Люди с солнечными поводьями Борисова Ариадна
– Ну что ж, подождем.
Заметив торжественность гостя, Гельдияр посерьезнел. Сдержанно рассказал о предательстве воинов, поединке с одним из них и ранении. Колдун слушал рассеянно. Было видно, что злополучная история Гельдияра мало его волнует.
Все вокруг окрасилось пурпурным сиянием заходящих лучей, а вскоре сиреневые тени словно поднялись в воздух и растворились в нем. Отстранив локтем вставшего на пути лекаря, колдун широко распахнул дверь.
Избушку слабо освещал огонь затухающей печи. Из-за спины странника Арагор еле узрел приглушенную сумерками фигуру Кюннэйи. Она стояла возле своей лежанки, укачивая на руках закутанного в белое ребенка. Колдун подошел к ней, и вдруг стены дряхлого жилища сотряслись от громоподобного вопля:
– Это не он! Мальчишку подменили!!!
– Это мой сын, – негромко, но твердо произнесла женщина.
Гость качнулся, точно ноги стали неверными, и с размаху плюхнулся на затрещавшую скамью. Глаза его полыхали ярко, как выпрыгнувшие из печи горящие угли. В их огненном свете лицо странно, непрерывно и беспорядочно двигалось, будто было не плотью из мяса и костей, а растревоженным змеиным клубком. Из оскаленного рта вырвался виток красноватого дыма. Колдун прошипел сразу несколькими ползучими голосами, скользящими в щели:
– Ты уничтож-жила джо-жогур, мерз-зкая баба! Ты кас-стрировала с-собс-ственного с-сына, подлая, гнус-сная с-сука!
Помолчав, странник сказал своим обычным, скрипучим и желчным голосом:
– Ты ошибаешься, если думаешь, что я прикончу тебя так просто. Ты будешь умирать долго, и смерть твоя будет мучительной.
Очи-угли странника, смутные фигуры Арагора и Гельдияра, хлипкие стены жилья бешено закрутились перед глазами Кюннэйи. Теряя сознание, она повалилась на пол. Дальше женщина видела происходящее отрывками и словно со стороны. Тело было неподъемным, тягучим, как деревце в смоле, намертво прилипшее к полу. В сжатом горле застрял колючий ком крика. Но глаза не просто смотрели, а вбирали в себя все зримое, и слух изощрился почти до звериного. В какое-то мгновение Кюннэйя увидела лекаря. Арагор прижимал к себе березовое полено. Она не сразу поняла, что старик держит ее новорожденного сына. Значит, успел подхватить ребенка, пока она падала. Мелко трясясь, старик пятился от наступающего на него Дэллика, но дитя из рук не выпускал.
Потом Кюннэйю пробудил из забытья безумный хохот и выкрики Гельдияра:
– Ты – мой отец?! Да ты бредишь, старый, безмозглый брехун! Кто поверит тебе? Мой отец был знаменитым ратаэшем истинной земли!
Облокотившись о плечо Гельдияра, Дэллик с ухмылкой поигрывал ножом для щепания лучины. Никто не глянул на женщину, недвижно лежащую в их ногах с открытыми глазами. Кажется, о ней просто забыли.
– Он обманет тебя! – крикнул Арагор в отчаянии. – Он – не человек!
Ноздри его сына раздулись, рот побелел от бешенства.
– Знаю, – процедил Гельдияр. – Он – бог! Он – посланец истинного Творца! А ты – жалкий, завистливый брехун… Ты – червяк, недостойный даже пасть перед ним на колени!
Лекарь дернулся и отшатнулся, будто эти слова, обретя острие, дважды достали его грудь. Старика разобрал странный, сотрясающий тело кашель. Кюннэйя испугалась, как бы он не выронил ребенка.
– Ты – червяк! – повторил Гельдияр, брезгливо сморщив губы.
Дэллик смеялся. Змеи в его щеках вновь заворочались, выдвинули вперед туго обтянутые кожей слепые головки с открытыми в смехе ртами. Вертлявые красные жала прорвались наружу и затрепетали, заполоскались, словно язычки пламени на ветру.
Арагор завопил сквозь мучительные спазмы кашля или рыданий:
– Несчастный! Вояка без косы, без чести и разума!
Колдун то ли что-то нашептывал Гельдияру в ухо, то ли дул в него. А может, высасывал через ухо его бессмертную душу? Глаза молодого мужчины померкли, отяжелели, как грузила сетей. Нижняя губа безвольно отвисла, обнажив бескровные десны. Пустое, мертвое лицо…
Но если Гельдияр и был мертвецом, то довольно прытким. Выдернув нож из руки странника, он подскочил к Арагору. Захватил в кулак что-то длинное, взлохмаченное, похожее на хвост белой лошади. Наискось взмахнуло острое лезвие. Послышался язвительный возглас:
– Пусть я – вояка без косы, а ты будешь ведуном без бороды!
Старик закричал тонко, пронзительно, как раненая чайка…
Когда Кюннэйя снова вернулась из забвения, на том месте, где стоял Арагор с ребенком, никого не было. На полу валялся растрепанный пучок седых волос.
* * *
Все повторялось. Кюннэйя не знала, сколько прошло времени – две варки мяса, день, месяц? Она снова пробудилась в полной темноте на куче лапника. Долго пролежавшее без движения тело задеревенело. С трудом шевельнувшись, женщина обнаружила, что не связана. Спустя мгновение осознала: она не в повозке и лежит не на ветках, а на мягкой укладистой груде непонятно чего. Вдохнула нечистый сырой воздух. Он отдавал землей, протухшим мясом и свежей кровью.
Тело постепенно очнулось, слепилось из колючих игл, дрожи и боли. Неимоверным усилием заставив себя сесть, Кюннэйя подняла голову и глянула вверх. Не может быть, чтобы в небе не мелькнула хотя бы одна звезда. В подмышках резко заныло, к груди болезненно прилило молоко…
О Дэсегей и светлые боги! Сердце женщины захолонуло. Где ее мальчик, которого она, должно быть, уже родила? Кюннэйя лихорадочно ощупала пустой живот, разгоряченный внизу. Так вот почему пахнет кровью – кровь истекает из нее!
Куда подевались лекарь с ребенком? Колдун уничтожил их или старик все же сумел ускользнуть? Вряд ли беглецам удастся уйти от странника. Разве от демона убежишь?
Кюннэйя качнула тяжелой головой. Дурно было обессиленному, скомканному телу, плохо гудящей голове, страшно душе… Она пошарила вблизи рукой и наткнулась на странный волосатый шар. Не успела сразу сообразить, что это такое, дико вскричала – пальцы ткнулись в студенистые впадины чьего-то холодного лица…
И вспомнила.
…Очнувшись над краем глубокой ямы, она глянула вниз и в мертвенном лунном свете узрела тела людей и животных. Дэллик держал ее за локоть. Стылый ночной ветер колыхал полы его черной одежды. Стало быть, он исполнил угрозу, уготовив Кюннэйе страшную и долгую смерть. Она будет долго лежать в яме среди трупов, пока не угаснет сама!
Видимо, недавно умер какой-то богатый человек. В обычаях разных народов многое сходится, но что-то и различается. Рядом с могилой, где мандры хоронили тело ушедшего по Кругу, они выкапывали вторую, более широкую. Сбрасывали в нее клочья изорванной одежды, разбитые и продырявленные вещи, рабов, любимых коней и собак богача, зарезанных перед похоронами. Захочет почивший возвратиться к живым, углядит открытую яму с порушенным достоянием и повернет обратно. Станет искать свое имущество в другом мире, где все испорченное и умершее через две двадцатки дней воскресает в прежнем обличье и виде. А как только трем душам знатного покойника исполнится срок уйти навсегда, люди придут и закроют землей общую могилу, которая до последних поминок привлекала хищных птиц и зверей…
Так рассказывал Кюннэйе Арагор.
– З-здес-сь нескуч-чно, не правда ли, ж-женщ-щина? Я рад з-за тебя – ты будеш-шь не одинока, – прошипел Дэллик и рывком повернул Кюннэйю к себе. – Ты умница. Перехитрила меня.
Нечеловеческие зеницы его полыхнули кровавым огнем. В каждом из пламенеющих зрачков она усмотрела половинку себя. Корчась в огне, половинки отчаянно тянулись друг к другу через вздыбленный холм переносья странника. Кюннэйя близко увидела две разрозненные, горящие доли собственного лица. Глаза на них выпятились, как яйца кукушки в синичьих гнездах. Покрываясь трещинками и разрывами, белки глаз раздувались от жара все сильнее и сильнее, пока не лопнули. Медленно поползли по съеженной коже щек густые багровые потеки, подсыхая струпьями. Разбитое надвое лицо пылало, словно березовая плоть. Как выбоины от выгоревших сучков темнели осиротелые глазницы…
Страшный крик женщины подхватила и понесла по ковыльным просторам широкая степь.
– Ах какая жалость! Ты больше не сможешь видеть поводьев-лучей Дэсегея, – проговорил Дэллик, сталкивая Кюннэйю в яму.
* * *
Пестрая корова давно уже бродила у разверстой могилы, прислушиваясь к женскому голосу, звучащему снизу. Пеструхе не нравилось это место, полное, несмотря на осенний холодок, неумолчно жужжащих мух. Она беспокоилась и все собиралась уйти. Но голос манил и не отпускал.
– Ну наконец-то! – обрадовался востроглазый пастушок, отыскав корову. – Ишь куда забралась, в какое гиблое место! Нечто тут травы сочнее? А и впрямь! Вот диво-то – еще зеленая, густая трава, даже щавель растет, хотя кругом полынь да ковыль! Э-э, да чему тут дивиться… Человечий прах корни питает. Отойди от ямы, глупая животина, не то упадешь!
Пеструха повернула голову и замычала, словно хотела что-то сказать. Пастушок побоялся приблизиться, издалека кинул в нее прутом. Упрямая корова передернула шкурой, переступила ногами и не двинулась с места. Парнишка принялся было на чем свет стоит бранить скотину и вдруг осекся. Показалось, что в яме есть живые. Он явственно слышал человеческий голос! Пастушок заорал дурниной и порскнул наутек.
Несколько дюжих мужиков явились с баграми и кольями добивать ожившего мертвяка. Вначале они едва не прикончили Кюннэйю. Затем сообразили: баба жива, только незряча, – и помогли ей выкарабкаться из могилы.
Слепую согласилась забрать к себе старуха, живущая на отшибе. На все вопросы жалостливой, но любопытной хозяйки Кюннэйя отвечала скупо. Вкратце поведала придуманную историю, которую чуть раньше рассказала мужикам. Дескать, пробираясь из селенья в селенье, случайно забрела на кладбище у степной дороги да и ухнула в яму. Со страху посеяла там клюку и суму и странно, как разума не лишилась.
Старуха полагала себя неплохой врачевательницей и взялась подлечить бедняжку, не догадываясь, что спасенная женщина куда лучше ее ведает в целительском ремесле.
– Родила ты, гляжу, на днях. Куда дитё подевала? – спросила хозяйка.
Слепая заплакала без слез. Старуха не вынесла зрелища ее иссушенных век, оставила в покое. Удовольствовалась смекалкой, что ребенок страдалицы умер, и больше не подступала с расспросами. Однако все размышляла и прикидывала к Кюннэйе свои пытливые думки: «Была, поди, не в себе от потери дитяти, потому и свалилась заживо в яму. Обрюхатил ведь кто-то убогую… Скорее всего, снасильничал… А может, случилась любовь. Не обделил бродяжку Белый Творец силой и ладностью тела. Хоть и слепая, но ликом мила. Казалась бы молодой, да белые пряди вкрапились в волосы».
– Седая-то ты давно?
– Седая? – растерянно переспросила женщина. – Разве я – седая?..
Старуха прикусила болтливый язык. Откуда незрячей знать, какая она наружностью, если никто ей не сказывал.
Кюннэйя перебрала пальцами свои густые длинные косы. Выходит, не только зрение она потеряла, но и смоляной цвет волос, которые Сарэлу так нравилось расчесывать по утрам… Хозяйка и на толику вообразить не могла, какой немыслимый ужас, какую беспроглядную тоску довелось испытать Кюннэйе за последнее время. Не раз этой страшной ночью, вжимаясь в земляную могильную стену, чтобы как можно меньше касаться убитых, она порывалась положить конец своей жизни. Не раз помышляла оборвать солнечные поводья за спиной и выпустить каплю Сюра – он уже не давал света мертвым глазам… Ее глазам, которые еще вчера могли разглядеть перья на груди парящей в небесах птицы!
Стоит ли теперь жить? Но утром, когда лицо согрел первый луч, женщина решила, что снова пойдет Дэллику наперекор. Не станет эта могила ее последним пристанищем на Земле. Души были едины, и сердце не умолкло, а силы еще обещали приспеть. Она дождалась солнца. Отхлынул ветер подземных глубин, поднятый заплесневелым подолом Ёлю. Кюннэйя не видела неба, но глазам было недоступно и то, что ее окружало. В этом заключалось свое милосердие, хранящее измученный разум… Она не сошла с ума. Посчастливилось услышать издали поступь коровьих копыт. Пока подзывала коровку, ощутила приток упористых сил в слабом теле. Теперь будет жить. Будет искать сына. Сердце подсказывало: он тоже жив.
Чуть освоившись, Кюннэйя мало-помалу выведала у хозяйки о здешнем бытье и насилу сообразила, что находится в другом селенье. Получается, Дэллик унес ее, беспамятную, подальше. Она не помнила, как очутилась с ним возле ямы.
Одинокой старухе пришлась по душе скромная, неразговорчивая женщина, поразительно ловкая для незрячей. Предложила остаться. Но бродяжий дух крепко владел побирушкой – попросилась в дорогу.
Хозяйка сама выстругала Кюннэйе клюку. Сшила удобный заплечный мешок, набила его едой и необходимыми в пути вещичками. Попрощались сердечно, и слепая уверенно зашагала по тропе. «Тот, кто не сразу заметит впалые веки горемычной, поначалу решит, что она брешет о своей слепоте», – подумала старуха со смесью сочувствия и удивления.
* * *
Не стало Кюннэйи, молодой женщины с черными косами и глазами зоркими, как у сокола-птицы. Вместо нее в мир пришла слепая, седая бродяжка Эмчита. Такое имя, что на языке саха означает Лечея, она сама себе выбрала.
Лишь через полгода Эмчита разыскала селенье, в котором останавливалась с Арагором и Гельдияром. Хижина, где она родила сына, успела развалиться. Здешние люди больше не видели перехожего лекаря. В близлежащих местах о нем даже не слыхали.
Женщина двинулась в земли гилэтов. В «истинные земли», как называл их Арагор. Но и там о лекаре и Гельдияре не было ни слуху ни духу. Войском командовал другой ратаэш. Тогда слепая просто пошла наудачу от селенья к селенью, от народа к народу. Шла и шла навстречу новым веснам, как Земля, что двигается вечно, возрождаясь по Кругу. Внимала в дороге приметам и шорохам, таящимся от зрячих, привыкала смотреть оттуда, откуда никто не смотрит.
Эмчита узнала, что нюх, касательные ощущения и слух обыкновенного человека очень слабы. Теперь, выйдя на лесную тропу, она чуяла, что по песку и опавшей хвое недавно ступала косуля. Слышала легкую пробежку бурундука по ветке и стук собственного сердца – словно бубен бил издалека. Беседуя с кем-нибудь, подавляла желание зажать уши. Казалось, люди говорят слишком громко и звучные их голоса, разносясь по Орто, отдаются в пересечениях миров.
В плоть и косточки пальцев постепенно входила привлеченная джогуром мудрость врачебного ремесла. Слепая научилась думать руками, видеть мыслями и чувствовать кожей темных духов болезней. По утрам, подняв к небу ладони, долго стояла на какой-нибудь лесной горке. Сквозь чуткие пальцы шаловливой рыбкой сновал упругий солнечный ток. Эмчита лечила людей руками, напоенными лучами восходящего солнца, и настоями сорванных на рассвете растений.
Самое хорошее время для лечения – начало лета, когда растения пробуждаются. В пути Эмчита разговаривала и советовалась с душами трав. Пробовала, что лучше для умножения их целебной силы: высушить в тени, пересыпать речным песком, измельчить, отварить или подержать в воде.
Если дыхание жизни в больном иссякало настолько, что лечить было поздно, Эмчита старалась утишить хотя бы боль и подготовить человека к спокойному уходу по Кругу. Но не однажды ей удавалось призвать силы жизненного огня, вернуть их хилому телу и завязать узлом небесную пуповину воспрянувшего Сюра.
Придуманный предками саха узел туомтуу завязывается быстро. Тем, кому он неизвестен, непросто его распутать. А люди саха с детства приучены легко управляться с хитрой, никогда не затягивающейся, но прочной петлей. Любой семивёсный мальчуган умеет на ощупь лошадь в темноте привязать. Недаром говорят: «Лучшее слово – совет, лучший узел – распускной».
Зрячие пальцы Эмчиты вылавливали и закрепляли над головой больного вервие невидимой пуповины, бегучей, словно кипящее серебро. Знахарка полагала, что чужие боги догадаются, как развзать узел, когда к человеку придет настоящий срок уходить.
Она благодарила время. Целебное время поглощало злую тоску и оставляло тихую надежду. Эмчита дорожила каждым днем, прожитым на Земле.
Сны были цветными. Снился печальный Сарэл с простертыми к югу руками. Снилась долина – цветущая весенняя Элен… Однажды подумалось: может, и сына, где бы он ни жил на Орто, позовет родная земля? Исподволь эта мысль стала посещать чаще.
Весны ложились на лицо лучами новых морщин. Отмечая прожитые зимы, волосы совсем побелели.
– Вот и еще одно мое лето уходит. Вновь одинокая зима крадется ко мне, – вздыхала слепая, плетясь по заиндевелой тропе. – Пора идти на север, в родную мою Йокумену, пока кожа не превратилась в древесную кору, а кости не стали хрупкими, как ветки.
Множество нескончаемых весен пробиралась Эмчита на родину вслед за полетом стерхов. Шла пешком, ехала в повозке или на лодке с попутчиками. Во снах говорила Сарэлу: «Я жива. Я иду. Я уже скоро». Представляла, как ее воздушная душа оборачивается журавлем с красным граненым клювом, с темными дужками на глазах и стремится к желанному гнездовью, перистым облачком истаивая в небесной сини.
Зимой Эмчита останавливалась в селеньях или кочевьях, предлагала услуги знахарки. Порой было жаль покидать людей, приветивших ее по обычаю гостеприимства. Некоторые привязывались к ней и не хотели отпускать. Но чем ближе придвигались земли саха, тем сны становились ярче.
Достигла-таки слепая берегов Большой Реки. Повезло – подвернулась оказия: свадебный поезд собирался в аймак, расположенный выше Элен. Люди согласились взять знахарку с собой. Отчего не взять – ест мало, места занимает немного. К тому же, если в пути вдруг человек занеможет либо олень из приданого невесты подвернет ногу, есть кому подлечить-поправить.
Эмчита не помнила, как дошла с извилины берегового мыса через камни, песок и густой перелесок до Крылатой Лощины, как добежала до гор-близнецов. Торопилась к родной юрте, ни о чем не думая, ничего не слыша, кроме гулкого боя в груди. А лишь коснулась рукой изгороди, по одной ей понятным приметам поняла, что здесь живут другие.
Поднялось из глубины сердца, торкнулось в голову сокрытое знание. Долго и, выходит, вотще отгоняла слепая от себя давнее предчувствие: Сарэла нет на Орто. Должно быть, преданный муж извелся от бесплодного ожидания, потух в сиротливой старости. Он ведь был намного старше жены… Только тут Эмчита почувствовала, что и она стала совсем стара. Но отпечатками на льду выступили из памяти студеные очи, капнутые в середках кровью. Не иначе Дэллик побывал в долине и навел на Сарэла смерть. Недаром толкуют: «Демон возвращается к месту, где ему хоть раз удалось порезвиться».
Люди, которые поселились в этом дворе, расширили его, поставили просторные жердевые ворота. Соединили, кажется, усадьбу Сарэла с соседской, где раньше жил кузнец. Чуя кожей лица прохладные полосатые тени, слепая прошла в середину двора, одну за другой ощупала гладко тесанные колонны коновязей. Прильнула к последней – шершавой, древней, узнавая родовую коновязь Сарэла с навершием-чороном. Когда-то она была ближней к дому. Ее хозяин бегал рядом мальчишкой, привязывал к ней коней молодым, потом зрелым и старым… и отъездил свой путь. А узорная коновязь служит исправно, все еще поет гулкой, изъеденной временем сердцевиной, еще ржут возле него лошади, гремя удилами…
Эмчита хорошо помнила трехрядные знаки-узоры над тремя выемками коновязи. Рисунок нижней выемки напоминал вздыбленные рожки, она предназначалась для рогатых меринов исподнего мира. Средняя, с полосой нарядной, как земля в цвету, – для коней Орто. Верхняя, с черточками-облаками и радугой, – для белых кобылиц небесных удаганок.
Не смогла дотянуться рукою до последнего кольца резьбы и удивилась. Раньше без труда доставала. В юные дни она считалась одной из самых высоких женщин Элен. Выходит, после всех бед, дорог и бессчетных весен убыла ниже прежнего роста едва ль не на целую голову. Немудрено: сносились усталые кости, усохла изжитая плоть.
Женский голос послышался вслед за скрипом двери. Голос был участливым и приятным для слуха. Женщина спросила, кого ищет странница.
– Просто зашла, – ответила тихо слепая.
Хозяйка пригласила старуху в дом. Эмчита понюхала пахнущий окалиной воздух. Значит, наследники ее бывших соседей здесь обосновались. Удобно для кузни: рядом ручей.
Она не открыла, откуда родом и зачем явилась сюда. Женщина, к счастью, оказалась не из любопытных, не стала допрашивать.
– Знахарка я, – призналась Эмчита немного погодя. – Хожу по свету, лечу людей, как могу. Мне понравилась ваша долина. Хочу в ней остаться.
– Оставайся в нашем доме, – ласково предложила Урана – так звали хозяйку, жену кузнеца. – Муж не будет против. Юрта большая, детей у нас нет… Места всем хватит.
Слепая неопределенно кивнула. Она не собиралась никого стеснять.
Прожив у гостеприимной четы недолго, Эмчита перешла в маленькую ладную юрту под левой горой. Ее с помощью друзей выстроил кузнец Тимир.
Люди в долине быстро привыкли к незрячей знахарке. Она спешила помочь по любому зову, а до Каменного Пальца, где находилось селенье ученых жрецов, еще надо было дойти. Вскоре, признав Эмчиту своей, начали поговаривать, что старуха, пожалуй, лучше озаренных смыслит в лечении.
Светящиеся улыбки трав и цветов на родных аласах мнились Эмчите прозрачнее и нежнее, чем в других местах. Душа ее отдыхала в тайге, как птаха в зеленых ладонях весны. Стоя на коленях, она спрашивала у земли разрешения сорвать то, что ей нужно, или корешок выкопать. И легким ветром касалась щек благосклонность Орто, травы согласно качались. А иногда будто мурашки по коже шли – земля предупреждала: «Не срывай эти листья, болячки на них! Как такими станешь лечить?» Но все-таки здесь, в родимом краю, особенно чистой и сильной казалась Эмчите трава.
Слепая по-новому воспринимала Великий лес. Слышала этот мир и старалась ничего в нем не упустить, радуясь его затейливо и вечно, с рассвета до сумерек, с весны до весны меняющейся жизни. Она чувствовала бы себя счастливой, если б не думы о сыне.
* * *
Вдалеке раздался жуткий хохот совы. Что-то рано для ночной птицы. Или уже потемнело? Знать, Эмчита случайно уснула от страха. Но ведь не снами были воспоминания! Ох, закостенела, едва до смерти не замерзла… Отчего, дожив до ветхих весен, она забыла большую половину из них, но до мельчайших подробностей помнила все, что было связано с Дэлликом?
Это буря разворошила силу корней старой памяти, а Хорсун вызвал самое затаенное в ней, помянув белоглазого. Будто коросту содрал с незаживающей язвы. Эхом вернулись слова багалыка: «Он любит погуливать в этом лесу…»
Так что же она торчит тут, нахохлившись, словно слепая сова?! Дэллик, может быть, рядом сидит!
Старуха ойкнула. Вот кто причина всех странных, необъяснимых несчастий Элен – демон, что прячется в человечьей личине! Неведомо какие бездны, кишащие гадами и страстями, кроются в нем, обтянутом ровной кожей. Лишь глаза не спрячешь – лед с каплями крови вместо зрачков… Зачем явился, кого обездолить?
Берё ждал, опустив голову на скрещенные лапы и нетерпеливо постукивая хвостом по земле. Эмчита сбросила вниз закоченелые ноги.
– Домой, – сказала спокойным, чуть охрипшим голосом, – веди меня домой, да гляди вокруг во все свои четыре глаза, собачий шаман!
Домм шестого вечера
Бремя старейшины
Обычно люди саха не строят жилищ возле старых могучих деревьев, уже взявших у земли ее наливную мощь. Но за кряжистым увалом, где над Элен возвышается самое высокое древо округи, за волнистым лиственничным колком видны юрты аймака Горячий Ручей. Здесь нечего опасаться оскудения почв. Если, как говорят Хозяйки Круга, человек – плоть земли, то что щедрее Матери Листвени может напитать его целебными силами? Что обильнее животворного ручья способно напоить густыми соками место, которое называют Перекрестьем живых путей?
Ниже лежит Тусулгэ[72] – раздольный солнечный алас, окруженный березняком, с тремя высокими, нарядными столбами в центре. По краям дремлют коновязи. Весной их разбудит дух-хранитель, и вознесут они к небу вырезные головы наверший, закрасуются узорными кольцами, радуясь спешившимся всадникам. Древние, павшие наземь коновязи люди не жгут, не бросают. Их усталая плоть находит упокоение в развильях веток старых женщин-берез.
В Месяце белых ночей в долину летят с гор веселые звуки громкоговорящего бубна высокого неба – праздничного табыка, шитого из восьми лошадиных шкур. Народ приходит на Тусулгэ славить прародителя своего Дэсегея и вершину Нового года – Новой весны. Восход солнца заглядывает в чороны, полные белопенного кумыса, и мир богов сближается с человеческим миром. Внимая молитвам жрецов, светлые боги укрепляют Сюр Срединной земли, издержанное за зиму теплое дыхание жизни, а круг солнечного осуохая задает почин следующему витку благословенных времен. Совсем другой, пятикожный табык, с размеренными гулкими звуками, призывает людей Элен на летний сход. Народ аймаков собирается на ближней к Тусулгэ поляне Суглан, старинном месте собраний, решать вместе важные общинные дела. Тут середина поляны приподнята – каждый ряд-круг схода хорошо видит и слышит тех, кому есть что сказать. Коновязи стоят поодаль столбовым леском.
В морозы оповещающие стучат в зимний табык из десяти шкур четырехтравных быков. Его звуки похожи на придонный подземный треск и шум в конце осеннего Коровьего месяца, когда черти справляют в Нижнем мире наступление своего Нового года и готовятся выпустить из стойла Мерзлого моря страшного Быка Мороза. Но в холода Большие сходы редки, и эленцы собираются не на Суглане, а во вместительной Двенадцатистолбовой юрте заставы.
По стылым выям коновязей, как по холкам проснувшихся коней, пробежала тонкая дрожь. Встрепенулись и вопросительно загудели в их округлых телах разбуженные души. Крупный мужчина с породистым лицом, с достоинством несущий в себе две двадцатки и еще тринадцать весен, в раздумье въехал на поляну верхом на верном буланом. Старейшина долины Силис, он же старшина аймака Горячий Ручей и предводитель схода, объезжал всхолмленный круг Суглана.
Нетороплив, взвешен истинный нрав людей саха. Чем неспешнее путь, тем жизнь дольше и основательнее. Силис считался признанным мастером по строительному и всякому плотницкому делу. Был спокойным человеком, не вспугнул за свою жизнь и лежачей коровы. Не любил лихорадочных рывков, трудился медленно, но с расчетом и толком, поэтому всегда заканчивал работу к назначенному времени. Семья Силиса ни в чем не нуждалась, однако он сам и его дети не привыкли к излишествам, одевались просто и ели скромно.
Много чего было построено в Элен волею усердного старейшины. Два мощных моста на срубах с поперечным настилом, со скосами для отвода льда, сблизили расстояния между аймаками. Три дороги с боковыми насыпями облегчили проход к заставе. Перед Полем Скорби взамен изветшавшей крепости встала новая двухрядная, с многослойными воротами из листвяка и кедра. Нанятые в одно лето подростки туго набили зазоры между рублеными стенами землею и камнем. Новые сторожевые башенки-вежи для наблюдения за долиной воздвигли сами воины.
Суды старейшина вершил справедливо и сурово, по древнему правилу: есть у скота загон – хорошо, есть у людей закон – хорошо. Льстецы опасались хвалить Силиса в лицо, а известным любителям поносить человека заглазно и в голову не приходило злопыхать об управлении старейшины. Требовательный ко всем, а в первую очередь к себе, он строго придерживался собственных установок. Постоянное поддержание чистоты мыслей, чувств и тела, по его мнению, увеличивали достоинство человека-мужчины. Как опытный правитель, Силис был уверен: если не соблюдать порядка в себе, своей семье, в Малом и Большом сходах, из тела быстро уйдет здоровье, из семьи – теплота друг к другу, а старшины станут корыстными и прекратят думать об общем благе. Тогда народ откажется следовать указам, забудет заветы предков, и равновесие жизни пошатнется.
Многословием Силис не отличался, считая его обителью ошибок. Предпочитал послушать других, а если изрекал свое мнение, то как бы невзначай либо по долгу. Высказывался метко и коротко, подтверждая пословицу: «Доброму коню достаточно одного понукания, у доброго человека одно слово». Лишь с малышами, собственными и чужими, любил побеседовать. Случалось, забывался, играя и возясь с ними в ущерб своему плотно сбитому рабочему времени. В трепет и умиление приводило Силиса детство, смотрящее на все пытливыми глазенками, распахнутыми в пересечения миров до шестого вёсного витка. Жаль, что ребенок теряет открытость вместе с молочными зубами, словно прозрачное окошко закрывается в нем, заставляя забыть язык духов, птиц и зверья… Старейшина полагал, что смысл жизни каждого взрослого – лелеять и направлять Круги вечного человеческого обновления, устремленного в даль грядущих времен.
У самого Силиса было десять детей и девять внуков. Две весны назад родился правнук – обзавелась внучком старшая дочь, что жила в другом аймаке. А младшим сыновьям Силиса, двойнятам Чиргэлу и Чэбдику, нынче тоже исполнилось по две весны. У многих немолодых состоятельных мужчин, способных содержать большую семью, рождались дети от младших жен. Но Силис, который при своем трудолюбии и достатке мог заиметь хоть семь баджей, жил с единственной женщиной с юных бесхитростных весен и не помнил себя холостым. Ему казалось, Эдэринка для него появилась на свет, а их души ощущали себя одним целым, когда они еще спали в материнских чревах. Силис и Эдэринка были ровесниками.
О них вечно судачили кумушки. Мясом не корми, а дай посплетничать о долгоиграющей бабьей силе Эдэринки, чье лоно все еще плодотворно принимало мужское семя. Все косточки супругам перемололи, перетерли втихушку. Ишь какой плотник Силис – мало ему ребятни, продолжает стругать! А жена его до сих пор светлокожа, густоволоса да смешлива, и не заподозришь, сколько ей весен. Ступает величаво, будто земля для нее одной слеплена. Улыбается неувядаемым лицом, оправдывая свое имя – Эдэринка, что значит Юная.
На самом-то деле, шептались завистницы, женское время невестки остановила, оставила ее в гладком теле мать Силиса, Главная из трех Хозяек Круга. Неспроста Эдэринка то и дело шастает в юрту почтенных старух, стоящую особняком у лиственничного колка. Говорят, учится у них не горшечному умению – она и сама из глины лепить мастерица, – а великим тайнам Земли.
До Силиса доходили эти разговоры. Он лишь посмеивался. Чего обижаться на глупых женщин! Боялся только, что жена и впрямь может бросить его, уйти к старухам, когда боги востребуют мать обжигать горшки в небесах. Хозяек должно быть три, и живут они обособленно. Таков обычай, не сегодня придуманный.
У матери было девять дочерей. Последыш Силис явился на свет, когда ее весны далеко перешли за грань зрелости. Ветер судьбы давным-давно разнес сестер по разным аймакам умножать чужие роды, вот мать и старалась передать невестке свои вековые знания. Неровен миг, свалит негаданно немочь, прискачет одноногая Ёлю и моргнет на старую избирательным оком. Кто тогда сменит на посту Главную Хозяйку, самую древнюю из трех хранительниц земных законов?
Буланый послушно встал у коновязи. Погладив ладонью серебристое обветренное дерево столба, старейшина тронул поводья – дальше, конек! Застыдил себя: отвлекся на сторонние мысли. Забыл, что явился на Суглан посмотреть – здесь ли, в продутых ветром просторах собраться народу, или лучше в Двенадцатистолбовой. В тесноте и неудобстве, зато в тепле… С заботою огляделся вокруг.
С одной стороны, еще не холодно, хотя буря нанесла обильного снега. С другой – снег тает и превращается в слякоть. Дорогу развезло, не пройти сюда ладом, не проехать. У тех, кто явится пешком, торбаза до щиколоток промокнут. Заболеют люди, стариков скрутит спинная хворь. Чего доброго, сляжет кто-нибудь после схода. Ну а путь к заставе по всей долине тверд, нипочем любая грязюка. К тому же могут снова нагрянуть телые дни. Это плохо: мясо, привезенное воинами с охоты, почернеет, высохнет сверху даже в леднике, если главный мясовар Асчит не успел облепить туши мокрым снегом для лучшего хранения. А придя в Двенадцатистолбовую, люди заберут свои доли, безлошадным помогут с оказией. Помощникам Асчита станет меньше мороки охранять горы добычи от грызунов, привлеченных свежим запахом крови и сала.
Нельзя медлить со сходом. Страшные и непонятные дела содеялись в долине. Отродясь не бывало такого, чтобы люди близких родов, как взбесившиеся волки, вдруг начали убивать друг друга. Всегда мирно жили. Хорсун помогал аймаку Никсика, Никсик благодарил Хорсуна…
Но больше всего старейшину беспокоил высокий человек в черном одеянии, о котором рассказывала дочка сытыганского старшины. Память Силиса прекрасно сохранила события тревожного Малого схода в те дни, когда исчезли шаманы и удаганка. На том сходе Хорсун, тогда еще совсем юный воин, тоже утверждал, что видел возле Сытыгана путника с ледяными глазами, в черной кожаной дохе. Надо бы хорошенько расспросить багалыка о прошлой встрече со странником.
Помнится, шаман Сордонг, камлая, пытался догнать белоглазого. Кричал, что чужак – злой чародей, сразивший волшебников Элен ради первенства в Великом лесу-тайге. А тел потом не нашли, сколько ни искали.
Кстати сказать, после этих событий Сордонг и покинул людей, поселился отшельником в мрачном месте. Все знали, что он, черный кудесник, накоротке с темными духами Нижнего мира Джайан. Но черным шаманам приписывается большая сила, а Сордонг считался слабым чудотворцем, обладателем немудрящего дара. Некоторые же вообще находили его обыкновенным мошенником, умело морочащим головы. Выходит, ошибались. Не пустячным джогуром владел отщепенец, если небо могучею бурей заранее пожелало отметить его уход из Срединного мира. Или буря знаменовала то, что пока никому не ведомо?
Хорсун, верно, мучается, в гневе прикончив Сордонга. Приехал с охоты, а тут смерть жены и первенца, еще и в заставе беда. Любой мог от горя разум потерять. Не стали ботуры и вдова Кугаса молчать о страшных откровениях отшельника, и правильно сделали. Оказывается, он сам много весен назад прикончил ни в чем не повинных шаманов. Страшный человек – связавшись с белоглазым злодеем, собственный род довел до падения…
Что же это за странник? По описанию видевших его, наружностью незнакомец не похож на людей ни одного из всех известных народов. В отличие от других перехожих, почему-то путешествует в одиночку и старается проникнуть в Элен тайно. Когда появляется, вместе с ним приходит и лихо. Будь он человеком, его срок на Земле давно бы иссяк. Ведь все, кто упоминал белоглазого бродягу в разных веснах, говорили о нем как о порывистом и быстроногом, а значит, не старом мужчине. Но не может же человек оставаться вечно молодым!
Тут Силис вдруг вспомнил бывальщину, которую в детстве рассказывал ему старый отец.
* * *
Это произошло давно, задолго до битвы с гилэтами, на очередных торжищах в Эрги-Эн. Шаман Сарэл, один из чародеев, отравленных потом Сордонгом, благословлял товары. Призывая мир и удачу к торгам, увидел оставленную кем-то на пригорке деревянную укладку, окованную рисунчатым железом. Кликнул хозяина, а никто не отозвался. Сарэл при народе открыл нарядную крышку… В укладке каких только украшений не было – из злата-серебра, каменьев драгоценных, сверкающих, невиданных – женщины ахнули! Ринулись ближе, не руки, так очи потешить. Но благословитель, отпрянув, раскинул в стороны локти и не допустил до погляда. Вскричал встревоженно:
– Ищите хозяина, а добро его сожгите немедля!
Люди, конечно, удивились: что да почему.
– Несчастье в укладке, – ответил шаман. Сколько ни спрашивали, не стал ничего объяснять.
Вскоре объявился человек, прибывший издалече, из земель, где обитало племя нельгезидов. Это был знаменитый торговец. Его ватаге доводилось посещать южную страну Кытат, куда улетают птицы. Нельгезид привозил оттуда диковинные цветные кожи – такие нежные и гладкие, что длинные полотна лились с прилавка, как радужные волнистые струи. Расписные кожи назывались шелком. Их, говорят, целиком сдирали с огромных и смирных змей, лежащих в коконах, словно бабочки. Змей для того и разводили в Кытате, чтобы, как только вылупятся, сорвать с них кожу, пока не огрубела. За отрез шелка, идущий на одно платье, нельгезид и его товарищи просили две двадцатки отборных собольих шкурок. Не каждая женщина могла позволить себе щеголять в наряде, пошитом из тончайшей кожи кытатской змеи.
Так вот этот купчий человек признал укладку своей. Обрадовался – дескать, потерял в сутолоке, а она вот где стоит, на видном пригорке его дожидается. Но шаман Сарэл посмотрел на торговца внимательно и покачал головой:
– Не твоя вещь, не зарься. Плохое в ней.
Купчий заладил – моя да моя. Скроил оскорбленную мину и забрал укладку. Немедля уехал с базара и ватажников своих назад повернул.
В тот же день народ начал говорить о высоком человеке в длинной черной одежде, который ходил по Эрги-Эн и все выпытывал у людей о нельгезидах. Встретил его и отец Силиса, выбранный стражем торжищ вместе с несколькими молодыми воинами. Ботуры хотели схватить мужчину. Глаза его им не понравились – белые, нелюдские, словно и не глаза вовсе, а выдолбленные изо льда бусины. Но ведь не задержишь человека только лишь из-за странного цвета глаз. Больше в нем ничего подозрительного вроде бы не было. Мало ли какие обличья у наезжающих отовсюду торговцев. Вестимо – Орто круглая, пестрая, многоязыкая, многоглазая…
Пришлец вел себя скромно. На языке саха изъяснялся бойко, чем сумел расположить к себе стражей. Пояснил, улыбаясь, что собрался взять молодой жене серьги в подарок, а тут, сказывали, у нельгезидов самые красивые украшения. Потому, дескать, о них и спрашивал. Товары свои он будто бы обменял с доброй выгодой и сильно торопился домой… А где был срезан его пуп, где его кровь и земля – не сказал. Изловчился досужими разговорами головы стражам заморочить.
Прошло пять весен, и вновь левый берег Большой Реки расцвел кругами товарных рядов. Обочь задымились кострища, раскинулись шатры и чумы. Полно прибыло знакомых и новых менял, мастеров, певцов, ведунов, съехавшихся со всяких лесных, степных и морских земель. Вот только того торговца, что прихватил укладку в предыдущие торжища, все не было.
Кто-то вспомнил, что расторопный нельгезид намеревался двинуться на край-конец запада Орто. Хотел обменять богатые украшения у тамошних умельцев на секрет изготовления чуда из чудес – прозрачной посуды и отражающих пластин, вырубленных из воды. Из необыкновенной воды – застывшей без холода. Собственными якобы руками желал торговец постичь мудреное ремесло.
Потом на больших лодках с полотнами, ловящими ветер, приплыли купчие люди из нельгезидов. Эти были другие, новички в торговом деле. Они-то и поведали жуткую историю о невезучем земляке. Никуда тот торговец не поехал. Еле-еле добрался он тогда до своего городишка. Укладку с гибельными драгоценностями выбросил по пути в глубокую горную расщелину, да поздно. Все его приятели-ватажники еще в начале дороги умерли в страшных мучениях. Сам торговец тоже был болен смертельно. И лучше бы сгинул где-нибудь подальше от родных мест, потому что принес с собою прилипчивый недуг, от которого на теле высыпают кровоточащие язвы. Месяца не миновало, как зараза охватила весь городок. Соседи перестали ездить ближней к нему дорогой и к себе никого оттуда не подпускали. Велено было стражам, завидев людей с того краю, издали стрелять из луков без предупреждения, а трупы тотчас сжигать, забрасывая издали факелами. Однако никто из городка, обнесенного крепостью, так и не вышел. Видать, всех скосила коварная болезнь. Густой травой заросли дороги к пропащему месту. Народ по сию пору в ту сторону не то что пойти, а и повернуться боится. Вдруг да ветер надует смерть?
Однажды нашелся смельчак, на спор проскакал на коне лунной ночью близ проклятого городка. Возвратился с выпученными от страха глазами, и конь взмылен. Сказал, будто видел, как по верху крепостного вала бродят изъязвленные мертвецы. А водит их туда-сюда за собой долговязый странник в развевающемся черном платье. Глянул странник сверху на храбреца, и у того едва сердце вживую не заморозилось, такие были у побродяги страшенные, добела выстуженные и светящиеся, как у филина, очи. Он смеялся, а мертвецы выли и плакали.
– Ну, то, поди, враки, – завершил рассказ отец, заметив, что Силис дрожит от испуга. – Мало ли что кому дурное приблазнится возле нехорошего места.
– Но ты ведь тоже видал с-странника? – лязгнул мальчишка зубами. – У которого глаза-то ледяные…
– Видал. Ну и что?
– Так это, поди, тот, который мертвецов по валу водил.
– Может, и тот.
– Как ты думаешь, кто он?
– Думаю, демон.
– А почему умершие ходили – они же неживые?
– Потому что стали духами Йор, блуждающими по земле в поисках потерянных душ.
– Все люди становятся Йор, когда умирают?
– Нет, в Йор чаще всего превращаются черные шаманы, непогребенные покойники, люди, похороненные с неверным соблюдением обычаев, либо те, у кого на Орто остались неотмщенные обиды.
– Что они делают?
– Мучают родичей дурными снами, напоминая о себе. Иногда носятся над землею стаями, будто осенние листья. Бывает, злой дух Йор, жаждущий мщения, входит в какого-нибудь человека, делает бесноватым и худые дела творит его руками.
– Какие, например?
– Хватит, парень, разговоров. Спать пора, – посуровел отец. Не рад был, что рассказал сыну на ночь страшную историю.
Силис взмолился:
– Еще один вопрос – и все! После-то нельгезиды привозили в Эрги-Эн этот… как его… шелк из страны Кытат?
– Не привозили. Вот и ладно. А то придумали рядиться в кожи змей, сородичей бесов!
– Кто-нибудь вызнал секрет воды, застывающей без холода? – заторопился Силис.
– Нет. – Отец задумался. – Правда, в год, когда на нас напали гилэты, на торжища откуда-то совсем издалека прибыл купец с всякими причудливыми товарами. Среди них был круглый бронзовый отражатель лиц. То ли щит напоминала эта штуковина, то ли мису начищенную… Чистейшей воды глядельце. Местный кузнец сказал, что изготовить такое несложно при знании некоторых хитростей, ему, к сожалению, неведомых.
– А если демон еще раз… – начал было Силис, но отец прервал:
– Все, теперь спать.
* * *
Неспешно огибая Суглан, Силис задумался, как отец когда-то.
Смертоносная укладка с драгоценностями, несомненно, принадлежала белоглазому демону и предназначалась людям долины. Старейшина догадывался: давняя бывальщина, сражение с гилэтами, история с убитыми Сордонгом шаманами, странник и, кажется, даже торжища – все это неуловимо сплетено с событиями теперешней осени.
Измельчал товарами Эрги-Эн. Нельгезиды не пропускают всенародные торги, но другие гости из-за дуги моря Ламы нечасты. Мало и редко доставляли теперь купчие пчелиного меду, благовонных мазей, резвых тонконогих лошадей на развод. А шелка с тех довоенных пор вообще никто на базаре не видел.
У Эдэринки сохранилось ветхое шелковое платье, доставшееся ей от бабки. Силис не раз рассматривал его, дивясь затейливой красоте цветистой травяной вязи. Он давно понял, что змеиная кожа тут ни при чем. Те же нельгезиды возили в Эрги-Эн добротное сукнецо, беленые и крашеные холщовые полотна. Их, по словам торговцев, делают из какого-то растения. Холсты, очевидно, вяжут подобно тому, как женщины саха плетут циновки из болотного ситника или конских волос. Сдается, шелк в Кытате плели так же, но из протяжных искристых нитей тоньше и намного прочнее волоса. Ну да мало ли во Вселенной чудес. Может, радужные кытатские змеи, будто мизгири, выпускают такую нитяную паутину.
Что касается отражателя лиц, то похожие глядельца, вставленные в деревянный оклад, есть у любой щеголихи. На берегах Большой Реки хватает залежей слюды. Тонкие пластинки, подчерненные серебром, отражают лицо человека. Не так чисто и ясно, как вода в спокойном озере, но все же довольно отчетливо. Никакой особенной хитрости не применяет кузнец Тимир, когда их чернит.
Тимир – умелец по камню-руде, Силис – по дереву, Хозяйки Круга – по глине. Много на свете разного рукомесла по веществам Земли. Но мастеровых, дошедших до умения делать застывшими текущие воды без помощи холода и рубить из них вещи, как топор вырубает лед на реке, Силис никогда не встречал. Не искус ли подобное мастерство, известное лишь неведомому народу на краю-конце запада Срединной?
И вдруг стало интересно: а имеет ли народ саха такое, чего нет в других землях и племенах Орто? Может, оно-то и влечет сюда белоглазого демона? Предмет это, секрет потаенного умения, или нечто, что состоит не из вещества и не относится к знаниям мастеров? В самой ли долине прячется тайна или в наследии родственной крови, несущей неизвестные знаки предков и Дилги? За чем охотится демон, почему стремится изничтожить Элен и людей, живущих в ней? Что кроется в загадке, связавшей странные события в веснах, не подвластной малоизощренному человечьему разуму?
Силис задавал кучу вопросов никому в никуда, словно мальчишка на пороге вступления в отроческий возраст. С детства не ощущал себя таким неразумным и ничтожным перед безвестной напастью. Витающую в воздухе таинственную угрозу чуяло сердце старейшины. Впервые растерялся, не зная, как спасти от нависшей опасности каждую ветвь, каждый сучок, листик и почку родов долины, объединенных одним корнем-пуповиной, одной плотью и кровью.
На сход соберутся вместе живые колена предков пяти родовых кланов, пяти славных аймаков. Будто пять пальцев правой руки – все разные и все нужные. Аймак Сытыган был шестым. Казался лишним, негодным пальцем на крепкой работящей руке… Силис не успел вовремя подавить эту скверную мысль и в крепкой досаде отругал себя за скоропалительность порицаний. На всякий случай попросил прощения у светлых богов.
Мусора в голове человека столько же, сколько никчемных слов в иных речах. Дурные мысли насылаются лукавыми духами Джайан. Нельзя идти на поводу бесовского вторжения, иначе добрые думы постепенно умрут в голове. Останутся только подлые, а от них недалеко до низких деяний. Черти – тут как тут, могут завладеть испорченным человеком, направить его на вредоносные затеи. Бесы приваживают везение, и поначалу все гадкое удается споро. Но потом причиненные кому-нибудь неприятности бедой возвращаются к человеку по круговому закону бытия. Всегда лучше светлая мысль размером с мышонка, чем черная с быка.
Люди моют голову, смывая внешнюю грязь, так почему бы и с внутренней стороною подобно же не поступать? Подумал о человеке худо – очисти его в мыслях от грязи, нанесенной тобой. От слякоти на обуви портится битый глиною пол, от черных дум пачкается воздух. Если черномыслящая толпа соберется в одном месте, туда мигом слетятся злобные духи и станет трудно дышать. Плохо придется людям, если на земле замараются славные места…
Силис не нынче пришел к такому разумению. Он далек был от возвышенных мечтаний, смотрел на мир земными глазами, но верил, что следует чаще размышлять о хорошем. Тогда оно, хорошее, обязательно сбудется по правилам Круга.
Внезапно старейшина забыл, где находится, забыл о подсказанных бытием законах. Его прикусила совесть, и через мгновение начало бить и крушить покаяние перед потерянным аймаком.
Нести не изнести Силису эту ношу!.. Будь он внимательнее и чутче, давно бы понял, что происходит с Никсиком. Старшина Сытыгана был по-своему гордым человеком, отличался осторожностью и замкнутостью нрава. Без ветра-то, говорят, и дерево не качается, а Никсик помалкивал о злоключениях рода. Ничего не просил, не жаловался на Малых сходах. Наоборот, с оскорбленным видом отказывался от предлагаемой помощи, твердя: «Нам ничего не нужно», – хотя все знали об ужасающей бедности сытыганцев.
Разве Силис о том не знал? Знал! Но ему, вечно чем-то занятому, не хотелось углубляться в напасти вроде бы не такого уж бездеятельного старшины. Тот каждый раз спешил бодро известить, что жизнь его людей наконец-то налаживается. Что они воспрянули и вот-вот вернут былую состоятельность – осенью… в новолуние… после праздника Нового года-весны. И Силис беспечно откладывал решение заставить упрямого Никсика принять необходимую подмогу.
«Где твое умение слушать не то, что говорят, а то, что прячут за словами? – винил себя старейшина, только теперь потрясенный своим отношением к Сытыгану. – Где твои хваленые достоинства, правитель? Тебе было просто удобно верить обещаниям Никсика! Ты не удосуживался съездить в маленькое селенье, собственными глазами увидеть, что там творится! Да полно – ты даже не поинтересовался, сохранилась ли в аймаке хоть одна завалящая корова, хоть одна дряхлая кляча!..»
Никсик застенчиво улыбался, легко переходя от стыдливости к обиде. Должно быть, помешался рассудком, не сумел возмочь гнетущих мыслей о нищете родичей. Не смог вынести плохо скрытой неприязни других аймачных, его, Силиса, снисходительности… и брезгливости! Иначе он ни за что б не поддался науськиванию черного шамана, не повел бы остальных на злодеяние. И вот оно – наказание людям долины, кара преступно безучастному старейшине!
Силис скорбно качнулся. Придя в себя, дернул поводья, пуская буланого легкой рысью по раскисшей дороге.
Стало быть, решено: люди соберутся на сход в Двенадцатистолбовой. Третий день пошел несчастью, сегодня предадут земле Кугаса, Дуолана и сытыганцев. Никсика похоронят завтра после схода, как и отшельника Сордонга. Следовало бы, конечно, поторопиться – приневоленная была у шамана смерть. Да не получается быстро. Многое нужно успеть. Помочь вдове Кугаса пережить горе. Предупредить женщин заставы, чтобы не оставляли одну, подсобили по хозяйству. Пристроить, поразмыслив хорошенько, не взбалмошь, осиротевших жен и детей Сытыгана в добрые семьи. Хорсуна хоть немного утешить… Ну, это чуть позже или, напротив, нынче же после похорон воинов. Посидеть вдвоем, поговорить о Нарьяне, вспомнить отца ее, табунщика Кубагая. Пусть за спокойным разговором-памятью схлынет у багалыка самая жгучая боль.
А главная нынешняя забота – покумекать с аймачными, что делать с трупом шамана. Ведь и похоронить его надо достойно, и Элен спасти от возможной мести. Скорее всего, жертвенник построить, а самого и лачугу сжечь со строжайшим соблюдением обрядов. Такой человек, как Сордонг, и мертвый опасен.
С этой думой-заботой Силис поворотил буланого к заставе.
Домм седьмого вечера
Решает сход
Зимний сигнальный табык загремел на рассвете. Весть многократно отдалась в ущельях, велела людям Элен собираться в заставе. На сбор обычно дается время трех варок мяса. Но не прошло и двух, как взволнованный человеческий лес вырос, сдержанно зашумел в Двенадцатистолбовой воинской юрте, из которой загодя убрали оружие и все лишние вещи. Притушили огонь в очаге – народ надышит и скоро станет душно. Люди разместились рядами, согласно принятым на сходе кругам.
В середке юрты поставили лавку, прикрытую медвежьей шкурой. На ней устроились лицами к двери, к восточной стороне, почтенные Хозяйки Круга. Старухи, величественные, сумрачные, словно вековые ели, как уселись, так и застыли. Позади, точно сосны на взгорке, вздымался Малый сход: пятеро аймачных, старейшина Силис, багалык Хорсун и главный жрец Сандал. Малый сход распоряжается общим достоянием, распределяет помощь нуждающимся и молодым семьям. Обычно держит совет отдельно, чтобы не беспокоить народ по мелочам. Но сегодня – большой день, исход решений будет зависеть от всех.
В первом ряду на собранных по всей заставе скамьях расселись старики – сухое, хиреющее редколесье. Во втором, самом многолюдном, густым лиственничным бором встало зрелое население.
Несмотря на печальные причины схода, люди приоделись – редко когда удается выйти в люди в зимнем наряде. Верхнее облачение у мужчин и женщин саха одного покроя: ниже колен и с разрезами на полах для удобства верховой езды. Рысьи и волчьи дохи, хребтовым мехом наружу, перемежались с ровдужными, украшенными серебряными и медными подвесками. На тех, кто побогаче, красовалась лисья и соболья одежа. Тульи головных уборов сияли солнечными кругами из меди, макушки топорщились кожаными рожками с наборными опоясками. На иных женских шапках выступали обтянутые мехом берестяные торчки с пучками собольих и лисьих хвостов. Мелькали летне-осенние шапки: вязанные из конских волос, шитые из лебяжьего пуха, привозного сукна, с белыми хохлами из хвостового оперения стерха и кудрявыми гривками жеребят. Беличьи и росомашьи шарфы, размотанные и спущенные вдоль плеч женщин, не закрывали медных и серебряных гривен с полосами звенчатых чеканных пластинок, свисающих ниже пояса.
За рядом возмужалых людей светилась рощица девушек-березонек в простых кобыльих и коровьих дохах, окруженная перелеском молодых парней.
Девочек матери обряжают как могут, а девиц, вошедших в предсвадебный возраст, не принято одевать богато. Юность сама по себе прекрасна – дыхание ее свежо и жизнерадостно, глаза и в ненастье ярки. Вот станет девушка невестой, тогда и вынут из укладок наследные уборы, закажут кузнецам бронзовые или серебряные украшения, смотря по достатку. Только во время больших праздников позволяется юным принарядиться, похвастать новым платьем, узорным венцом, который когда-то принадлежал матери, а до нее бабушке.
Прикрывая румяные лица ладонями, девушки то и дело прыскали со смеху. Парни нашептывали им сзади шутливые словечки. На развеселившуюся молодежь сердито шикали передние ряды.
Дальше возвышалась могучая кедровая чаща – воины. Ботуры были сегодня хмуры. На два человека убавилась дружина. На высоту меча приподнялся у Поля Скорби могильный курган, похожий на Двенадцатистолбовую юрту. Может, в эти мгновения воздушные души Кугаса и Дуолана находятся рядом. Вспоминают, невидимые, земную науку боя, готовясь к испытаниям Посвящения в небесную рать…
Круг схода заканчивался неугомонным кустарником юнцов, почти подростков. Дабы хоть что-нибудь услышать-увидеть за широкими спинами ботуров, мальчишки и девчонки взобрались на голые нары вдоль стен по четырем сторонам просторного воинского жилья.
Народ коротал время, тихо переговариваясь. С первого взгляда на облаченных в лучшую одежду людей казалось, что трудно найти население богаче, чем эленское. Но наряды и украшения передаются из колена в колено, что-то постоянно обновляется по мере ветшания, вот вещи и смотрятся всегда как новые. А верховые лошади и гужевые быки водятся не в каждом дворе. Если кормилиц-коровок люди саха забивают крайне редко, то быков и лошадей, случается, режут в зимнюю бескормицу. Ну а после – жалей не жалей – не обновишь кости съеденных животных, не пришьешь к ним куски живого мяса, как заплаты из нового меха на облезлые дохи. Поэтому кто-то из бедняков топал в заставу на своих двоих, и сход терпеливо ждал опаздывающих. Не мала долина для обмера ее человеческим шагом.
Рассеянно озирая ряды, Силис думал: отчего человек, становясь старше, теряет прошлую память? Каждый возраст несет человеку что-то доброе. Но старики ведут себя так, будто родились на свет уже умудренными опытом. Любимое присловье поживших: «Эх, вот когда мы были молодыми!..» Молодежь считает, что бытие в старости невыносимо и бесполезно. Подростки презирают молодых за тягу к разговорам о любви, о свадьбах-женитьбах… И только малыши одинаково открыто и простодушно любят их всех – бабушек-дедушек, родителей, старших сестер и братьев. В каждом ребенке жива близкая память о Белом Творце, поэтому дети светлы.
Силис почувствовал, что глаза его увлажнились. Застыдился, опустил их долу. Что за напыщенные мысли, словно лукавой бурей заброшенные в душу раздутые градины, одолели его, превращая в плаксивую бабу?! Надо срочно показаться жрецам, проверить, не появилась ли у него болезнь зоба. Видно, не просто так в последнее время все чаще становится тесно в груди. Говорят, у страдающих таким недугом зоб давит на легкие, а легкие щемят сердце. Сердце не выдерживает, делается мягким и слабым, отчего кровь сжижается и слезы вечно стоят на подходе.
Досадуя на себя, Силис помрачнел, сжал полноватые губы, призывая на лицо суровость. Перевел взор на стоящего рядом багалыка и снова дрогнул в жалости. Седой висок виднелся из-под восьмикрылого шлема Хорсуна. Старейшина еще вчера, заглянув к нему на вечерний разговор после похорон братьев-воинов, удивился его внезапно побелевшим волосам. Но только это и напоминало о несчастьях, постигших воеводу. Другого манил бы соблазн изобразить свою скорбь большей, чем он чувствует. Или, наоборот, вести себя вызывающе холодно. Хорсун выглядел таким же, как всегда. Спокойное чело, невозмутимые глаза. Твердые скулы будто из дерева выточены. Лишь молния-шрам чуть бледнее обычного. Однако Силис знал, что, внешне хладнокровный, Хорсун способен мгновенно осерчать и вспыхнуть, если заденут чью-нибудь честь. Неспроста багалык, хоть и был сыном рядового ратника, значился потомком гневливого орла-горбоноса.
Родич неба по знаку материнской души, он представлялся людям любимцем судьбы. Когда предыдущий вождь умер, не оставив наследника, ботуры хором назвали на общем сходе имя Хорсуна. Жрецы и пара-тройка стариков выступили против, считая воина непомерно гордым и вспыльчивым. К тому же он тогда был совсем еще молод и впрямь неопытен. А все же народ, с одобрения Силиса и Хозяек Круга, настоял на его главенстве, и роптавшие заткнулись.
По прошествии весен эленцы убедились в правильности выбора. Молодой багалык полюбился людям за справедливый и честный нрав. А что до горячности, то не таким уж это казалось большим изъяном. Тем паче для человека, чья порядочность все равно держит его на укороченном поводке.
Хорсун разделил отряды по-новому, сообразуясь с пожеланиями и способностями воинов. Сумел сплотить вокруг себя преданное дружеское ядро. С помощью отрядных старшин спаял ботуров, прежде строптивых и своевольных, в надежное братство. Дружина была готова ради своего вождя на любые лишения.
Утихшее недовольство Хорсуном вновь разгорелось в долине с его женитьбой. Какая мать в Элен и соседних селениях не мечтала выдать свою дочь за сильного и красивого воина, всеми почитаемого багалыка! А он выбрал Нарьяну, неказистую дочку простого табунщика, малообщительного чужака.
Кубагай, единственный на весь Великий лес человек из племени желтоволосых, синеглазых нунчинов, овдовел рано. Не нашел себе пары после того, как пропала с шаманами его жена, удаганка Гуона. Растил девчонку один. Собственного хозяйства не имел, за двором-домом хорошо не ухаживал, будто после внезапного исчезновения жены жизнь на Орто перестала его интересовать. Наверное, так оно и было. Не зря же, покинув родные края, здесь когда-то остался из-за Гуоны. А как не стало ее – только и делал в свободное от работы время, что везде искал. Потом выдал дочь замуж и вскорости помер. Знать, не смогло надсаженное одиночеством сердце тоску перебороть.
Недолго точили ехидные лясы кумушки, разочарованные выбором воеводы. Нарьяна оказалась доброй хозяйкой. А как похорошела-то в свадебный год, как расцвела! Словно пушистый подснежник весною на взгорке. Разглядел же эту спервоначалу неброскую, неприметную красоту зоркий орел-багалык! И вышло так, что не на жену Хорсуна пали лучи его славы, а благодаря кроткому женскому свету он стал открытее, мягче, и запальчивости в нем поубавилось. Дружина души не чаяла в нежной Нарьяне. Бывалые ботуры мечтали, как будут воспитывать будущих сыновей багалыка, направлять их к воинской доблести… А неладный Дилга вон как все повернул-обернул. Видно, исчерпалось везение, данное Хорсуну скаредным роком. Держал багалык узорный чорон удачи в руках, но взъярилась буря, и превратился кумысный кубок в осколки разбитого горшка…
Силису стало неловко от этих мыслей. Его-то с Эдэринкой счастье горит ровным, неиздержанным пламенем долгие весны, не гаснет. Передряги обтекают их юрту, точно отлаженная жизнь семьи маслом смазана со всех восьми сторон.
Лишь подумал, тотчас грудь обожглась изнутри горячей кровью суеверного страха. Опять поперед разума лезут болтливые чувства! Стыдом и жаром опахнуло щеки. Скользнув по толпе тревожным взглядом, Силис отыскал бобровую доху Эдэринки, мелькнувшую в гуще второго ряда. Верно сказано: «С больного места не сходит рука, с любимой не сходит глаз». Чуть передвинулся, чтобы лучше видеть жену. Она смотрела на багалыка. Приподнятые брови скобками приблизились к переносью, горестно посунулось круглое лицо. «Жалеет Хорсуна, – понял старейшина. – Заметила седину».
Силис мог бы поклясться: Эдэринка думала о том же, что и он. Они всегда думали одинаково.
Читать бесплатно другие книги:
