кумысных чаш ловили оконный свет и пускали по юрте солнечных зайчиков. Постельные шкуры и циновки хозяйка выколачивала в чистых лебяжьих сугробах.

Воплощение Айи-Ситы – лебедь, поэтому, заслышав весной клекот первой лебединой стаи, Урана набрасывала нарядную одежду и выходила поклониться священным птицам. Окропляла в их честь сливками землю вокруг коновязей. Тимир не добывал лебедей, хотя мясо у них вкусное, а из шкурок жена могла бы нашить на заказ богатых шапок…

Над изголовьем супружеской лежанки висела кукла-идол Айи-Ситы высотою в три кулака. Урана смастерила ее, когда им с Тимиром разрешили спать вместе. Лицо куклы смеялось, а волосы были распущены, и край шапки сзади задорно заворачивался вверх. Кукольные натазник и наколенники из волчьих лапок опускались ниже подола собольей дохи, восемь завязок торбазов-сапожек болтались размотанными, однако шло бесплодное время, а божественная пособница ничем не помогла.

Без особого упования на успех Тимир по просьбе жены уговорил главного жреца провести обряд испрошения ребенка у духа Земли Алахчины, раз уж Айи-Сита отказывается. На восходе солнца празднично одетая во все белое чета отправилась с Сандалом к селенью Горячий Ручей. Подошли к Матери Листвени, украшенной понизу серебряными кольцами, игрушечными туесками и яркими бусами. Тимир разостлал белую кобылью шкуру и бережно извлек из-за пазухи птичье гнездышко. Коленопреклоненные, супруги били древу челом. Сандал брызгал на лиственницу кумысом из узорного чорона и пел песнь-заклинание, вкладывая в густой голос гулкость, схожую с эхом:

– Матерь-дух, Земли Хозяйка! Твой веснушчат лик и весел, грудь с торчащими сосцами бело-розова, молочна, выгнут стан и гладки бедра! На супругов глянь-ка этих – тоже хороши и ладны, загляденье, а не люди! Все снаружи в них приятно, в душах и жилище чисто, даровиты, не ленивы, чтят всегда заветы предков и согласны меж собою… Помоги зачать ребенка, сделай гнездышко их полным! Вянут, сохнут без дитяти. Некого сейчас голубить, некому позднее будет схоронить в земле их кости!

Жрец пел старательно, долго. По обычаю супруги должны были выказывать радость, но кузнец видел, как по улыбающемуся лицу Ураны без остановки текут слезы. Отвлекшись, думал: «Верно говорят: рано женишься – будешь бесчадным. Не мил я Уране, наскучил за столько-то прожитых вместе весен. Спокойна, если случаем с веселыми молодайками прогуляюсь по травяным аласам на празднике Новой весны. Не выбранит, ни о чем не спросит, будто ей все равно. Нет у нее любви ко мне. Оттого, видать, и отвернулись от нас родовые духи».

Взявшись за руки, супруги дважды обошли неохватное древо по ходу солнца. На третий увидели, что в гнездо пала крупная капля смолы. Сандал развел смоляной оборыш в остатке кумыса, и они выпили пополам.

* * *

Долгожданного сына Урана родила в тот день, когда Тимир нашел небесный камень. Может, трехликий Кудай предсказывал великое мастерство сыну, девятому преемнику рода? Сегодня ребенку исполнился год. Не потому ли вчера грянула небывалая буря? Дэсегей высекал копытами молнии, едва не расколовшие небо. А грохоту было сколько! Много остается после подобных побоищ разбитых деревьев, наделенных целебной силой. частливый человек может обнаружить после такой грозы волшебный камень Сата[61].

Размышляя об этом, Тимир налаживал порушенную ветрами изгородь.

Добрая юрта не пострадала. Не зря нынешним летом жена подправляла, выглаживала ее глиной, подмешивая коровью шерсть и сенную труху. Мазала для прочности и блеска вываренной в студень рыбьей чешуей. Град впустую щелкал по стенам, ни кусочка не отлущилось. Ни комка не слетело с крыши, выстланной дерном и насквозь прошитой корнями трав и цветов, взрастающих каждое лето. Вот беднягам коровам крепко досталось. Жалобно взмыкивая, жевали теперь сено, поднятое ближе к мордам в берестяных торбах на колышках. Не успели ускакать от града, приплелись к вечеру с лесной поляны, насилу разгибая спины. И то сказать – как убежишь? Такой град, скорый и крупный, как речная галька, выпадает раз в жизненный век.

