Люди с солнечными поводьями Борисова Ариадна

Домм первого вечера

Свое горе глухо и слепо

Ночь после бури выдалась морозной, исполненной древесных стонов и хруста. Земля, покрытая снежным панцирем, закоченела. Под утро заморозки ударили сильнее, забрали озера льдом, по первости лощеным и тонким. Только в середках плескалась, тщась вырваться, темная злая вода. Но вот занялось солнце, взорвало вороха облаков, разметало их по небу оческами оленьего подшерстка. А вскоре от хрупких ледовых пластов на озерах остались лишь талые кромки.

Пособник светила, восточный ветер, с торжествующим свистом носился по-над тайгой, дразнил угрюмый ельник, подергивая остроконечные верхушки старых деревьев. Лужайки и поляны с березовой порослью по краям встряхнулись, не веря, – солнце! – и возликовали, потянулись к небу сухими былинками, голыми веточками, засверкали каплями и лужицами. И каждая капля отчаянно мечтала стать озерцом, а каждая лужа грезила разлиться морем… Так и человек мечтает. Но не всякому умельцу дано за отмеренный срок взрасти до великого мастера, не любому воину – до отрядника, тем паче – до багалыка.

Пройдут дни, и лед возьмет свое – растолстеет, распухнет, устремит жадные пальцы глубже, к сердцам водяных духов. И выстынут озерные чаши до дремотного шевеления вялой придонной жизни. Нагонит Бык Мороза[66] мутные туманы своим мертвящим дыханием, каленым яростной стужей в глыбях Мерзлого моря. И возрастет, взбухнет на полгода зима, белая и блескучая понизу, мерклая и беззвездная сверху…

Все это будет после, когда наступит Месяц мунгхи[67]. Придет время зимней рыбалки и охоты на пушного зверя. А пока гудит и подрагивает земля от топота коней – верховых, несущих дружину со снаряжением, вьючных, груженных звериными тушами. Неприхотливые лошади людей саха идут по болоту и снегу, по крутизне и коварному россыпу, по порожистым горным рекам, лесным чащам и сплошному кочкарнику. Идут, верные и терпеливые, пока их не остановят. Густо движется стройный подлесок завернутых в бересту копий и крутые рога трехслойных луков. Тугие косы, перехваченные сыромятными ремешками, в такт иноходи похлопывают воинов по выпрямленным плечам, у кого длиннее – стучат по крепленным к наспинным обручам донцам котлов. Сдержанные улыбки на лицах, радость предстоящей встречи с заставой, с близкими и родными. Лишь наклоненную голову багалыка в глазастой бобровой шапке занимают сумеречные думы. Хмурятся широкие брови, ярко белеет молния-шрам.

Один за другим предстали и выросли утес Каменный Палец и Скала Удаганки. Заехать за валун, подобрать оберег – пучок белых кобыльих волос? Да ладно, пусть охраняет и дальше… Подстегнул Аргыса – скачи, друг, уже близко! Послушный конь мелко затрусил вниз по скользкой тропе, рискуя сверзить хозяина наземь. «До-мой, до-мой!» – постукивали копыта вместе с сердечной дробью.

В подходе к заставе трепет прошелся по мощной холке коня. Мохнатые уши запрядали, насторожились. Хорсун взволновался: что-то чуял сторожкий Аргыс. И снова стиснуло грудь в тяжком предчувствии. Но вот показались укрытые в елях караульные вежи, а за ними селенье. Все вроде спокойно. Юрты на месте, коновязи во дворе Двенадцатистолбовой дожидаются лошадей, и в воздухе тянет мирным домашним дымком…

Первым делом воины привязали уздечки покороче, чтобы морды распаренных лошадей не доставали земли. Надо дать животным выстояться, не то начнут жадно хватать снег, пытаясь с ходу восполнить испарившуюся с потом влагу. Коварен опой после долгой дороги. Мгновенное облегчение – и тут же полный упадок сил, лихорадная дрожь и судороги. Погодя, когда пот сойдет и под гривами станет сухо, можно будет дать воды на дне берестяного ведра – горло смочить.

Ботуры разгружали вьючных, развешивали на городьбе волглые потники. Отгоняли собак, с радостным лаем крутящихся возле туш. Неплохая охота выдалась в последние дни. Чуть ли не в половину юрты возвышалась знатная добыча, бугор мяса и жира! Но что же никто не выглядывает из дверей и окон, не выходит встречать? Неужто жены не слышали, не видели приезда славной дружины? Поди, еще крепко спят. Что еще делать хозяйкам ранним утром, как не спать, вновь переживая во сне молодую весну!

Багалык старался держаться невозмутимо. Расседлал Аргыса, распорядился отнести туши в ледник. Вспомнив о лошадке, ушибленной павшим деревом, велел всыпать ей в рот лекарство – порошок из сушеного мяса дятла, сдобренный песком солонца… А глаза в неуемном беспокойстве нет-нет да посматривали в пустынное окно родной юрты. И вдруг в сердце когтем впилась тревога: почему над его домом нет очажного дыма?!

На миг Хорсун замер. Затем, отбросив седло на поленницу у Двенадцатистолбовой и больше не медля, в несколько прыжков перемахнул через общий и свой дворы. С силой распахнул дверь…

* * *

Дом был выстужен. Глиняная пасть камелька зевала черно и тщетно, скучая без пламенного друга. На загнетке темнел опрокинутый горшок из-под молока. Рысье одеяло и подушки, военное снаряжение, выкинутое из укладки для доспехов, валялись на полу. Глубокой железной чашей покоился перевернутый у столба восьмикрылый шлем. Багалык поднял его, подвесил выше, к гилэтской косе…

Где Нарьяна?!

Выскочив из юрты, услышал крик. Темным ветром пронесся над заставой горестный женский вопль. Сталкиваясь по дороге плечами с другими, Хорсун с помертвевшим сердцем побежал навстречу неизвестной беде.

– Остались мы как опаленный комель! – голосила женщина. – Утерял наш дом верхушку, укоротил свои искры! Погубили родимых негодники порченой крови, презираемые всеми, имеющие землю лицом!

У юрты Кугаса толпились растерянные, молчаливые воины. Расступились перед багалыком. Два больших тела, одно из которых было обгоревшим, лежали на земле. Сидя между ними на коленях, раскачивалась и выла Модун, прижимая к себе испуганного малыша.

– Дуолан! – вскрикнул Хорсун. – Кугас?!

Солнечный воин, веселый и неугомонный отрядный старшой!.. Насмешливый друг, огненно-рыжий Кугас… черный, как истлевшая головешка, мертвый, как выжженный уголь… А рядом – его младший брат. Красивый, могучий юноша, едва разменявший первые весны юности. Дуолан совсем недавно прошел Посвящение. И с девчонками-то еще не успел нагуляться на кумысном празднике из-за подготовки к испытаниям. Голова повернута набок, из затылка торчит хвост стрелы… Как же так, как же?! Кто посмел?..

Багалык пригляделся: стрела здешняя, боевая, крупный срезень с массивным тупым острием.

– Из моего боевого лука стреляли, – пояснил, подходя, враз постаревший Быгдай. – Взяли из Двенадцатистолбовой. Вот он, ребята нашли.

– Кто стрелял?!

Быгдай безмолвно развел руками. Тоже не ведал. Мощный лиственничный лук с березовыми вставками и кожаной оплеткой кто-то прислонил к стене юрты. Быгдай теперь не мог к нему и притронуться. Боевое оружие предало хозяина, пролило дружескую кровь. Воины тайно погребут вероломный лук в лесу подальше от жилья и не оставят метки. А тела Кугаса и Дуолана будут спать в кургане. Их воздушные души, должно быть, уже направились к звездному Кругу Воителя. Готовятся к Посвящению в небесную рать…

– Что же ты не заступился, дух – хозяин двора, и ты не встал на защиту, дух – хранитель коновязей? – убивалась Модун. – Где вы были, домашние духи, когда случилась беда? Не вас ли кропила я маслом и кровью жертвенной яловой кобылы? Как подпустили вы к береженому дому выродков худых предков? Почему не упали на головы злодейских отродий, не остановили на Срединной земле их смердящее дыхание?!

Чьих предков хулит несчастная женщина? Серой пеной копились и опадали в сбивчивых мыслях вопросы. Поверх путаницы всплывал один, самый насущный: где Нарьяна?

– Где моя жена? – потряс багалык Модун за плечо. Та подняла к нему залитое слезами лицо. Хорсун не сразу сообразил, что она его не понимает. Свое горе глухо и слепо к чужому, о чем багалык тут же понял и по себе.

У противоположной юрты промелькнул Асчит. Живой, благодарность богам! Но радость длилась мгновение и снова покрылась главной болью.

– Где Нарьяна? – кинулся багалык к мясовару.

Вобрав голову в плечи, Асчит пролепетал:

– Наверное, ее похитили сусликоеды…

– Что лопочешь?! – не расслышал Хорсун. – Говори внятно!

– На заставу н-ночью напали с-сытыганцы, – объяснил наконец мясовар, заикаясь от стыда и страха.

– Рыбаки украли мою жену? – не поверил багалык. Глаза его вспыхнули, как у готового к броску волка.

Асчит кивнул, не смея поднять лица.

– Кто убил воинов?

– Они. – Подбородок мясовара опустился ниже некуда.

Каменные желваки заходили под высокими скулами запрокинувшего голову Хорсуна.

…О-о, растолкуй, Дэсегей, что происходит с твоими детьми! Или Белый Творец решил покинуть людей?! Дружины не было дома не так уж долго. Всего третий день пошел от намеченного срока возвращения. Воины привезли мясо на зиму, радуясь, что отвратили голод… И вот что застали, когда вернулись! Беременную жену вождя похитили. Стражи заставы мертвы!

До сознания Хорсуна никак не могло дойти, что на воинское селенье подло налетели ночью, в отсутствие ботуров, не враги гилэты, не разбойники барлоры или неизвестные чужаки, а свои… Свои!!! И кто! Жители вонючего Сытыгана, потомки жалкого вымирающего рода, бессловеснее рыбы, замкнутее яйца! Они униженно благодарили, когда багалык привозил им мясо, как ближним соседям, соблюдая обычай предков! И в этот раз он думал потешить мясом их вечно голодных детишек… Нет, набег сытыганцев был невозможен, непостижим разумом!

– Ты не ошибся, мясовар?

Асчит ожесточенно замотал головой:

– У меня тонкий нюх, багалык. Лица мерзавцы испачкали сажей, но их выдавал запах. Их нестерпимая рыбья вонь, которую ни с чем нельзя спутать…

– Кто еще может подтвердить, что это были рыбаки?

Подтверждение последовало тут же. Потрясая поднятыми кулаками в сторону соснового увала, отделяющего заставу от Сытыгана, Модун хрипло закричала:

– Пусть будет еще раз проклят ваш проклятый род и прах развеется по ветру!

Хорсун едва не задохнулся от невыносимой злобы… Значит, правда.

Асчит рассказал – было так.

После бури Кугас с Дуоланом правили одну из сваленных сторожевых вышек. Бешеная стихия учинила изрядный ущерб. Модун с женщинами тоже торопились до сумерек хоть немного наладить порядок в потерпевших хозяйствах. Нарьяна просила не тревожить ее до вечера, хотела поспать. Убедилась, что ничего в усадьбе не пострадало, и, видно, снова вздремнула…

Дуолан заглянул в Хорсунову юрту. Госпожа почивала спокойно. Стараясь не шуметь, развел огонь в очаге. К ночи Модун зашла к Нарьяне и удивилась – та, блаженная, все отдыхала. Лишь здесь охранница заподозрила неладное. Пошевелила тело спящей: на пол с постели упали подушки, прикрытые одеялом.

Модун с криком помчалась по заставе:

– Нарьяна пропала!

Народ поспешил к юрте багалыка. Долго думали, совещались, как быть. Понять не могли, почему и куда ушла женщина, да еще накануне родов. Модун, обижаясь, сказала:

– Поди, в Крылатую Лощину отправилась, к кузнецовой женке Уране. Сама ни словечка не обронила. Верно, чем-то мы не угодили хозяйке. Молвила бы, и сопроводили. Зачем же бежать обманом?

Уверились в предположении крепко. Дуолан вызвался к утру сходить в кузнецов аймак. С тем разошлись…

А ночью в заставу проникли сытыганцы. Они-то, знать, и увели Нарьяну. Может, раньше, в бурю, ведь все остальное время юрта была на виду. Пробравшись во тьме в Двенадцатистолбовую, негодяи стащили оружие и убили Дуолана, когда тот возвращался с дозора. Затем подперли кольями двери юрт. Выдавив внутрь окно Кугаса, бросили в дом пук горящего сена. Воин только собирался встать на смену и еще не оделся. Выхватил лежащий под головой топор, бросился, в чем был, к придавленной двери. И тут кто-то крикнул снаружи: «Коли!» Сквозь дверь Кугаса достали длинным копьем…

Пока Модун спросонья металась между раненым мужем и загоревшимися на лежанке циновками, Кугас выскочил в окно. Женщина рванулась за ним, но он прикрыл отверстие собой.

Рыбаки дрались на удивление свирепо, не гляди, что схожи с ходячими мощами. Измазанные сажей, они напоминали чертей. Почему-то страшно тряслись и ревели, как дикие звери.

Модун смогла выбраться из дома, когда все было кончено. Кугаса закололи копьями и забросали горящим сеном…

Проговорив последнее, Асчит опустил лицо в ладони.

– А ты? Где в это время был ты?! – зарычал багалык, железной рукой схватив его за плечо.

– Я… я спасал довольствие и, конечно, повоевал бы… – промямлил мясовар. – Но они стукнули чем-то по голове. Я не сразу опомнился, а потом…

– Довольно, – перебил Хорсун, скрежетнув зубами. – Если б ты бился, как человек-мужчина, тебя бы убили. – И, расслабив пальцы на плече Асчита, оттолкнул его, как пустую шкуру.

От мысли о том, что Нарьяна находится в плену у сытыганцев, огнем вспыхивало и ломило темя. Хотелось разодрать грудь, выпустить из себя зверя – и убивать… Убивать!!!

Хорсун скрестил руки и стиснул пальцами локти, словно пытаясь приподняться над землей: «Уймись! Не уподобляйся бесам!» Заставил утихнуть гнев. Постоял молча, с пустой головой и крепко зажмуренными глазами, чтобы не потерять себя. Надо было пережить малое время, ни о чем не думая, иначе сердце вот-вот лопнет… Плач Модун ворвался в куцые клоки оборванных мыслей. Странные ее слова втиснулись в затуманенное сознание морозно, колюче, комком снега за шиворот:

– Страшный человек с красными зрачками…

И вновь память сделала кувырок, сверкнули ледяные глаза.

– Страшный человек с красными зрачками… Страшный…

О, сколько может повторять одно и то же безумная женщина! Хорсун со стоном зажал уши. Потом он не помнил, как вернулся в свой двор, бесцельно побродил по нему и оседлал Аргыса. Осознал себя лишь на коне перед воинами. Они собрались возле юрты погибшего Кугаса в полном составе. Сжав рукоять батаса в чехле, багалык проговорил:

– В Сытыган.

Сказал и вздрогнул от кровожадного рева дружины, потрясающей копьями. Скорые к мщению воины успели переодеться. Вновь осбруенные лошади храпели так, будто лесной старик-шатун в злости на свою бессонницу драл березовую кору на морозе.

– Не все! – осадил багалык, готовый по башке себя стукнуть за безотчетную спешку. Назвал всего троих.

Медля и ворча, но не смея возразить, разочарованная дружина оборотилась к Двенадцатистолбовой. Отрядники занесли убитых в юрту. Кто-то окликнул:

– Хорсун!

Голос был женский. Багалыку почудилось, что его зовет Нарьяна. Обернулся резко и впервые едва не свалился с седла…

Подбежала Модун.

Беда мутит голову человеку, беда же и отрезвляет ее в какой-то непостижимый миг. Не дает опрокинуться рассудку, втоптаться в черную бездну душе… Темное от горя лицо женщины осунулось, но глаза смотрели твердо и цепко.

– Возьми меня с собой.

– Нет.

– Возьми, иначе я брошусь под копыта Аргыса, – пригрозила Модун.

Он понял – так и сделает. Что-нибудь сотворит с собой. Сдался:

– Ладно.

Спросил приглушенно:

– Ты видела странника?

– Да. Незнакомец с красными зрачками, воткнутыми в лед, посмотрел на меня в окно. Такие глаза нельзя забыть…

Женщина всем телом задрожала от страха. Хорсун слез с коня и обнял ее. Какой бы Модун ни была статной, прижавшись к могучей груди багалыка, она показалась себе маленькой да и пришлась ему по плечо. Рассеянно гладя ее по голове, он молился, закрыв глаза. Модун тихо заплакала:

– Прости… Не уследила…

Домм второго вечера

Цвета измены

Слепая старуха Эмчита бросила в корзинку железную мотыжку вместе с выкопанным корешком травы-воина. Протянула руку к Берё, своему поводырю. Понятливая собака тотчас подсунула голову под ладонь. Хозяйка привычно запустила пальцы в густую теплую шерсть. Недавно Берё исполнился год, но пес уже почти вошел в силу. К осени он отлинял, лишь на поджарых светло-серых боках кое-где висели грязные клоки. На лбу, над внимательными изжелта-карими глазами, виднелись кружки темной шерсти, напоминающие пару дополнительных глаз. Таких собак зовут четырехглазыми, считают собачьими шаманами. Говорят, они хорошо видят духов, разумеют язык вещей и человечью речь.

Слепой повезло весну назад. Примерно в такое же время Эмчиту позвали помочь на обряде проводов богини Айи-Ситы, сказать ей и Хозяйке Земли Алахчине слова благодарения. Кузнецова жена Урана после долгих бесплодных весен наконец-то разрешилась первенцем.

Старуха не удивилась, когда вместо ребячьего плача услышала в доме тявканье щенка. Значит, был еще один обряд – подмены ребенка. Погодя узнала: сына кузнеца отдали на догляд и прикорм многодетной семье. А пока мальчика должен заменить песик, взятый у недавно ощенившейся соседской суки, чтобы обмануть бесов. Если нечисть захочет навести смертельную болезнь на сына кузнеца – собачье дитя ее примет.

Соседка сетовала, что пристроить удалось только двух щенков из большого помета, и Эмчита после обряда отправилась к ней. Одного хозяин как раз собрался утопить. Никто не хотел его брать. Пес с лишними потусторонними глазами может вырасти опасным. Легче избавиться от такого, пока еще обыкновенные глазки слепы. Эмчита попросила ненужного себе, и люди обрадовались: не придется губить живое существо. Хозяин честь по чести проверил щенка на крепость. Поднял за хвостик, дал старухе потрогать собачью спинку. Малыш ни звука не издал. Только выгнулся упрямым тельцем и задвигал передними лапками, загребая воздух в поисках опоры. Хотели еще на озерце испытать, но Эмчита, представив, как щенок, выпучив глазки, отчаянно колотит лапками в жгуче холодной воде, запротестовала. Чего доброго, заболеет еще.

Люди добрых слов наговорили напоследок, чтобы душа оторванного от матери не держала зла. Мордочка, мол, у него забавная, смышленая, и шерстка красивая, светло-серая, как у волчонка. Слепая, по обычаю, отдарила хозяев новым берестяным туесом. Прижала к себе бурно дышащий комок и почувствовала, как трепещет испуганное щенячье сердце. Отлучили кроху от теплого вороха сена в углу, от влекущих запахов сухого лета, свалявшейся шерсти и материнского молока. Успокаивая, Эмчита погладила дрожащий бочок. Щенок затыкался носом в ладонь, привыкая к запахам нового убежища. Схватил зубками палец и до самого дома не отпускал, все легонько грыз и мусолил.

Она назвала его Берё – волк. Прозвища пес не посрамил. За год вымахал в крупного зверя, и впрямь похожего на волка по уму и стати. Чужой человек не сунется сдуру погладить. И кость бросить остережется. Неподкупный пес не возьмет, даже если голоден. А кто задумал худое – держись! Правда, Берё и тут попусту не кинется. Прежде хозяйку послушает и уж ее-то в опасности не бросит. Лучшего поводыря и охранника слепой не найти.

В двери маленькой юрты Эмчиты кузнец выпилил небольшое отверстие и прикрыл его куском оленьей шкуры. Собака может входить и выходить, когда ей надо, не беспокоя хозяйку. Спит под лежанкой, шума производит мало и ест опрятно. Эмчита спокойно ставит молоко в туесе, мясо с супом на прохладный пол, чтобы дольше не кисли. Честный пес без разрешения ничего не трогает, близко к туесу не подходит. Быстро выучился таскать поноску, плавать за водяной дичью. Знахарка, не смотри что слепая, охотница, поудачливее иных мальчишек. Да и сам Берё хоть куда охотник. В нынешнюю бескормицу ненадолго уходил в лес и пустым не возвращался. Правда, приносил часто несъедобное для человека – лесную мышь или суслика, но хозяйка обязательно благодарила, и собака была счастлива.

* * *

Остроконечные уши пса поднялись кверху. Издалека раздалась странная песня. Вскрикивая и завывая, пел какой-то сумасбродный человек. Берё, прислушиваясь, наклонял голову то на один бок, то на другой.

– Сордонг? – спросила старуха.

Пес слегка вздернулся, словно подтверждая.

– Сордонг, – убедилась Эмчита. – Совсем спятил в одиночестве.

Берё согласно тявкнул. Слепая отпустила руку. Собака, разрыв лапой мерзлый бугорок, понюхала погребенную под ним птичку.

– Много животных разгромило бурей, – поняла Эмчита по производимым псом звукам. – Не трогай. Хозяин леса рассердится. Бедняжкам было больно и страшно. Тебе повредит мясо зверька, напуганного задолго перед смертью. Частица страха войдет в твою кровь. Все живое чувствует боль и страх. Горе ходит по зверям и деревьям, особливо же – по людям… Буря бурей, а вон что сотворилось в Сытыгане. Люди отравились чем-то и умерли. Все оставшиеся больны. Разные боли мучают их, но пуще всего недуги живота и горла, что забрались в тела от холода и дурной пищи. Силис позаботится о злополучных, он добрый человек и добрый старейшина. Надобно ему помочь, больным помочь. Найти бы серый лишайник, растущий в середке оленьего мха. Веточки у него хрупкие, однако внутри спрятана большая сила. Знатное лекарство от хворей горла. Прокипятишь в горшке, пока взвар не пожелтеет, как водица в глине от следа, подышит больной над паром и выздоровеет. Такой лишайник часто встречается, но нам с тобой не просто его обнаружить.

Слепая присела на корточки, ощупывая сквозь снег поросшую мхом землю возле тропы.

– Жаль, давно нету крапивы, – продолжала она. – Мало мы запасли ее нынче. Тоже славное средство, помогает отхаркивать слизь, скопившуюся в горле. И хорошо бы найти еще один корень травы-воина. Это зелье люто на вкус и глотку дерет нещадно, зато умеет бороться с воспалением в кишках и желудке. У тебя, Берё, целых четыре глаза, но ты ведь не скажешь, даже если увидишь. А я не вижу, только чувствую… Вот, гляди, какая брусника крупная. – Старуха поднесла ко рту горсть замерзшей ягоды. – Сладкая! Полакомься лучше ею, не тревожь покой мертвых зверюшек.

Пес послушно обгрыз с кустиков брусничные гроздья.

– Эх, Берё, умница, собачий человек! – вздохнула Эмчита. – Все на тебе быстро заживает. Сам себе лекарь. Оцарапаешься, так полижешь ранку и вычистишь духов болезней, сбросишь их наземь. После найдешь целебную травку и съешь… Дух – существо, а любое существо любит жизнь и боится смерти. Вечно голодная Ёлю не щадит никого… Редко бывают совсем худые черные духи. У любого темного есть в душе светлая искра. А в голову доброго духа вольна проникнуть и плохая дума. Так нож режет мертвое мясо, но, случается, уязвит живой палец. Что поделаешь, коль духу хворобы выпала судьба жить паразитом. Жаль убивать его до срока, но людей и животных жальче.

Эмчита погрела замерзшие руки в теплом загривке пса.

– Кто-кто, а уж ты-то, четырехглазый, знаешь – у каждого своя правда жизни. Некоторых духов мы видим травой, или камнем, или чем-то иным. А они, может, совсем другие. И никто не знает, как они нас видят… Возьми, к примеру, комаров. Они не видят человека. Не думают: вот человек, он разумен. Комары даже не подозревают, что человек существует. Они зрят перед собой только пищу. В той правде, в которой они живут, нет ни человека, ни всего народа Орто. В их мире человек, корова или лошадь – одно и то же. Еда. Подобно комарам, и мы не представляем чужую правду жизни. Сами для кого-то вроде комаров, а думаем, что на Срединной нет, кроме нас, хозяев. А хозяйка над всеми – Земля. Мы одну Землю делим. Она старается делать так, чтобы все правды, даже не видя друг друга, жили в согласии.

Собака внимательно слушала, подергивая ухом, но внезапно куда-то скакнула и залаяла. Старуха покачала головой:

– Вот псу неймется. Лес после бури полон соблазнов…

Берё возвратился скоро и заюлил под рукой, призывая хозяйку следовать за ним.

– Что ты опять отыскал, проказник? – бурчала слепая сердито, продираясь за поводырем в гущу кустов. – Не нужны мне твои зверьки и птицы. Пусть хоть жирный чороннохвостый или лопоухий там лежит. Сказала же – нельзя брать битое бурей, неужто не понял? Ох, Берё!

Старуха склонилась над лежащим на земле человеком. Он был еще жив, но без сознания. Собака, глухо ворча, вынюхивала оставленный им ползучий след. Слепая тронула пальцами лицо мужчины. Он слабо шевельнулся и застонал.

– О-о, это ты, Никсик, – узнала Эмчита. – А ведь люди потеряли тебя! Ищут, а ты, оказывается, отравился, как твои родичи, и лежишь здесь, бедняга… Едва различила по голосу. Лицо-то вон какое опухшее. Пальцы мои аж проваливаются в отечные щеки. Зубы, слышу, мелко стучат, будто от озноба, а сам горячий. Видать, совсем недавно сюда пришел. Ноги не устояли, сокрушили угнетенное ядом тело… Должно, в бедном твоем животе крутило немилосердно… Куда ты спешил, Никсик, такой изможденный?

– К Сордонгу, – подал голос пришедший в себя старшина Сытыгана. Язык его еле ворочался.

– Скажи-ка мне, что за отрава была?

– Пятнистые шапки красных сушеных грибов…

Эмчита всплеснула руками:

– Зачем же вы, неразумные, их ели?!

Она встала, не зная, что предпринять. Вряд ли Никсик выживет, даже если съел совсем немного грибов. В них таится особый дух убийства. Яд красно-пятнистых грибов смертелен.

Достаточно пяти кусочков, чтобы после времени трех варок мяса отдать души на суд богов. Поразительно, как горемычный еще не потерял память и способность двигать языком. Надо немедля найти травника Отосута, посоветоваться и скорее заварить противоядие. Вдруг да удастся спасти? Однако одного Никсика не оставишь, замерзнет. Отправить к жрецам Берё, а самой, хорошенько накормив бедолагу снегом, попробовать вызвать у него рвоту?

Слепая в смятенных думах погладила лоб подвернувшейся под руку собаки и почуяла ее настороженность. Пес снова залаял, умчался по направлению к тропе, но через мгновение вернулся и завертелся рядом. Затем, словно на что-то решился, схватил хозяйку за рукав дохи и потащил за собой.

– Погоди лаять, ты мешаешь мне слышать! И не тяни с этакой мочью, не то упаду и больше не встану, глупый Берё, – задыхаясь, говорила Эмчита, торопясь к прежнему месту. Добравшись, вытянула шею, внимая звукам и грозя пальцем собаке. Та шумно носилась вокруг. Старуха задумчиво произнесла:

– Воины едут. Значит, воротились с охоты. Топот пяти коней… кажется. Люди вроде чем-то обозлены, жесть в голосах. Один голос женский, исходит из крупного тела. Не помню такого голоса. Слезы и ярость… Сейчас завернут по тропе.

Стук копыт стремительно приблизился. Старуха встала посередине тропы. Собака напряженно застыла рядом. Узка дорожка, шаг с половиной, не разминуться.

– Прочь! – крикнул багалык, возглавляющий маленький отряд.

Слепая не тронулась с места. Аргыс остановился перед ней, вспахивая копытами снег с землей и свирепо фыркая.

– Куда вы? – бесстрашно спросила колдунья. Сделала неуловимый шажок и придвинулась к коню почти вплотную.

– Пропусти, Эмчита! – потребовал Хорсун, подавляя желание оттолкнуть сапогом живую преграду. – Мы в Сытыган. Рыбаки убили моих людей и похитили жену… Отойди, дай проехать!

– Убили?! Не может быть!

– Что торчишь на дороге столбом?! – заорал на Эмчиту один из ботуров. – Э-э, чего нам болтать с любопытной старухой, время теряем!

Чертыхаясь, объехал слепую. Четырехглазая собака низко зарычала, обнажая острые клыки и вздыбливая загривок. Конь под воином шарахнулся. Осерчавший всадник стегнул пса плетью, но не достал – Берё был прыток.

– Охолонь! – одернул воина багалык и обратился к старухе настолько сдержанно, насколько мог в этот тягостный для него миг: – Почему ты нас не пускаешь?

Старуха подняла кверху ладонь.

«Высокая», – некстати подумал Хорсун. Посмотрел в мудрое, изборожденное тонкими морщинками лицо с отцветшими лепестками опущенных век, и ему стало стыдно.

– Не надо ехать туда, они уже мертвы, – вымолвила слепая печально. – Сытыган пуст. Женщины и дети у старейшины Силиса в селенье Горячий Ручей.

– А жена? Моя жена?!

Колдунья качнула головой:

– Ее там не было.

На тесной тропе бок обок с конем багалыка встала лошадь воинственной всадницы.

– Вот как! Мертвы! – воскликнула она. – Кто их прикончил?

– Они отравились.

– Откуда знаешь?

Эмчита не ответила на вопрос. Нежилые глазницы с коричневыми веками словно взрячую уставились на Хорсуна. Пальцы храбро и безошибочно перехватили уздечку Аргыса.

– Прошу твоего милосердия, багалык! Боги запомнят сострадание воинов к оступившимся… Недалеко в той стороне, – старуха махнула рукой куда-то вправо, – лежит человек. Никсик, старшой Сытыгана. Его нужно отвезти к жрецам. Помогите несчастному. Он умирает.

– Умирает! Добро же! Убил моего мужа и деверя, а теперь сам умирает! – Всадница злобно расхохоталась и поворотила коня к кустам.

Берё предупреждающе залаял. Слепая раскинула руки, лицо ее умоляло:

– Нет-нет! Послушайтесь разума! Разберитесь сначала! Может, он ни в чем не виноват!

– Разберемся, – угрюмо кивнул багалык.

Колдунья отступила на обочину, пропуская витязей. Проскакав по торной тропе, им легко будет свернуть и отыскать Никсика. Не обязательно сквозь кусты ломиться.

Отъехав было, Хорсун оглянулся:

– Эмчита! Не видела ли ты, случаем, чужака с белыми глазами? Он вновь объявился. Любит погуливать в этом лесу…

Торопкие слова опередили мысли багалыка в который раз за день. Опоздал сообразить, что, если колдунья и встречала незнакомца, она не смогла бы узреть ни его самого, ни страшных глаз. Однако старуха чего-то испугалась и, поскользнувшись, едва не завалилась за кромку тропы.

– Нет, не видела, но…

Она тоже забыла о своей слепоте.

– Что же? – Хорсун нетерпеливо стукнул себя по колену рукоятью плети. Эмчита невольно вскинула руку к лицу. Помедлив, глухо проговорила:

– У него холодные глаза. Льдинки с каплями крови вместо зрачков. И одежда цвета беззвездной ночи… Он пожаловал в Элен?

– Да.

Старуха вновь отпрянула, как от удара, и наступила собаке на лапу. Подобрав придавленную конечность, Берё заскулил и прижался к хозяйке. Псу было больно, но больше взволновал ее внезапный испуг.

– Ты знаешь странника?

– Нет-нет, – забормотала Эмчита, пятясь. – Не говори мне о нем больше ни слова! – Она круто развернулась и побежала по тропе в глубь леса вслед за собакой. Даже не побежала, а понеслась, слишком стремительно для слепой. Какие-то корешки вылетели из корзинки…

Пожав плечами, Хорсун тронул поводья. Аргыс повернул с дорожки в густые кусты шиповника, куда указывала старуха и где уже сгрудились воины.

– Он ждет, – посторонилась Модун, когда багалык слез с коня. – Хочет поговорить с тобой.

Убийца ее мужа умирал, а в сердце женщины потухло ликование мести. Вид Никсика был неузнаваем и страшен. Синюшное лицо невероятно раздулось, глаза утопали в подушках щек и вряд ли что-нибудь видели. Дышал он трудно, с каждым вздохом грудь судорожно вздымалась и ходила ходуном. В уголках натянутых губ с протяжным свистом вскипала багровая пена. Удивительно, как человек, истерзанный этой беспрестанной пыткой, до сих пор оставался жив.

