Венчание со страхом Степанова Татьяна
Зазвонил телефон. Это была Кораблина. Из больницы. Жукова перевели из реанимации в общую палату.
— На той неделе врач разрешит ему вставать с постели, — сообщила она. — Ромка тебе привет передает. И знаешь еще что? К нему этот их главный приезжал. И ребята тоже. В реанимацию их, конечно, не пустили, тогда они круг почета под окнами сделали. Главврач ругался! А Ромке Акела записку передал: они его мотоцикл в гараж поставили и обещали отремонтировать уже на этой неделе. Не поймешь их, Кать, то дерутся в кровь, а то…
А то… Катя все смотрела в окно. Действительно, не поймешь. Только вот кого? Их? Нас? Но что все-таки ее так угнетает? Она медленно сняла трубку. Набрала номер. Гудки прошли не сразу, она ждала.
Колосов оказался на месте. Вот странное дело!
— Никита, это я.
— Здравствуй, Катерина Сергеевна.
— Надо поговорить. Теперь вот мне надо.
Он помолчал, потом сказал:
— Давай собирайся. Я тебя сейчас домой отвезу.
Но до Фрунзенской набережной они так и не доехали. Завернули в парк Горького. Там в летнем кафе над зеленым прудом за столиком, покрытым клетчатой скатертью, Катя и поведала ему все, все, все. Правда, многое он и так уже знал, но слушал не перебивая. Когда она закончила, встал, взял в баре еще мороженого и бутылку шампанского.
— За то, что все позади, Катя, — наполнил бокалы. — Мало радости, конечно, но все же. Ладно. Твое здоровье.
— Сашке Сергееву теперь хреново придется, — молвил он чуть погодя. — Там служебное расследование намечается: дескать, как допустили — внештатник, помощник правоохранительных органов и вдруг оборотень, маньяк. Объясняй теперь всем этим… А ты, Кать, с этим Раковым, Крюгером, не беседовала после всего, нет?
— Нет. Я на него и смотреть не могу. А потом, он так изуродован.
— Да уж, крепко этот афганец его отделал. А он, выходит, знакомый твой?
— Знакомый моих знакомых. Сокурсник их бывший.
— Понятно. То, что ты мне про него сказала, вернее то, что тебе передать поручили, — Никита улыбнулся, — я запомнил, не волнуйся. А по Крюгеру… Тут я сам виноват больше всех. Я ведь этим делом, считай, совсем не занимался. Так меня вся эта ископаемая карусель завертела. И сейчас вот тоже — ни о чем кроме думать не могу. А Раков, он ведь в принципе никакой не серийник. Это все домыслы наши были. А он так — неврастеник, растленный тип. Наркоторговлю его мы пока в стороне оставим. А остальное… За ним вряд ли что-то есть подобное — мокрое.
— Сергеев уверен, что есть.
— А я думаю, нет. В принципе, то, что он убил, Кать, это ведь для него вышло совершенно случайно. Аномально, — Колосов вдруг нахмурился, закусил губу. — Патология это его поведения. Ведь Кораблин ему полезнее живым был. Он из мальчишки удовольствие свое извлекал, блуд тешил и жил этим. Все ведь у них с июня тянулось. Убил же он в припадке ярости зато, что отказывает, не подчиняется, выходит из повиновения. Так иногда супруги друг друга убивают. Это его чистосердечное — оно вполне искреннее. Я даже допускаю, что ему в тот момент действительно противно стало.
— И он от этого нанес мальчику двадцать девять ран.
— Да, много. Очень много.
— Он, Никита, нож с собой носил все это время. Это не аномалия, а норма у него была.
— Да, и нож тоже… Но о том, что он нетипичный серийник, свидетельствует то, что он, убив Стасика, как-то вдруг сразу позабыл о двух реальных и весьма грозных свидетелях — Жуковых. Странно, правда? Такой осторожный и вдруг так неосмотрительно дал маху с ними. Ведь он не трогал их до тех пор, пока они фактически сами его не вынудили к активным действиям.
— Кешка странно эту смерть воспринял. — Катя подперлась кулачком. — Словно какую-то игру. Ведь он нам с Ирой сразу тогда все выложил. Хвастался осведомленностью. А мы, считай, что отмахнулись от него, подумали — видика насмотрелся. И все же, Никита, ты Ракова считай кем хочешь, а я вот как скажу: он уже превращался в того, кого мы искали. Превращался именно тогда, когда волок Кешку в кусты и связывал его брючным ремнем. Пусть ты прав, и Стасик был для него только импульсивным, чувственным началом. Но Кешка — нет. Это уже было осознанным продолжением выбранного им вполне добровольного пути в…
— Куда?
— Во тьму. Или… ну, не знаю, как сказать. Тьма — по-моему, самое точное слово в этом случае. Это место, где ему надлежит теперь обитать.
Когда Колосов вез ее через Крымский мост, Катя спросила:
— Ну а у тебя как обстоят дела? Что с этим, с другим?
— Пока ничего.
— Ты же говоришь — их всего семеро. Я и Павлова считаю, — она вдруг покраснела.
— Считай. Но точнее, их шесть против одного. Плюс, — он усмехнулся невесело, — шимпанзе за решеткой, плюс неандертальцы с их странными привычками. Плюс след босой ступни. Плюс мустьерские рубила.
— А этот, он, по-твоему, действительно серийник! Геронтофил? Настоящий?
— Да. Или… нет.
— Нет?
Колосов смотрел на дорогу. Они свернули в темный Катин двор.
— Ну уж про такое дело я обязательно напишу, — пообещала Катя, вылезая из машины. — Информацию не утаишь?
— Не утаю. От тебя утаить что-то просто невозможно. А ты, оказывается, храбрая девушка.
Катя опустила глаза, чтобы он не прочел ответ в ее взгляде. Ей совсем не хотелось разочаровывать его, но и врать не хотелось тоже. Колосов, в общем-то, не заслужил от нее лжи, даже чисто женской.
* * *
Для Катиных друзей среда тоже стала весьма обычным будничным днем. Кравченко до самого вечера был занят в офисе: его работодатель Чугунов возвращался с курорта в конце месяца. К приезду босса все сотрудники дружно подбивали бабки.
А Мещерский всю среду провел в Музее антропологии.
И тоже наслаждался там тишиной и покоем. Даже черепа на стендах перестали казаться ему чем-то угрожающим и зловещим. Так и тянуло погладить черепушку по окаменевшей лысине и сказать: «Что, брат, глядишь на меня своими дырочками? Ты вот лежишь тут полеживаешь, а кругом такие дела творятся!»
— Все, Нинель Григорьевна, завтра последний день буду я вам тут мешать, — сказал он, прощаясь вечером с Балашовой. — Почти закончил уже, осталось совсем немного.
— А я к вам привыкла, Сереженька, жаль, что вы нас покидаете. Ну ничего, зато вот как вернетесь из Африки, да с фильмом, да с ворохом интересного материала, тут мы снова и свидимся, — она небрежно потрепала его по руке. — Я вам, голубчик, ключ от кабинета завтра у вахтерши оставлю. А то у нас тут содом и гоморра предстоит, можете меня и не застать.
— А что будет завтра, Нинель Григорьевна?
— Деньги получаем, — старушка презрительно усмехнулась. — Подачки одного зарубежного фонда. Есть такой доброхот за океаном. Гранты это все теперь у них называется. Вот на эти гранты мы кое-как и сводим концы с концами. Деньги уже поступили на счет, мне сегодня из банка звонили. Завтра с Виктором получать поеду. Слава богу, он согласился меня проводить в банк. Специально с дачи приедет. А то я боюсь — такие деньги, как везти одной? Хотела, чтобы Ольгин получил, так нет — доверенность директором на меня оформлена как на исполняющую обязанности. Так что придется вот с телохранителем… Завтра все тут у нас появятся, кто, естественно, не в командировках, не в отпуске. Ведь это такая редкость теперь — деньги, да еще наличные.
— Да, Нинель Григорьевна, в нынешние времена деньги надо брать, и, как говорится, немедленно, — пошутил Мещерский. — Иначе не достанется ничего.
— До перестройки зарплату платили день в день двадцатого числа, — заметила Балашова строго. — И попробовал бы кто-нибудь опоздать. Так бы взгрели в обкоме, небо бы с овчинку показалось. Дело бы завели по саботажу и в лагерь с приветом. А что? Виноват — так отвечай. А теперь некому жаловаться стало.
— Ну, кроме бога.
— Я в бога не верю, Сереженька. Во времена моей молодости это было немодно. А по нынешним, как вы метко выразились, временам вера — это слишком дорогое удовольствие.
Мещерский не нашелся что возразить. Он спускался по переулку к Новому Арбату, тихо насвистывая: «Мы красные кавалеристы, и про нас…»
Сумерки сгущались.
Глава 36
В ЧЕТВЕРГ ПОСЛЕ ГРОЗЫ!