Хуже всех пришлось, наверное, звероловам Хорсуна. До сих пор не вернулись с охоты. Если сегодня не явятся, жди к вечеру гонца на Малый сход у старейшины Силиса в селенье Горячий Ручей, или Сандал позовет на гору к жрецам…

Подошла жена, кое-как удерживая в руках завернутого в оленье одеяльце пса. Из-под края подкладки торчали длинные лапы.

– И-и-и, бедняжечка мой, – проворковала нежно, тычась губами в собачий лоб. – Налакался молочка и уснул, маленький.

Кузнец досадливо поежился. Возиться с собакой, как с детищем, полагалось по обрядовому обычаю, но сюсюканье жены раздражало. Хотя понимал: все-таки целый год Урана кормила щенка грудным молоком, бережно ухаживала за ним. Поди, впрямь привязалась.

Подмену ребенка тоже совершили по совету Сандала. Договорились с многодетной семьей, ближе всех живущей к Большой Реке. Мать семейства Лахса, родственница Тимира в дальней ступени, была польщена. Гордый кузнец сам явился в их скудный дом, упросил взять к себе дитя, как только жена разродится. Оставил будущей няньке в задаток новый железный котел, наполненный мясом. Сметливая женщина усекла, что выгоды с этой сделки умеючи можно выжать немало. Дети что, растут себе да растут, как трава на лугу. Лахса родила своему Манихаю восемь ребяток. Несмотря на нехватки, все живы с помощью богини Айи-Ситы и сноровки из мелочи выловчить пользу.

Вместо новорожденного повивальная бабка подсунула ослабевшей от родов Уране песика, взятого из помета недавно ощенившейся соседской суки. Мальчика отдали многодетным. По селенью распустили слух, что отпрыска кузнеца украли какие-то пришлые люди.

Дети, данные свыше по испрошению, считаются слабыми. Со дня появления на свет чаду угрожала всевозможная нечисть. Долго будет стремиться погубить его из вредности и мщения добрым богам и духам. С бесами поступали по их же обыкновению – обманывали и хитрили. В родную семью сын вернется через десять весен после осеннего Праздника ублаготворения духов[62] с новой луной. Сандал объяснил: у каждого деяния свое удачливое число, определяющее его суть. От рождения ребенка должно минуть шесть двадцаток и еще тринадцать лун. Как только это время пройдет, демоны отстанут от мальчика, а угостившись на празднике, отвяжутся напрочь. До того отцу с матерью и видеть дитя запрещено.

Щенка сразу прозвали броским именем Радость – Мичил, дабы чертей округ обвести. Малыша же положено было кликать Сыном собаки до тех пор, пока не превратится из ползающего существа в шагающее. Настоящее имя ему дадут сегодня. За ночь оно проникнет в душу, и утром малыш проснется новым человеком. Тимир выбрал невзрачное, ни то ни сё, чтобы еще раз запутать прозорливых бесов: Атын, что означает – Другой. Не в казистости наречения дело, вырос бы сын добрым человеком-мужчиной.

Атын!.. Уране не понравилось. Но недаром же Тимир остерегается. Не зря Сандал повелел вдвое увеличить исстари утвержденный срок отдачи ребенка другим людям. Потерять его из-за звучности имени, привлекающего злых духов, равносильно крушению семьи, окончанию родовых колен. А с таким негромким, незначительным, может, не позарятся, не глянут даже.

Лахса почти ежедневно приходила что-нибудь выпрашивать. Нога за порог, а глазки уже зырк-зырк по сторонам: что бы еще такое выклянчить сверх и без того щедрого уговоренного. Взгляд ее с каждым днем становился все алчнее. В прошлый раз понадобились мотыжка-копоруля для выкапывания кореньев и кусок шкуры с лосиного хребта на подошвы торбазов. Потом потребовалось слюдяное глядельце для дочери. Урана отдала свое.