– Багалык, – просипел он едва слышно.

Хорсуну пришлось опуститься на колено и приблизиться ухом к его рту.

– Убей меня, – простонал Никсик. – Я желал тебе смерти, а теперь желаю смерти от твоей руки. Я поплатился за все… Как же мне… больно!.. Убей!

– Я не добиваю умирающих. – Голос Хорсуна дрогнул. – Где моя жена?

– Не знаю…

– Это вы перерыли мою юрту?

– Да… Один из наших искал твою бобровую шапку.

– Почему вы напали на заставу?

– Мы съели грибы Илбиса и на время сошли с ума. Их дал странник, которого привел Сордонг. Глаза у чужеземца… будто горящие уголья во льду. Он мало похож на человека. Странник солгал, что ты… что вы все погибли, и повел нас в заставу. Ему была нужна… твоя Нарьяна.

– Зачем?!

– Если хочешь узнать все… иди к отшельнику… – с усилием выдавил Никсик. Слова толчками вырывались из его непослушных губ, из хрипящей сдавленной глотки. – Я опомнился сразу же после налета… я тоже шел к Сордонгу, чтобы понять, за что он погубил собственный род… За что сделал нас душегубами. Почему наврал с три короба… разжег мою ненависть… Но я умираю. Иди к нему и спроси за меня… А сначала отправь к Ёлю остаток моего никчемного Сюра, отравленного… завистью к тебе. Страшной завистью, Хорсун!.. Не так я жил… не тех слушал. Надо бы по-другому, да поздно. Я виноват перед тобой… перед родом и перед всеми… бесконечно… виноват… Но я знаю, ты – добр… щедр душой. Ты – хороший человек… Умоляю, позаботься о моей жене. О дочке Олджуне… Кэнгису надо лечить, она больна… Прошу тебя. Про…

Набрякшее лицо Никсика посерело. Содрогнулось, как павший на землю рыбный студень, и откинулось набок… Какое слово он не успел договорить? Просил прощения или продолжал радеть за родных, за дочь и жену, о смерти которой не знал?

Хорсуну некогда было думать об этом. Он отодрал от дохи умершего кусок истрепанной полы и прикрыл его нечеловечески расплывшийся лик. Тело последнего старшины Сытыгана они заберут на обратном пути.

– К отшельнику! – взревел Хорсун, взлетая на коня. Всадники обратились в сторону озера Диринг.

* * *

Из плохо притворенной двери тордоха доносились громкие вопли. Под мерную дробь бубна Сордонг заунывно, с кричащим напевом, орал во все горло что-то похожее на песнь. Он так увлекся, что, обычно опасливый и чуткий, не услышал топота коней, стука вынутой из ворот жерди и скрипа снега под ногами спешившихся воинов. Привязывая Аргыса к орясине изгороди, багалык уловил вполголоса сказанное Сордонгом между воплями:

– Когда придет время, я все равно найду маленькую удаганку и убью ее…

От удара в дверь старик, разодетый в звенящее шаманское платье, осел на пол. Хотел прикрыть голову бубном, но выпустил его из ослабевших ладоней. Обшитый кожею круг тяжело покатился под лавку, переваливаясь на девяти выступах-рожках. Сордонг откинулся на спину, очумело воззрился на входящих и попытался отползти в угол. Багалык приподнял трясущийся подбородок отшельника концом выхваченного из ножен батаса:

– Где ты прячешь странника?!

– Какого странника? – пролепетал Сордонг, боясь шевельнуться. По лбу его заструился пот, всклокоченные пряди тотчас прилипли к вискам.

– Не притворяйся незнающим! Ты приводил его в Сытыган к Никсику!

– Кто набрехал эту чушь?! – заверещал старик.

– Никсик не солгал, перед смертью не лгут! – закричала Модун, выступая из-за плеча багалыка. – Вы с чужеземцем натравили сытыганцев на заставу! Они убили двоих ботуров и сами стали жертвами Илбиса. Ты был с ними?

Сордонг завращал округленными глазами:

– Что ты говоришь, как я мог сойтись с опасным чужаком, отправить родичей на гибель? Я, немощный хворый старик, не способный поднять ничего тяжелее вязанки из пяти веток?..

Чувствуя у шеи острие батаса, Сордонг старался не напрягаться. С возрастающей тревогой следил за тем, как Модун ворошит копьем шкуры на лежанке и тычет в заваленные хламом углы. Жалобно вскрикнув, закатил глаза.

– Ну, хватит, – поморщился Хорсун. – Я насмотрелся этих кривляний еще на том сходе аймачных, когда ты врал о чужом волшебнике, что, по твоим словам, погубил наших шаманов. С тех пор ты, видно, продолжаешь водить дружбу с бесами… Где странник? Где моя жена? Что значат твои слова о маленькой удаганке, которую ты вознамерился убить? Кто она?