Тысяча и одна ночь Эпосы, легенды и сказания

– Он брат мой, – продолжал горбун, – и человек очень хороший. О сын мой, если бы я не почувствовал к тебе расположения и не пожалел бы тебя, то ты, наверное бы, погиб, как погибли бы и мой брат, и привратник, и его жена. Такого сада, как здешний, нет в целом мире, зовут его садом жемчуга. Никто никогда не входил сюда, кроме султана, меня и хозяйки его, Джемилех, с прислужницами. Вот уже двадцать лет, как я служу здесь, и не видывал никогда мужчины в этом саду. Через каждые сорок дней царевна Джемилех приезжает сюда в лодке, и рабыни носят ее в атласных носилках, с золотыми украшениями. Носилки закрыты, так что и я не видывал ее. Но у меня, кроме жизни, ничего нет, и я охотно отдам ее за тебя.

Юноша поцеловал у него руку, а горбун ввел его в сад, напоминающей рай. Подойдя к беседке, горбун сказал, что тут царевна Джамилех обыкновенно сидит. Беседка была увешана картинами, в нее вели пять ступеней. Посреди этой беседки находился бассейн с золотым фонтаном, плеск воды из которого производил необыкновенно чудные райские звуки.

Ибрагим сел у калитки, а горбун сел подле него.

– Как тебе нравится наш сад? – спросил он.

– Да это земной рай, – отвечал Ибрагим.

Горбун принес царевичу всякого угощенья, а когда тот насытился, то он спросил, что это у него за мешочек.

Ибрагим показал ему, что у него в мешочке, и горбун сказал царевичу:

– Держи его при себе, так как он пригодится тебе, когда прибудет девица Джамилех, потому что при ней мне нельзя будет накормить тебя.

Он повел царевича к беседке и посадил его в кусты, так что он мог видеть все, не будучи сам замеченным, при этом он сказал ему, что он может есть плоды в саду и гулять, потому что царевна должна прибыть только на следующий день.

Ибрагим гулял по саду, а ночь провел с горбуном; утром же только он прочел утренние молитвы, как к нему подошел побледневший горбун и сказал:

– О сын мой, пойди спрячься, потому что рабыни явились уже, чтобы прибрать все; она будет вслед за ними. Смотри, не сморкнись, не плюнь, не чихни, потому что мы погибнем оба.

Ибрагим пошел в кусты, а горбун ушел, прося Господа помиловать их. Вдруг в это время подошли пять рабынь такой красоты, что трудно было себе представить. Они вошли в беседку и, сняв с себя верхнее платье, стали мыть ее, обрызгали розовой водой, накурили и покрыли парчой. После них пришло пятьдесят рабынь с музыкальными инструментами и посреди них царевна Джамилех в красных пунцовых носилках с золотыми ручками. Ибрагим не мог видеть со своего места ни ее, ни ее наряда. Рабыни принесли сначала еду и питье и, вымыв руки, поставили для Джемилех трон, на который она и села. Затем они заиграли на инструментах и запели необыкновенно приятными голосами, после чего вышла танцовщица и, ударив в ладоши, стала танцевать. В эту минуту занавес откинулся, и из-за него, смеясь, вышла Джамилех. Ибрагим увидал ее. На ней были разные уборы, а на голове красовалась корона, убранная жемчугом и бриллиантами, на шее – такое же ожерелье. Крутом талии ее шел кушак из продолговатых хризолитов, с завязками из яхонтов и жемчуга. Рабыни все встали и поцеловали прах у ног смеющейся царевны.

– Когда я увидал ее, – рассказывал потом Ибрагим, – я точно потерял сознание, так она была хороша и миловидна. Я упал в обморок и, очнувшись, сказал следующее:

Танцовщица сказала рабыням:

– Пусть десять рабынь потанцуют и попоют.

Рабыни протанцевали и затем, окружив царевну, сказали:

– О госпожа наша, потанцуй теперь ты! Сделай нам это удовольствие, доверши радость сегодняшнего дня!

«Двери рая, – подумал Ибрагим, – вероятно, раскрылись, и Господь услышал мою молитву».

Рабыни стали целовать ей ноги и говорили:

– Клянемся Аллахом, ты сегодня особенно хороша.

Они упрашивали ее до тех пор, пока она не сбросила верхней одежды и не осталась в шерстяной рубашке, затканной золотом и вышитой драгоценными камнями, сквозь которую видны были ее удивительные формы.

Ибрагим увидал тут такие грациозные движения, о каких раньше и понятия не имел, и вместе с поэтом проговорил:

– В то время, как я смотрел на нее, – продолжал рассказывать Ибрагим, вдруг взор ее упал на меня, и она меня заметила. Лицо ее тотчас же изменилось, и она сказала своим рабыням: «Пойте до тех пор, пока я не вернусь к вам». Она взяла нож и подошла ко мне, сказав: «Сила и власть только в руках Бога великого, всемогущего!» Когда она подошла ко мне, я простился со своей жизнью, но когда она увидала меня, и мы встретились лицом к лицу, нож выпал у нее из рук, и она вскричала: «Слава Творцу, смягчающему сердца людские! Успокойся, молодой человек, – прибавила она, – ты обеспечен от того, чего боишься». Я же начал плакать, а она вытерла мои слезы и сказала: «Сообщи мне, кто ты такой и что привело тебя сюда?» Я поцеловал прах у ног ее и ухватился за ее платье, а она прибавила: «Никакой беды с тобой не будет, потому что, клянусь Аллахом, ты первый мужчина, который привел меня в восторг. Скажи мне, кто ты такой?» Я рассказал ей всю свою историю с начала до конца, и она немало удивилась и сказала мне: «О, господин мой, Аллахом прошу тебя, скажи миф, не Ибрагим ли ты, сын Эль-Казиба?» Я отвечал утвердительно, и она бросилась ко мне и сказала: «О господин мой, ведь я из-за тебя возненавидела всех мужчин! Когда я узнала, что в Египте существует юноша, красивее которого нет в целом мире, я влюбилась в тебя по описанию, сердце мое привязалось к тебе, и со мною сделалось, как говорит поэт:

– Слава Господу, показавшему мне твое лицо! Клянусь Аллахом, будь это кто-нибудь, а не ты, я приказала бы казнить и своего садовника, и привратника хана, и портного, и всех, к кому ты обращался. Как бы мне, – прибавила она, помолчав немного, – покормить тебя, но так, чтобы рабыни мои не заметили?

– Да у меня есть с собой, – отвечал я, – все, что нужно для еды и питья.

Я открыл небольшой мешочек и вынул курицу, которой она стала кормить меня по кусочкам, и я тоже стал кормить ее. Мне казалось, что я видел все это во сне. После этого я достал вино, и мы выпили. Все это время рабыни пели; мы просидели с нею до самого полудня, когда она встала и сказала:

– Ну, теперь иди, достань лодку и жди меня там до тех пор, пока я не приду к тебе, так как я не могу выносить разлуки с тобой.

– У меня есть лодка, возлюбленная моя, – отвечал я, – и лодочник мною нанят и ждет меня.

– Ну, это и хорошо.

Подойдя к рабыням, она сказала им:

– Вставайте и идите со мною во дворец.

– Зачем же нам идти теперь, когда мы обыкновенно оставались тут три дня?

– Я почему-то утомлена, – отвечала она. – Мне, верно, нездоровится, я боюсь расхвораться.

– Слушаем и повинуемся, – отвечали они.

Они надели верхние платья и, спустившись к берету, сели в лодки. А садовник, не зная, что случилось с Ибрагимом, подошел к нему и сказал:

– Ах, Ибрагим, так тебе не удалось увидать ее. Она не осталась по своему обыкновению трех дней, и я боюсь, не видала ли она тебя.

– Ни она меня не видала, ни я ее не видал, так как она не выходила из беседки, – отвечал Ибрагим.

– Это правда, сын мой, – сказал он, – потому что если бы она видела тебя, то мы погибли бы все. Оставайся у меня, пока она не вернется на следующей неделе; тогда ты увидишь ее и насладишься ее лицезрением.

– О господний мой, – отвечали Ибрагим, – я привез с собой целое богатство и боюсь за него. Кроме того, со мной много людей, и я боюсь, что для них будет тяжело так долго ждать меня.

– О сын мой, – сказал ему садовник, – мне грустно будет расстаться с тобою.

Он обнял его и простился с ним. Ибрагим же возвратился в тот хан, в котором жил, и взял свои сокровища у привратника.

– Хорошие вести? – спросил его привратники.

– Нет, мне не удалось исполнить своего желания, – отвечал Ибрагим, – и я хочу вернуться домой.

Привратник заплакали и, взяв его вещи, проводил его на лодку, где и простился с ними.

После этого Ибрагим отправился к тому месту, на которое указала ему Джамилех, и стал там ждать ее. Когда же совершенно смерклось, она подошла к нему в мужской одежде, с круглой бородой, с кушаком, с лукой и стрелами в одной руке и с мечом в другой.

– Ты сын Эль-Казиба, царя египетского? – спросила она.

– Да, – отвечал Ибрагим.

– Какой же ты безумец, – продолжала царевна, – что решился приехать, чтобы соблазнить царскую дочь. Ну, пойдем теперь к султану.

– Услыхав это, – рассказывал Ибрагим, – я упал в обмороки; что же касается до лодочников, то они совсем замерли от страха. Увидав, что со мной сделалось, она тотчас же сняла бороду, бросила меч, снял кушак, и я, узнав, что это царевна Джамилех, сказал: «Как ты перепугала меня!»

Затем я приказал лодочникам поднять паруса, и через несколько дней мы были в Багдаде. Там, на берегу, мы увидали лодку, и лодочники, заметив нас, окликнули наших гребцов и прибавили:

– Ну, поздравляем, что вы остались целы,

Когда лодка подошла к нам, то мы увидали в ней Абул-Казима-Сандалани.

– Вас-то я и ищу! – вскричал он. – Ну, слава богу, что ты цел! Удалось тебе все?

– Удалось, – отвечал я.

С ним была свеча, и он осветил ею нас. Джамилех побледнела, увидав его, а Эль-Сандалани, посмотрев на нее, прибавил:

– Ну, отправляйтесь! Господь с вами. Я же еду в Эль-Башрах по делам султана и везу подарок, что едет теперь с тобой.

Сказав это, он вынул шкатулку со сластями и перебросил ее в нашу лодку. К сластям был примешан бендж.

– Восторг очей моих, – сказал Ибрагим, – полакомимся этими конфетами.

– О Ибрагим, – заплакав, отвечала она, – да знаешь ли ты, кто это такой?

– Знаю, – отвечал я, продолжал Ибрагим, – это такой-то.

– Это брат моего отца, – сказала она. – Он просил моей руки, я отказала ему, и теперь он едит в Эль-Башрах, вероятно, для того, чтобы уведомить о нас моего отца.

– Полно, возлюбленная моя, – отвечал я, – он не успеет еще прибыть в Эль-Башрах, как мы будем уже в Эле-Maзир.

Но они не знали, что судьба готовит ими.

– Я стал есть лакомства, – рассказывал Ибрагим, – и только что проглотил, как упал навзничь. К рассвету я, однако же, чихнул и выплюнул отраву, и, очнувшись, увидал, что верхней одежды на мне нет и что сам я брошен среди развалин. Закрыв лицо руками, я решил, что все это сделал со мною Эль-Сандалани. Куда идти – я не знал, потому что на мне, кроме штанов, ничего не было; но все-таки я встал и пошел, куда глаза глядят, и вдруг встретил вали в сопровождении отряда людей с мечами и с кожаными щитами. Я испугался и, увидав какие-то развалившиеся бани, спрятался в них. Но наткнулся на что-то и, ощупав, выпачкал руку в крови. Не зная, что это кровь, я вытер руку о панталоны и, протянув руку вторично, увидал, что это убитый человек, голова которого как раз очутилась у меня в руках. Я отбросил ее, проговорив: «Господи, помилуй меня!» – и пошел в отдаленный угол бани, и услыхал, что вали остановился у входа и приказал отряду войти и обыскать. Десять человек вошло с зажженными факелами, а я из страха зашел за стену и, взглянув на труп, увидал, что убита женщина необычайной красоты. Голова ее лежала неподалеку от туловища, и на ней еще оставались ценные украшения. Посмотрев на нее, я сильно задрожал, а вошедший вали крикнул, чтобы хорошенько обыскивали развалины. Народ вошел в бани и тотчас же увидал меня; человек с длинным ножом приблизился к мне и сказал:

– Слава Господу, создавшему такую красавицу! Молодой человек, кто ты такой? Зачем ты убил эту женщину? – прибавил он, увидав на мне кровь.

– Клянусь Аллахом, – отвечал я, – я не убивал ее, а вошел сюда только из страха перед вами.

Я рассказал все в подробности и прибавил:

– Умоляю вас, не делайте со мною ничего, потому что на меня и без того обрушилось несчастье.

Он взял меня и подвел к вали, который, увидав кровь на моих руках, сказал:

– Доказательств никаких не надо более, и потому отрубите ему голову!

Услыхав это, я горько заплакал и сказал так:

Затем я застонал и упал в обморок, что тронуло сердце исполнителя закона, и он сказал:

– Клянусь Аллахом, этот человек не похож на убийцу!

Но вали кричал ему:

– Руби ему голову!

Меня посадили на лобную кожу и завязали мне глаза, а палач, взяв меч, только ждал распоряжения вали.

– Увы, как я далеко от своего дома! – вскричал я.

В эту минуту подъехал конный отряд, и начальник крикнул, чтобы меня оставили. Все это произошло благодаря необычайной случайности: Эль-Казиб, египетский царь, послал своего приближенного к халифу Гарун-Эр-Рашиду с редкими дарами и с письмом, в котором он писал ему, между про чим: «Сын мой исчез год тому назад; я слышал, что он в Багдаде; прошу халифа оказать мне милость посетить его и прислать ко мне с царедворцем».

Халиф, получив это письмо, приказал вали начать поиски, и вали халифа неустанно искал его, пока не узнал, что он отправился в Эль-Башрах. Он доложил об этом халифу, а халиф написал письмо и вручил его египетскому царедворцу, приказав поехать в Эль-Башрах и взять с собою отряд из людей визиря. Желая найти сына своего царя, египетский царедворец отправился тотчас же и нашел своего царевича. Вали, увидав царедворца, тотчас же спрыгнул с лошади, а царедворец сказал:

– Кто этот молодой человек и что он сделали?

Вали сообщили ему, что тут произошло.

– И вы не узнали, что это царский сын? Разве лицо этого человека похоже на лицо убийцы?

Он приказал вали развязать его и подвести к нему. Ибрагима развязали и подвели к царедворцу. От испуга и страданий царевич так изменился, что его нельзя было узнать.

– Ну, расскажи мне свою историю, молодой человек, – сказал ему царедворец, – и сообщи нам, что это за убитая женщина лежит тут.

Ибрагим же, взглянув на царедворца, тотчас же узнал его и сказал:

– Что ты! Да разве ты не узнаешь меня? Ведь я Ибрагим, сын твоего царя! Ты, верно, прислан искать меня?

Царедворец, пристально посмотрев на него, узнал и упал ему в ноги. А вали, увидав это, страшно побледнел. Царедворец же, посмотрев на него, сказал:

– Ах ты, притеснитель! Это ты хотел убить сына царя египетского?

Вали поцеловал полу одежды царедворца и сказал:

– О государь мой, откуда же мог я это знать? Мы застали его здесь рядом с убитой женщиной.

– Горе тебе, – сказал царедворец, – ты вовсе но годишься для обязанностей вали. Этот шестнадцатилетний юноша и воробья не убил в своей жизни. Халиф же мог убить человека. Как же ты не дал ему времени даже сказать, кто он такой.

Царедворец и вали приказали искать настоящего убийцу; посланные, пройдя дальше, нашли его, а вали, взяв виновного с собой, отправился во дворец халифа, которому и доложил обо всеми, что случилось.

Гарун-Эр-Рашид отдал приказ казнить убийцу и привести к нему царевича. Увидав юношу, халиф улыбнулся, посмотрел на него и сказал:

– Ну, расскажи мне обо всем, что с тобою приключилось.

Царевич рассказал ему всю свою историю с начала до конца, чему халиф немало удивлялся. Заем он кликнул палача Месрура и сказал:

– Отправляйся сейчас же к дому Абул-Казима-Эс-Сандалани и приведи его и молодую девицу сюда.

Месрур тотчас же отправился, оцепил дом и увидал красавицу, привязанную за волосы и уже близкую к смерти. Месрур развязал ее и привел вместе с Эс-Сандалани, а халиф, увидав ее, не мог надивиться на ее красоту. Посмотрев на Эс-Сандалани, он сказал:

– Возьмите этого человека и отрубите ему руки, которыми он бил эту девушку, и потом распните его, а все его состояние передайте Ибрагиму.

Приказание его было исполнено, и во время исполнения его явился Абул-Лейс, султан Эль-Башраха, отец Джемилех, с целью просить защиты халифа против Ибрагима, сына Эль-Казиба, царя египетского, который похитил у него его дочь. Но Эр-Рашид отвечал ему:

– Он спас твою дочь от пытки и смерти.

И когда по его приказанию к нему был приведен Ибрагим, он спросил у Абула-Лейса:

– Разве ты не соглашаешься, чтобы этот молодой человек, сын царя египетского, женился на твоей дочери?

– Слушаю и повинуюсь, о царь правоверных! – отвечал отец.

Халиф тотчас же призвал кади и свидетелей и женил Ибрагима на Джемилех. Они жили с нею совершенно счастливо, пока их не посетила разлучница-смерть.

Глава двадцать девятая

Начинается с половины девятьсот восемьдесят девятой ночи и кончается на тысяча первой

История Маруфа

В благословенном городе Каире жил-был чеботарь, чинивший старую обувь. Звали его Маруфом, а жену его – Фатимех по прозвищу «Противная»; дали ей это прозвище именно потому, что она была противная, злая женщина, наседка и сплетница. Она вертела своим мужем как хотела, хулила, постоянно бранила и проклинала его. Он боялся ее брани, потому что был человеком мягким и не желал, чтобы о нем дурно отзывались, но средства его были в высшей степени ограничены. Все, что зарабатывала, он тратил на нее, а когда работы у него бывало мало, то она в ту же ночь вымещала на нем свое неудовольствие и отравляла ему жизнь. Он мог сказать вместе с поэтом:

• Как много я провел ночей с женою
• При положении весьма несчастном!
• Зачем, злосчастный, в тот же день, когда
• Явился к ней я с первым посещеньем,
• Не напоил ее я ядом, чтобы
• Ее тогда же сразу отравить?

Между прочим, она сказала ему однажды так:

– Я желаю, Маруф, чтобы сегодня вечером ты принес мне кунафех, облитый сотовым медом.

– Пошли мне Господь, – отвечал он, – такой заработок, чтобы я мог купить тебе такой кунафех. Теперь у меня нет денег.

– Я не хочу слышать таких отговорок, – сказала она. – Заработаешь ты или не заработаешь, мне все равно – без кунафеха не смей приходить домой; а если ты явишься с пустыми руками, то я тебе покажу себя так, что тебе не поздоровится.

– Аллах милостив, – отвечал он и пошел, очевидно, огорченный.

Помолившись, он открыл свою лавочку и все продолжал шептать: «О, Господи! Пошли мне работу, чтобы было на что купить кунафеха и избавиться от домашних неприятностей».

Он просидел в лавочке до полудня, но никто не принес ему работы, и страх перед женой до такой степени стал тревожить его, что он запер лавку, не заработав ничего и не зная, на что ему купить не только кунафеха, но и простого хлеба. Проходя мимо лавки с кунафехом, он остановился перед нею, и глаза его наполнились слезами. А продавец, искоса взглянув на него, сказал:

– О чем это ты плачешь, Маруф? Скажи мне, что с тобой случилось?

Он рассказал ему, что с ним, и прибавил:

– Ведь жена у меня настоящая ведьма, просила, чтобы я принес ей кунафеха, а я просидел у себя в лавочке до настоящего времени, но не заработал даже на кусок хлеба и теперь боюсь ее.

Продавец кунафеха засмеялся и сказал:

– Ну, полно, нечего тебе бояться. Сколько фунтов желаешь ты взять?

– Фунтов пять, – отвечал он.

И продавец отвесил ему пять фунтов и сказал:

– У меня есть очищенное масло, но сотового меду нет. Кунафех с патокой вкуснее, чем с медом, а патока у меня есть. Бери с патокой, не все ли это равно.

Маруф сильно смутился, так как денег у него не было.

– Ну, давай с патокой, – сказал он.

Он сделал ему кунафех на очищенном масле и облил его патокой, отчего кунафех казался таким вкусным, что его можно было подавать к царскому столу.

– А тебе не надо ли хлеба и сыру?

– Надо, – отвечал чеботарь.

Он дал ему хлеба, сыру и кунафеха и сказал, сколько он ему должен за все это. Маруф поблагодарил продавца и пошел домой.

– Ну, что же, – спросила его жена, – принес ты мне кунафеха?

– Принес, – отвечал он и положил перед нею кунафех.

Она посмотрела на кунафех и, увидав, что он с патокой, вскричала:

– Да разве я не сказала тебе, что хочу кунафеха с сотовым медом? Зачем же ты ослушался меня и принес мне с патокой?

– Ведь я взял это в долг, – отвечал он.

– Пустяки! – крикнула она. – Я хочу кунафех с сотовым медом.

Она так рассердилась, что швырнула кунафех прямо ему в лицо.

– Ах ты, негодяй! – продолжала она кричать и до крови разбила ему лицо, а он, обороняясь, слегка ударил ее по голове, после чего она вцепилась ему в бороду и начала сзывать на помощь мусульман.

Прибежавшие соседи высвободили его бороду из ее рук и осыпали ее упреками, и уговаривали ее до тех пор, пока она не примирилась с мужем. Но лишь только посторонние вышли, она побожилась, что не станет есть этого кунафеха.

– Ну, так я съем его, – сказал Маруф, чувствовав сильный голод.

Жена, увидав, что он принялся есть, начала проклинать его и, не умолкая, ругалась до самого утра, а утром она засучила рукава и избила его.

– Ну, полно, – сказал муж, – потерпи, я принесу тебе другого кунафеха.

Он пошел в мечеть помолиться и потом открыл свою лавочку. Но просидел он очень недолго, как к нему пришли два служителя кадия и увели его с собою, так как жена его подала на него жалобу. У кадия он увидал свою жену с подвязанной рукой и с кровью на покрывале. Она стояла и плакала.

– Ну, боишься ли ты Бога, – сказал ему кади, – можно не бить жену до того, чтобы переломить ей руку и выбить ей зубы?

– Если я бил ее, – отвечал чеботарь, – или выбил ей зубы, то подвергни меня какому хочешь наказанию.

Он рассказал, как было дело и как прибежавшие соседи мирили их. Кади был человек в высшей степени добрый; достав денег, он подал Маруфу и сказал:

– На вот, возьми и купи ей кунафеха с медом, и помирись с нею: ты, жена, должна повиноваться мужу, а ты, муж, будь к ней снисходителен.

Маруф отдал деньги жене, и они, выйдя от кади, пошли в разные стороны; муж сел в свою лавочку, куда вскоре к нему пришли полицейские служители и потребовали за труды.

– Кади, – отвечал Маруф, – не только ничего от меня не взял, но даже сам дал мне денег.

– Нам дела нет до кади, – сказали служители, – отдай нам деньги, или мы возьмем их у тебя силой.

Они схватили его и потащили по рынку. Чтобы избавиться от них, он продал свои инструменты и удовлетворил служителей. После чего он сел и пригорюнился, сожалея, что работать ему без инструментов стало невозможно. В то время как он сидел и печалился, вдруг к нему пришли два человека отвратительной наружности.

– Вставай, – сказали они ему, – и иди к кади. На тебя пожаловалась жена.

– Да ведь кади помирил нас с нею, – отвечал Маруф.

– Мы присланы от другого кади.

Маруф встал и пошел с ними к кади, где увидал свою жену.

– Да ведь мы помирились с тобою, – сказал он ей.

– Помириться совсем мы не можем никогда, – отвечала она.

Маруф рассказал кади все, как было, и как они уже были у кади.

– Ах ты, бессовестная женщина! – крикнул на нее кади. – Зачем же ты напрасно на него жалуешься?

– Он прибил меня после этого, – отвечала она.

– Ну, довольно, помиритесь, – продолжал кади, – а ты, чеботарь, заплати служителям за труды.