Скоро нянька мало-помалу все в доме подберет. У Тимира иной раз так и вертелось на языке сказать: пусть бы Лахса юрту на закорки взвалила и унесла. Однако помалкивал. Обряд обратно не переделаешь. Следовало раньше хорошенько подумать, чьим рукам ребенка доверить. Жена готова полдня слушать рассказы Лахсы о сыне. Какой он смышленый, как уже твердо стоит на ножках и пробует перебегать от лежанки к столу. Тимир тоже рад бы послушать, но отчего-то и голос няньки стал ему неприятен. Визгливый, словно скрип напилка о камень. Такой голос бывает у человека, которого только что обидели, обделили несправедливо.

– Болезный мальчик, – вздыхает Лахса. – Надо бы три раза в день натирать его сливками у огня.

– Есть, есть сливки!

Урана виновато глянет на мужа – опять без сливок остались, взмахнет широким подолом и бежит в молочный погреб. Пока не занесет полный туес, Лахса сидит в углу, скромно опустив глазки.

Ночью жена спит плохо, ворочается, тревожится, что не выдержит сынок, вступит в вечный Круг… Неизвестно же, как его в самом деле содержат. Вдруг нянька лжет, что каждый день натирает мальчика свежими сливками? Детей в семье – куча, каждому по ложке, так и здоровьице воспитаннику править нечем…

Пес Радость-Мичил толст, капризен и еще не ходит. Братья и сестры его, щенки соседской суки, выросли и бегают по селенью, высунув языки. Ищут, где бы чего урвать. Прыткие, верткие, как все детеныши на свете. Для них первый год все равно что для человека четверть жизни. Одного, серого, отдали слепой знахарке Эмчите. Так вышел добрый поводырь. Она теперь никуда без него. А злосчастный Радость-Мичил, наверное, не выдержит человеческого обращения, издохнет от разрыва заросших салом кишок…

* * *

Кто-то в белых одеждах спустился по тропке с вершины холма. Сандал? Случилось чего, коль с утра нужда в кузнеце? В руках жреца белел непонятный сверток. Продолговатый предмет, закутанный почему-то в детское заячье одеяльце. Сандал поприветствовал издалека:

– Да будут благословенны дни твои, Тимир.

– И твои. – Кузнец неловко нагнул голову вместо поклона. – Новости есть?

– Много…

Голоса заставили обернуться Урану, уже заходившую в дом. Заволновалась, приметив Сандалов сверток. Отступила назад.

– Младенец! – вскричала, приблизившись. – Чей же, откуда?! – Поздороваться даже забыла.

– Вот уж не знаю. – Жрец развел бы руками, не будь они заняты. – Бурею принесло. Встал утром, а на пороге дитя.

– Подкидыш! Мальчик?

– Девчонка.

Крепко прижав к себе раскормленного пса, Урана задумалась в жалости к брошенной крохе. Кого из молодух с пузом встречала? Кто мог ребенка отринуть? Ах какая же лютая мать – родное, рожоное дитятко подкинула чужим на порог!

Жрец между тем рассказал о беде в Сытыгане. Ночью к нему, презрев запрет носящим платья всходить к селенью у Каменного Пальца, примчалась дочка старшины Никсика. Умоляя скорее бежать к неизвестно чем отравившимся родичам, упомянула о каком-то незнакомце в странной одежде. Он-де приходил в аймак с отшельником Сордонгом.

Сандал и сейчас поморщился от раздражения. День и ночь, полные мерзости, смешавшие рождение и смерть! Пришлось будить своих, отправлять к рыбакам. Вернулись лекари под утро усталые, расстроенные. Помочь не удалось. Мужчины аймака и жена Никсика были уже мертвы.

Ошарашенная новостями Урана забыла о почтительности, заговорила непозволительно громко:

– Вот чей это ребенок! Значит, несчастная Кэнгиса умерла! Видела я ее летом, в бремени…

– …а ам Никсик куда-то исчез, – перебил жрец, тоже чуть повысив затвердевший голос.

Кузнец больно ткнул жену в бок: цыц, молчи, глупая женщина! Урана аж охнула тихонько. Сандал, кажется, не заметил и продолжал:

– В старой юрте на отшибе жрецы обнаружили еще двух покойниц и остылое тело ребенка. – Он тяжело вздохнул. – Если можно назвать ребенком шестипалого уродца, каким они его описали. Эти просто замерзли. Остальные сытыганцы, четыре женщины и семеро детей, живы, но почти все чем-нибудь больны…

Жрец помолчал и добавил, вопросительно поглядывая на Урану: