Венчание со страхом Степанова Татьяна

Глава 31

ОТЕЦ-ОДИНОЧКА, ИЛИ СИЛА ЧУВСТВ

Павлов отыскался на удивление быстро. (Вообще вся эта поразительная оперативность, связанная с поисками подозреваемых — Юзбашева и вот этого новоявленного «племянника», как его тут же окрестили сотрудники отдела убийств, — начинала все больше беспокоить Колосова: «Больно гладко веревочка вьется. Все как на блюдечке с голубой каемочкой подается. А значит, по закону подлости будет на веревочке узелок, обязательно будет, и такой, что только ахнем».)

Местонахождение племянника Балашовой помогли установить Сергеев и Караваев. По приезде в Каменск Колосов выслушал хмурый доклад первого о том, как туго продвигается розыск убийцы мальчика, и бодрый рапорт об оперативной обстановке на вверенном ему участке — дачном поселке Братеевке.

— Что-то вы, Никита Михайлович, куда-то не в ту степь направляетесь, — дерзко заметил Караваев после того, как выяснилось, что он преотлично знает нужного Никите человека. — Павлов — это ж мировой парень. На таких вашему отделу и время-то не стоит тратить.

— На каких это таких? — строго осведомился присутствующий при беседе Сергеев. — Он что, дружок твой?

— А если и так?

— Эх, Леша, за такими дружками глядеть в оба надо.

— А за какими это такими! — в свою очередь взвился Караваев. — Да он… он — афганец — раз, тяжелое ранение имеет — два, наград полна грудь — три. Образованный — на трех языках объясняется, да еще вон ребенка чужого усыновил — воспитывает!

— Девочку, мальчика усыновил? — спросил Колосов.

— Мальчишку. Смешной такой, косенький. Он в нем души не чает.

— Как ты с ним познакомился? — допытывался Сергеев. — Давно знаешь его?

— Недавно. А познакомился как… — Караваев хотел было все честно рассказать, но вдруг вспомнил про Иру Гречко и, как истый джентльмен, решил не впутывать ее и Катю в историю со снятой дачей. — Ну, в общем, нормально познакомились, как все люди. Ни к чему это все, только нервы мужику зазря истрепете, — убеждал он Колосова по пути в Братеевку. — Витька — наш человек. Да вы и сами в этом убедитесь.

Никита и ухом не вел, мрачно смотрел на спидометр: бензин кончается, на обратном пути заправиться не позабыть бы!

Он отправлялся в Братеевку с холодной (как в старой чекистской поговорке) головой, чистыми руками, но сердцем, переполненным самой едкой злостью и раздражением, которые ему ну просто не терпелось сорвать вот на этом безупречном, добропорядочном, всеми превознесенном до небес новом фигуранте Павлове. «Что-то ты больно положительный, гражданин племянничек. Хвалят тебя так, что только на выставку посылать остается». К чересчур уж положительным гражданам начальник отдела убийств приучил себя относиться с великим подозрением. И на то имелись веские причины.

Дела, связанные с установлением личности серийных убийц, почти всегда имели одну весьма характерную особенность: маньяком-двойником оказывался в девяти случаях из десяти именно тот, на кого вроде бы вообще трудно подумать: то отличный семьянин, то передовик производства, имевший блестящие характеристики, то скромник-новатор, осчастлививший родную отрасль десятком изобретений, то известный врач-педиатр, изыскавший лекарство от смертельной болезни. Все они слыли хорошими, добрыми, отзывчивыми людьми, однако, когда наступал их час и в их сердца вселялось нечто странное и пугающее — бес ли, неприкаянная грешная душа, Вселенское Зло, — они, имея у окружающих все ту же незапятнанную репутацию, заставляли мир плакать кровавыми слезами. И потоки слез этих были жгучи и обильны, как плач библейских изгнанников на Реках Вавилонских.

«Рожденный задать жару» — Никита никогда не забывал этого девиза, вытатуированного на груди одного из самых гнусных серийников, а посему не верил этой показной (как ему представлялось) добропорядочности ни на грош.

Он вспоминал и кое-что другое, дела не столь уж и давние. После поимки Сергея Головкина он вместе с другими сыщиками отдела убийств опрашивал сотрудников конезавода в Одинцове, где прилежно трудился Удав. Особенно поразили его показания одной из работниц. «Сергей был такой тихий, такой добрый. Он так любил детей, — рассказывала она, все еще не веря и недоумевая. — Наши женщины часто просили его посмотреть за своими сорванцами. Он охотно соглашался. Показывал детворе лошадей, играл с ними, катал на тележке. Да я и сама сколько раз, как надо было отлучиться, оставляла на него своего сына. И всегда все было хорошо».

Все было «хорошо» на конезаводе, а в окрестных лесах Подмосковья множились и множились детские трупы — изуродованные, растерзанные на куски.

— Следующий поворот — Красногвардейская улица, второй дом справа. — Караваев прервал нить его размышлений. — Ну-ка, притормози тут, Никита Михайлович.

Мимо по дороге проезжала телега, запряженная гнедой клячей — толстоногой, со спутанной, облепленной репьями гривой. Управлял клячей старик в офицерском макинтоше. Телегу сопровождала орда детворы. Вид у всей этой мелюзги был такой, словно они узрели запряжённого в колесницу динозавра.

Торопыга Караваев выскочил чуть ли не на ходу из машины.

— Ну как, Филимоныч, все тихо у вас? — крикнул он.

Старик степенно кивнул.

— Дачники, кругом одне дачники, Алексей, — ответствовал он. — Чужаков нет. Не замечено покудова.

— Это мы дежурство на участке организовали, это вот сторож наш, — пояснил Караваев. — Ну, смотрим — как, что. Пока того ублюдка со свалки не поймали, я тут решил свои меры безопасности принять. Д то дачи ведь, детей как гороху высыпало. Не ровен час…

Из-за поворота донесся треск мотоцикла: ехали двое парней — штатский в джинсах и красной, парусящей на ветру футболке, и солдатик. Завидев Караваева, штатский лихо затормозил и помахал оперу рукой. Солдатик тоже поздоровался, слез с мотоцикла и направился к остановке рейсового автобуса.

— Ну что, Кирюша, никак калымить начал? — пошутил Караваев. — Вот, Никита Михайлович, полюбуйся, чем занимаются мои лучшие внештатники.

Колосов узнал в парне понятого, что присутствовал На месте убийства Стасика Кораблина. Они поздоровались.

—Знакомый из части попросил подбросить, увольнительная у него — на автобус боялся опоздать, — весело отрапортовал внештатник. Был он быстрый, словно ртуть, гибкий и загорелый, хотя не такой уж и молодой — лет этак тридцать, напомнив всем своим видом Никите Пятницу из «Робинзона Крузо». — На канале все схвачено, Леш, я только что оттуда. Спасателей предупредил: если кого чужого на пляже заметят, сразу дадут знать. Там катер у них.

— Вы тут как на тропе войны, — усмехнулся Колосов. — Разведчиков высылаете, скоро скальпы понесете?

—Дайте срок, — улыбнулся внештатник, газанул, и Мотоцикл его скрылся в облаке пыли.

— А тут разве часть какая-то поблизости? — спросил Никита. — Что-то я на местности перестал ориентироваться, куда-то ты меня завез, Сусанин.

— Там, за лесочком, у переезда, — Караваев нахмурился. — Стройбат. Да знаю я, о чем вы подумали. Мы там сто раз уже все перетрясли: командование пошло навстречу. И я, и Сергеев ездили. Все без толку. «В ту ночь, — рапортуют, — отлучек из расположения части зафиксировано не было. Личный состав был весь в наличии». А там поди дознайся у них, так это или не так. Есть там одна пакость, хотя к убийству мальчика это никакого отношения не имеет. Но сигнальчик тут один поступил. Я, Никита Михайлович, туда подходец найду. Но это совсем уж не по вашей части.

Караваев распрощался с начальником отдела убийств у дверей опорного пункта милиции. Колосов вырулил на Красногвардейскую улицу. Дом, снимаемый Павловым, стоял в глубине запущенного сада, где кусты крыжовника, смородины и малины глушили бузина и боярышник, где старые яблони пригибали к земле узловатые ветви, где сирень напоминала тропические джунгли, слива на зависть воробьев и окрестных мальчишек обильно развесила по забору тугие фиолетовые плоды, а грядки с клубникой, некогда ухоженные и напичканные удобрениями, теперь буйно плодили только крапиву, зверобой да мать-и-мачеху.

Колосов не стал окликать хозяев, неслышно затворил за собой калитку, тихонько направился прямо к дому. На террасе, куда он заглянул в первую очередь, было солнечно и пусто. На столе — китайский термос и банка с вареньем, на старом соломенном кресле — мокрое полотенце, пестрые детские трусики и книга: заглавие — ажурная вязь, арабский шрифт.

Колосов обогнул дом. И тут увидел тех, кого искал. Между двух толстенных, в два обхвата, садовых лип был укреплен турник, а на турнике — детские веревочные качели. На качелях, хохоча и даже подвывая от восторга, шибко раскачивался мальчишка лет пяти, в белых шортиках, ярких кроссовках и лихо заломленной на затылок шляпке с ленточкой из тех, что стали привозить отпускники с Кипра и Анталии. Мальчишка, как заметил Никита, был действительно косенъкий — не то киргиз, не то калмычонок, но очень симпатичный. Павлов — а это был, несомненно, он — загорал тут же, раскинувшись на низкой лавке — тоже в шортах, босой, бронзовый, на голой груди — серебряный медальон-иконка. Лицо его скрывала глубоко надвинутая бейсболка «Юнайтед Клабс». Он что-то не то декламировал, не то бормотал вполголоса, мерно помахивая опущенной рукой. Колосов прислушался. «Построил войско небосвод, — донеслось до него. — Где вождь — весенний ветерок, где тучи всадникам равны, и мнится: началась война».

— Какая же это война началась! — громко спросил Никита. — С кем?

Павлов стоял перед ним. Как это произошло, как он оказался на ногах и покрыл расстояние, разделявшее их с Колосовым, тот не смог даже понять: Павлову потребовались на это сотые доли секунды: «Однако и реакция у тебя, альтруист», — с завистью отметил начальник отдела убийств.

— Вы кто? — спросил Павлов и сделал шаг, загораживая от незнакомца ребенка. — Вам что здесь надо?

— Майор Колосов, зовут меня Никита, по батюшке Михайлович, уголовный розыск области.

— Из милиции, что ли?

— Из милиции. Главное управление внутренних дел.

— Ваше удостоверение.

Колосов показал.

— Черт… слава богу, извините, — весьма непоследовательно произнес Павлов и поднял с травы упавшую бейсболку. — Я не слышал, как вы подошли. Подумал… — он вздохнул с явным облегчением. — Так вы из милиции? Ко мне? А зачем?

Колосов изучал его: ничего мужик — ладный, крепкий.

— По делу. Мы можем поговорить? Пусть ваш ребенок поиграет пока где-нибудь.

— Я не отпускаю его никуда одного, — отрезал Павлов. — А потом, он нам нисколько не помешает. — Он сделал вдруг рукой какой-то замысловатый жест, мальчишка закивал и ответил ему тем же.

— Он у вас…

— Глухонемой.

Никита смотрел на мальчика. Тот медленно покачивался на качелях, отталкиваясь пухлыми ручками от липовых стволов.

— Садитесь, — Павлов кивнул на лавку. — Вы по поводу этого убийцы, которого здесь ищут? Установили его наконец?

Никита молча сел. Он терял нужный темп разговора, и это начинало его злить.

— Вы меня никак за маньяка приняли, — усмехнулся он криво. — Так, что ли?

— Нет. Просто вы очень неожиданно появились.

— Ну а вы моментально среагировали, поздравляю, еще секунда — и в морду бы, наверное, получил как гость незваный.

Теперь усмехнулся Павлов.

— Тут все сейчас всего боятся, — сказал он. — Дачники собак заводят. Мой сосед слева пистолет газовый приобрел. А другой сосед напротив — дверь железную на даче поставил. А все потому, что ясности никакой нет.

— Будет ясность со временем, — пообещал Колосов. — Здесь в милиции толковые парни служат. Ну, что все-таки за война началась, а?

— А какое, простите, у вас ко мне дело?

Они смотрели друг на друга в упор. В глазах Колосова все ярче разгорались огоньки интереса: ну, племянничек, сейчас мы тебя хлопнем по ушам.

— Я не занимаюсь розыском местного пугала, — сказал он, тут же устыдился цинизма этой глупой фразы и от этого еще больше разозлился на «фигуранта». — Я работаю по другому делу, к которому вы, Павлов Виктор Викторович — так, я не ошибся? — имеете, как мне сдается, некоторое отношение. Несколько недель назад, а точнее, четвертого июля была убита некая Калязина Серафима Павловна, сотрудница НИИ изучения человека. Знали вы такую, гражданин Павлов?

— Бабу Симу? Знал. А что?

Колосов прищурился, примериваясь, как бы половчее вбить свой следующий гвоздь.

(Перед поездкой в Каменск он детально обсудил тактику разговора с новым подозреваемым с Коваленко. «Слушай, Никита, а почему ты вот с базовцами так долго цацкаешься, все скрываешь от них и детали убийства, и его мотив, и совпадение улик? Почему так долго водишь их вокруг да около? А этого племянника хочешь огорошить прямо в лоб? — недоумевал тот. — Неужели только потому, что он вот такой весь из себя положительный?» — «Ну, не только поэтому, хотя гонор его надо сразу же сбить, — объяснял Колосов. — А если честно, Слава, мне просто хочется его разозлить: вывести его из равновесия и понаблюдать. Если он тот, кого мы ищем, он может себя чем-то выдать. У этих сладострастников нервы по пустякам сдают. А в гневе трудно себя контролировать. Сила наших чувств — материя тонкая. По ней, как по открытой книге, порой можно читать».)

— Вы знали ее по институту? Вы там, значит, часто бываете? — Вопрос был задан почти враждебным тоном, и Павлов это почувствовал: скулы его покрылись легким румянцем, он опустил глаза.

— Нечасто, но бываю.

— И вы знаете, как умерла гражданка Калязина?

— Да. Мне тетка сказала. На Калязину кто-то напал в лесу у станции, ее ограбили.

— Ваша тетя… это ведь Балашова Нинель Григорьевна, так? Ну, она не знает одной существенной подробности, Виктор…

— Можно просто Виктор. А какой подробности она не знает?

— Той, чем именно убили гражданку Калязину, каким любопытным предметом.

— И чем же ее убили?

— Мустьерским рубилом, изготовленным гражданином Пуховым в качестве экспериментального образца в лаборатории института, тем самым рубилом, которое вы, В числе таких же рубил, перевезли на своей машине в начале апреля сего года на базу в Новоспасское.

Павлов воззрился на Колосова.

— Я? Перевез?

— Да. Это установлено.

— Ой, действительно… черт возьми… было такое. И точно — в начале апреля! Они тогда в летний стационар перебирались. И камни… черт! И правда, мы что-то там у Ильича забирали, тяжесть какую-то в ящике. Я ее еще в багажник шваркнул. — Павлов растерянно тер тыльной стороной ладони щеку. — И что… значит, этим самым рубилом ее?

— Это установлено экспертизой, — для пущего эффекта приврал Колосов.

— А как же оно, ну, рубило-то, попало к…

— К убийце? Он его взял, украл, позаимствовал — это уж как назвать.

Павлов уперся кулаками в лавку.

— А я у вас на подозрении, так, что ли? — спросил он и поднял на собеседника вопрошающий, тревожный взор.

— Мы проверяем всех — как сотрудников института, так и не сотрудников, имевших доступ к мустьерским образцам. Не буду скрывать, что вы — в их числе.

— Черт… черт возьми, но я… Ну и дела! Ну, проверяйте, конечно, только… Господи, да зачем мне было грабить-то? Я что, на грабителя похож?

— У вас какая машина? — вопросом на вопрос ответил Колосов.

— Сейчас никакой.

— А в апреле?

— В апреле еще была.

— И какой же марки?

— Марки «Вольво».

— Ничего себе! — Никита аж присвистнул. — И где ж она теперь? Угнали?

— Бог дал, бог взял, — усмехнулся Павлов. — Пришлось продать, срочно деньги потребовались.

— На что?

— На мой маленький бизнес, как говорят в Штатах. Слушайте, Никита… Вас не в честь Михалкова так назвали?

— В честь Никиты Сергеевича.

— Слушайте… слушай, друг. — Он помолчал, постукивая кулаком по лавке. — Давайте-ка начистоту, а?

Колосов сбоку смотрел на собеседника.

— Ну, давай попробуем, — медленно вымолвил он.

— Я тебе так скажу, майор, я людей, конечно, убивал. — Павлов смотрел в землю. — Не одного и не двух, а маленько даже побольше наберется, но…

— Но?

— Это было давно. Я уже начал об этом забывать.

— Это ты Афган имеешь в виду?

— Да.

— Ты в каком году призывался?

— В восемьдесят втором.

— А в каких частях служил?

— В десантных.

— А если точнее?

— Тульская десантная дивизия.

— М-да-а, вот откуда тренировочка-то еще, а теперь…

— Теперь старый стал, ленивый стал. — Павлов скользнул невеселым взглядом по собеседнику. — Давно это было, словно в другой жизни.

— Да, давно… Ну, пойдем дальше. Если, конечно, по-прежнему начистоту. — Никита чуть подался вперед. — Ты четвертого июля чем занимался-то? В отпуске был?

— Нет, работал. А чем занимался… в офисе еженедельник надо посмотреть. Не помню.

— А вот, скажем, числа этак двадцать девятого мая?

— Тоже не помню. Да ты себя, майор, спроси, что ты делал в среду три месяца назад. Неужели отрапортуешь?

— Это смотря кто спрашивать меня будет. И как будут спрашивать. А то живо вспомню или сочиню алиби правдоподобное, а?

Павлов молчал. Его мальчишка слез с качалей, вприскочку подбежал к лавке, с разгона ткнувшись ему прямо в грудь.

— Подожди, Чен, посиди-ка тихонько, — Павлов бережно отстранил его, усадил рядом, обнял. — Ну и попали мы с тобой в переплет, партизан, вот попали-то. Слушай, майор, ну не знаю я, что тебе сказать. Ну правда — не знаю. Не я это с Калязиной. Да на кой черт мне эта старуха сдалась? Я ее видел-то давным-давно, когда она у Ольгина еще в лаборатории в институте работала. Потом эти ее похороны… Тетка про них говорила, институт все организовывал. Ну и все. Больше-то я ни сном ни духом.

— А что ты в институте делаешь? — полюбопытствовал Никита, отметив с досадой, что столь ревностно взлелеянная и такая необходимая для этого допроса злость его вдруг как-то внезапно улетучилась, после того как он услыхал про «тульскую десантную». И еще он удивлялся, как это они так быстро и так органично перешли на «ты» с этим загорелым полуголым афганцем, этим дачником, обнимающим глухонемого ребенка, который — это и слепому было ясно — его очень сильно любил.

— Да тетка иногда просит меня помочь, — ответил Павлов. — То то сделай, то это. У них там все разбежались кто куда — кто за границу, кто в коммерцию подался. Платят-то гроши. А она институту и музею сорок лет жизни отдала, ну обидно ей, если там все прахом пойдет. Да я там ничего особого и не делаю. Так, зайдешь, когда она скажет. Вот раз сотрудников перевез. Да они все мои приятели, отличные мужики, фанатики в лучшем смысле слова. И меня сколько раз выручали. Ну, как откажешь?

Колосов только тяжко вздохнул.

— На базе-то в Новоспасском ты бывал? — спросил он наконец.

— Бывал. В прошлом году раза два, в этом вот весной, в апреле. А больше нет. Да и что мне там делать? У них там всякая живность. А потом Ольгин — он там главный — туда чужих сейчас не очень-то допускает, у него там какая-то хитрая программа запущена, вот он и ограничивает все контакты. Конкурентов боится Сашка, не иначе — сопрут тему докторской. Слушай, майор, а что все-таки с этими рубилами-то, а? — Павлов тревожно заглядывал Колосову в глаза. — Я не понял все-таки. Может, вы ошиблись с ними?

— Мы-то не ошиблись, — хмыкнул Никита. — Мы вообще никогда не ошибаемся… Награды-то имеешь? — спросил он вдруг.

Собеседник нехотя кивнул, видно было — думал совсем о другом.

— А за что?

— За Пандшерское ущелье.

— А-а, здорово вам там, говорят, досталось. Хлебнули.

— А это моя самая главная награда, — Павлов вдруг привстал, приспустил шорты и показал Никите рваный багровый шрам, шедший от бедра наискось куда-то вниз, — сюрпризик, чтоб молодость не забывал.

— Чем это тебя, осколком?

— Разрывная пуля это. — Павлов сплюнул и отвернулся.

Мальчик осторожно погладил его руку, прижался смуглой щечкой к его боку. Никита с минуту смотрел на них — отца и сына, затем хлопнул по колену, поднялся.

— Ну ладно, поговорили, Виктор. Советую вспомнить про четвертое июля. Чем занимался, с кем был, где. И про двадцать девятое мая не мешало бы тоже.

Павлов только пожал плечами, в жесте читалась какая-то беспомощность.

— Слушай, ну а что все-таки за война-то у тебя началась, а? — спросил Никита и впервые за весь разговор улыбнулся ребенку. Тот помедлил секунду, а потом тоже улыбнулся в ответ.

— А вот взгляни сам, — Павлов запрокинул голову вверх, в небо над садом — синее-синее, со спешащими по нему пышными облаками, напоминающими то клочья сахарной ваты, то фантастических птиц, то рыцарей-крестоносцев в белых плащах, гонимых по льду Чудского озера, и повторил тихо: — Построил войско небосвод, где вождь — весенний ветерок, где тучи всадникам равны. И мнится: началась война… Это Рудаки. Был такой восточный поэт, майор, знавший, какое оно, это самое небо, когда оно вот так над твоей головой, чистое, прозрачное, а ты — словно червяк, раздавленный в пыли, в крови, в собственном дерьме копошишься… Слушай, я понимаю, ты на службе. — Павлов тоже поднялся, и теперь они стояли вровень друг другу, едва касаясь плечами. — Ты, конечно, разберись, обязательно во всем разберись… Но… Но раз приехал в такую даль и мы так вот с тобой познакомились, может, будешь моим гостем? Пойдем, там у меня есть в холодильнике, а?

Колосов усмехнулся: ну что ты будешь делать? Вот люди. Ты на них злился, зубами скрипел, а они…

— Нет, Вить, в другой раз. Мне тут еще в одно место заскочить надо, — соврал он. Не мог не соврать, потому что этот вот так вдруг и сразу понравившийся ему афганец по-прежнему оставался подозреваемым по делу о трех зверских убийствах, одним из тех семи. И с ним еще предстояло работать, а как — бог весть, может быть, очень жестко. И от сознания неизбежности этой работы у Никиты отчего-то вдруг стало тяжело на душе. И вот в который уж раз мысль крамольная мелькнула: «А кончить всю эту мою конспирацию. Словно пес ведь, прости господи, словно легавый. А нет чтобы вот так действительно — начистоту и либо поверить уж накрепко, либо пулю ему, заразе».

— Ну ты припомни те дни поточнее, — настойчиво повторил он уже у самой калитки. — Тебе ж самому польза будет. И вот ему, — он наклонился и неуклюже погладил головку увязавшегося за ними ребенка, отметив с удивлением, какие мягкие и густые у него волосенки.

Пальцы хранили ощущение этой мягкости долго. Хранили даже тогда, когда вернулась прежняя злость, теперь уже на самого себя: «Слюни распустил, рассиропился, раскис. Сову по полету видно, добра молодца по соплям». Но вспоминалась «тульская десантная», «Пандшер», а перед Глазами замаячил бок, развороченный разрывной пулей, а потом этот косенький мальчишка — крошечный приемыш-калека и… злость пропала, теперь уже окончательно и бесповоротно.

…Сила чувств — открытая книга. По ней можно читать правду о некоторых из нас.

Глава 32

ПЕРЕД СХВАТКОЙ

Все дальнейшие события, происшедшие в считанные дни, впоследствии вспоминались Кате как некая дикая фантасмагория. Словно она спала, видела дурной сон й все никак не могла пробудиться. Время в том мрачном сне было какое-то отрывистое, ненормальное. Оно то мчалось, как поезд, то вдруг тянулось медленно и тоскливо, как размытая осенними дождями дорога, то замирало на месте, а то делало внезапный скачок в неизвестность. В том сне наяву некуда было деться от постоянной грызущей тревоги и тупого недоумения: «Да неужели это все со мной происходит? Да как же это возможно?»

Потом, когда все осталось далеко позади, Катя отчетливо определяла только одно: все началось с того неожиданного телефонного звонка в ленивый жаркий полдень, когда она только-только вернулась к себе в кабинет из главковского буфета.

— Катя, здравствуйте, это я, Света Кораблина. Вы… Не могли бы мы с тобой встретиться прямо сейчас? Я в Москве, звоню из метро. Ты скажи, куда подъехать. Мне очень нужно тебя видеть!

— Тебе «Александровский сад» удобен? — предложила удивленная Катя.

— Сейчас схему посмотрю. Да, да!

— Там и встретимся на выходе. Свет, а что стряслось-то? — Расскажу, я там буду через пятнадцать минут. Катя заспешила. Господи, еще что там такое? Почему Кораблина звонит? Почему у нее голос потерянный?

Она летела вниз по Большой Никитской. По дороге вспомнила: через «Манеж» хода нет, разрыто, кинулась вдоль университетской ограды к переходу. Кораблина уже ждала ее на условленном месте. Они быстро прошли по аллее, сели на скамейку под старой березой, помнившей еще, наверное, стрелецкий бунт и трупы казненных на красной стене: «Что зубец — то стрелец».

— Ну прямо не знаю, что теперь делать, — Кораблина нервно дергала ремешок белой сумочки. — К кому идти мне теперь?

— Ко мне ты уже пришла. — Катя придвинулась ближе, вся горя от нетерпения и любопытства. — Ну?

— Он… он все время лгал мне, понимаешь? — Кораблина скорбно качала головой, увенчанной пышной копной аккуратно подколотых волос. — Все время, оказывается, лгал, а я-то… Давал деньги, говорил — вот, мол, заработал на стройбазе, а сам…

— Слушай, так дело не пойдет. Ты давай по порядку, с самого начала. Короче, вот это самое, что тебя так поразило, произошло когда? Вчера?

— Да, вчера вечером.

— Вы… ты была…

— С ним, да, с Ромкой. Он… — Кораблина закрыла глаза и выпалила нервной скороговоркой: — К нему приехал этот, на мотоцикле, ну их главный. Этот Акела с лицом нациста.

Катя прикусила язык: вот так-так. Ей предводитель байкеров показался двойником Микки Рурка, Ира Гречко спрашивала про волка, а эта вот — «нацист».

— Мы с Ромкой были у меня. А он приехал, и с ним еще двое на мотоциклах. Ромка к ним вышел, а я все через окно слышала. И они…

…Когда стих треск моторов, Акела слез с мотоцикла и медленно поднялся на крыльцо.

— Ну, здравствуй, приятель, — сказал он. — Что же ты прячешься от меня, а? Я разве не просил тебя приехать?

— Я не прячусь, просто был занят. — Жуков плотно прикрыл дверь школьного флигеля и прислонился к ней спиной. — Ну что тебе?

— А мы давно с тобой не виделись. С тех самых пор, что привез ту кралечку длинноногую. Она не сказала тебе, что я ей кое-что обещал? Нет?

— Нет.

— Ах нет. А мне вот приходится слово держать. А тебе, приятель, не кажется, что ты должен тоже кое-что пообещать. И прямо сейчас.

— Я? Кому это?

— Ну, конечно, не мне, — предводитель байкеров осклабился. — Мне ты пообещал уже однажды, но от словечка своего, как я понимаю…

— А еще кому? — быстро перебил его Жуков.

— Ну хотя бы девчонке своей, той, у которой ребенка зарезали. Ты ведь не знаешь, кто это сделал, правда?

— Что ты от меня хочешь?

— Поговорить. Только и всего.

— Ну? О чем? Что я должен обещать?

— Во-первых, не лгать, — тихо попросил Акела и вдруг с силой ударил Ромку под дых…

— Это было ужасно! Так вдруг и так страшно ударить, — рассказывала Кораблина. — Ромка согнулся крючком, я бросилась от окна к двери, но, этот главный заметил меня и припер дверь рукой. Я стучала, но ничего не могла поделать. И снова вернулась к окну…

— Ты… ты чего? — Жуков кое-как распрямился, жадно глотал воздух. — Ты сбесился, что ли, вконец?!

— Сбесился не я, а Крюгер.. Крюгер, у которого ты, зараза такая…

— Да ты что? Я — с ним?! Нет! Я полгода как… — Жуков не закончил фразы — сильный толчок в грудь едва не сбросил его с крыльца.

— Я тебе говорил, чего я не переношу? Говорил — нет? Я тебе дал заработать на мотоцикл, дал — нет? Я тебе что потом сказал, а? Не помнишь? А ты что ответил? Все, мол, куплю железо и больше ни одной ходки, а сам… — Акела сгреб его за куртку, рывком притянул ; к себе и начал бить головой об стену.

— Нацист, нацист, — плакала Кораблина. — Как он с ним… А эти — его свита, сидели, смотрели и только фарами в такт ударов мигали. Стая… А он его так безбожно бил. У Ромки все лицо было в крови!

— Да я вот полгода уж как ничего у него не брал! Ты белены объелся, что ли? — визжал Жуков, пытаясь защищаться, но тщетно — руки его были зажаты словно в тисках. — Я ни «косячка» у него больше не брал! Ты чего? Ты же сам говорил: наш закон… Я что, закона не знаю?!

— Я тебе говорил, когда ты к нам пришел: закон — мое слово? Говорил? То, что ты сам нажрешься или нанюхаешься этой дури, — мне все равно: лопай, подыхай, но не у меня на глазах, понял? Не в моей стае! Я ненави— жу это! И никогда… не позволю тебе… Мое слово вот так… Ты сказал: «Вот соберу только на мотор и завяжу». Ты говорил это мне? Ты обещал?

— Но я же все… как ты сказал… с тех самых пор, — скулил Жуков, размазывая по лицу слезы, кровь, пыль, ползая по крыльцу и все стараясь увернуться от ног, обутых в сапоги-чоперы[5], этих точно железных ног Акелы, нещадно пинающих его в грудь, в живот, под ребра, — я сделал, как ты велел! Я с ним не имел больше дел! Никогда! Никаких! Полгода уж как…

— Лжешь! — новый удар угодил ему в грудь. — Его видели у твоего дома. В тот день, утром видели…

— И тогда, — рассказывала Кораблина, — я… я ничего, я просто слушала, даже к двери не побежала, хотя могла уже ее открыть, в ноги что-то вступило. А Ромка, он завизжал как резаный, я никогда не слыхала такого визга, словно и не парень это голосил…

— Не бей меня!! Ну пожалуйста, Акела! Я не знаю ничего! Я не видел Крюгера! Я был здесь, здесь, здесь!

Акела отпихнул его к двери.

— Ты ведь знаешь, что мне на дела Крюгера до сей поры плевать было? — спросил он почти мягко.

— Да, да, знаю… ты говорил… Это нас не касается… Он дембелю «травку» гонит — это не наше дело… Стая не должна вмешиваться… Такой закон…

— А ты знаешь, почему я выгнал из стаи Хана?

— Ребята что-то болтали… Я не придал значения…

— Знаешь, что Крюгер заставлял его делать?

— Нет… да, знаю.

— И он делал это. За деньги. Крюгер платил ему так же, как и тебе.