Маруфу пришлось заплатить; затем он вернулся в лавочку и сел в раздумье.

Вдруг к нему подошел какой-то человек и сказал:

– Ну, Маруф, спрячься скорее, потому что жена твоя пожаловалась на тебя в верховный суд, и тебя идут взять.

Маруф тотчас же запер лавку и, купив на последние деньги хлеба и сыру, обратился в бегство в Баб-Эн-Назр. Дело было зимою, дождь лил как из ведра, так что он промок весь до костей. Он зашел в мечеть и, проходя мимо какой-то развалившейся кельи без дверей, вошел туда, чтобы укрыться от дождя и просушиться.

Слезы полились из глаз его, и он в отчаянии вскричал:

– Куда же мне бежать от этой злой женщины? О Господи! Пошли мне кого-нибудь, кто помог бы мне скрыться так, чтобы она не нашла меня!

И в то время как он сидел и плакал, стена расступилась, и к нему явилась громадных размеров фигура, при виде которой мороз пробежал у него по коже.

– О человек, – сказал великан, – зачем ты обеспокоил меня? Я двести лет живу здесь, и никто еще не входил ко мне, что тебе надо, скажи, и я исполню твое желание, так как чувствую к тебе сострадание.

– А ты кто такой? – в свою очередь спросил Маруф.

– Я домовой здешних мест.

Маруф рассказал домовому все, что произошло между ним и его женой; после чего домовой спросил его:

– Так ты желаешь, чтобы я препроводил тебя в такое место, куда жена не могла бы явиться к тебе?

– Желаю, – отвечал чеботарь.

– Садись ко мне на плечи.

Он сел к нему на плечи, и домовой полетел; он летел с ним всю ночь до рассвета, когда опустил его на высокую гору.

– Человек, – сказал он ему, – сойди с этой горы, и увидишь внизу город, в который и войди. Жена твоя не будет знать, где ты, и ей до тебя не добраться.

Сказав это, он покинул Маруфа.

Маруф находился в полном недоумении. Вскоре взошло солнышко, и он подумал, что сидеть тут, на месте, ему совершенно незачем. Он спустился вниз и увидал город с высокими стенами, большими беседками и прелестно украшенными зданиями. Он вошел в ворота и увидал, что в таком городе жить можно. Народ же, видя незнакомого человека, стал с любопытством смотреть на него и, наконец, окружил его, потому что одет он был не так, как другие.

– Ты, верно, чужестранец? – спросил его один из горожан.

– Да, – отвечал он.

– Откуда же ты?

– Из благословенного города Каира.

– Давно ли ты оттуда?

– Со вчерашнего вечера, – отвечал Маруф.

– Идите-ка сюда, господа! – крикнул горожанин. – Послушайте, что говорит этот человек.

– Что же он говорит?

– Он утверждает, что он из города Каира и вышел оттуда только вчера вечером.

Все захохотали.

– Ты, должно быть, помешанный, – говорили ему, – от Каира до нашего города целый год пути.

– Вы сами помешанные, – отвечал он, – а вовсе не я. Вот у меня и хлеб из Каира, и он еще совсем мягкий.

Он показал им хлеб, и все с любопытством рассматривали его, так как он не походил на хлеб, который пекли в этом городе.

Он сделался известным лицом в городе, где иные ему верили, а иные не верили; в это самое время подъехал на муле купец с двумя черными рабами позади. Народ стал расходиться, а купец сказал:

– Как вам не стыдно смеяться над чужестранцем? Что вам до него за дело?

Он разогнал всех ротозеев и обратился к Маруфу так:

– Подойди сюда, братец. Не бойся, с тобой ничего не случится.

Он взял его и свел в большой хорошо убранный дом, посадил его в чудесную комнату и приказал рабу открыть сундук и достать богатую купеческую одежду, в которую и одел его. Маруф был красивый мужчина и в наряде стал еще красивее. Купец же приказал подать стол с различными яствами, что и было сделано; они поели и попили.

– Ну, а как тебя зовут, брат мой? – спросил купец.

– Зовут меня Маруфом; я чеботарь по ремеслу, чиню старую обувь.

– Откуда ты?

– Из Каира. А ты знаешь Каир?

Страницы: «« « ... 5354555657585960 » »»