Наутро в четверг Мещерский проспал и поэтому явился в Музей антропологии, палеонтологии и первобытной культуры уже в двенадцатом часу. Ночью над Москвой пронеслась сильная гроза. В парке на Болоте над Яузой сломало две липы. Мещерский, разбуженный раскатами грома и частой дождевой дробью по крыше, вспомнил, как в детстве их домработница тетя Клава говорила ему, что такая вот июльская гроза зовется воробьиной. «В такие ночи, голубок, черт воробьев меряет: кого? убить, а кого отпустить».
И, шествуя утром через парк к троллейбусной остановке у Каменного моста, он невольно ловил себя на том, что высматривает в траве под деревьями птичьи трупики. К счастью, гроза не принесла с собой душегубства; и все воробьи Болота, живые и невредимые, бойко чирикали на деревьях, радуясь теплу и солнцу.
В вестибюле института он задержался возле старой вахтерши — та с упоением судачила с кем-то по телефону.
— Марья Петровна, тут мне ключ должны были оставить от двести седьмого кабинета. Будьте добры, поищите.
Вахтерша зажала трубку плечом и начала шарить нa столе.
— Ох, что ты мне толкуешь-то про нее! Я ее наперед всех вас тут знаю, слава богу, двадцать пятый годок тут сижу, — скрипела она кому-то! — И всегда она жадна была, а на старости лет и совсем. А ей ли скаредничать? Ей ли скопидомничать? У ей и первый муженек в начальниках ходил, а уж второй вообще: ахтер или дирижер, что ль? Она с ним почитай цельный мир обпутёшествовала. Ну и денег само собой… Привезла, да… Ну, что пропало, а что и нет… У таких не пропадет. А чтоб каку копейку внучку: на, мол, игрушечку либо пальтишечко новенькое — так не дождесся от нее. Не родной потому что. Брезгует, что ль, им, не пойму? Наши-то и то все удивляются. Он? Нет, он все сам, не помогает она ему. Считай, что и не признает мальчонку… Я и говорю — жадна. А ведь туда-то не возьмешь с собой, все тут останется… Вот вам ключик, держите.
Мещерский направился к лестнице. Вахтерша все кого-то честила в телефон. Кого — догадаться было нетрудно: Балашову. Речь, судя по всему, велась о ее нелюбви к усыновленному Павловым ребенку. Мещерский давно уже это подметил, но не считал себя вправе говорить с приятелем на эту, видимо, больную для него тему.
В коридоре ему попалось сразу несколько новых лиц, что было весьма необычно: он уже привык к гробовой тишине пустынных музейных залов. Навстречу промаршировал на негнущихся тощих ногах какой-то парень в очках и обвислом свитере с подсученными рукавами. Затем просеменила старушка с пачкой документов и калькулятором — видимо, бухгалтерша. Увидел Мещерский и двух разговаривающих на лестнице старичков. Одного, на протезе — заведующего лабораторией Пухова, — он видел на поминках у Балашовой. А вот другой, долговязый, худой, словно жердь, с копной легких седых волос, был совершенно незнаком ему.
— Где Нинель Григорьевна? — послышалось вдруг позади. Мещерский обернулся и увидел низенького бритоголового крепыша в яркой рубашке навыпуск и мешковатых серых брюках. Вопрос его адресовался Пухову.
— Утром видел, а сейчас не знаю. У себя, наверное. А вы, Олег, поспешайте, поспешайте. Деньги полчаса как привезли, выдают в сто восемнадцатом, — ответил бодро старичок. — Я уж сподобился. Одни мелкие купюры дали, ну что ты, мать моя начальница, будешь делать!
Во время этой короткой беседы в коридоре появился новый незнакомец — приятный смуглый брюнет с щегольскими латиноамериканскими усиками, одетый в голубые джинсы и такую же куртку. При виде его бритоголовый коротышка словно окаменел. Румяное лицо его вытянулось от тревожного изумления, а рот стал похож на щель почтового ящика.
— Ты… Это ты? Ты как тут очутился? — прошептал он, заикаясь. — Костька… Тебя выпустили, что ли?
Брюнет густо покраснел и быстро оглянулся.
— Пойдем, надо поговорить, — сказал он хрипло. Коротышка хлопал глазами.
— Ну же!
— Пойдем, конечно, только…
Они скрылись за дверью одной из аудиторий. Мещерский проводил их недоуменным взглядом.
Перед тем как засесть за работу, он решил разыскать Павлова. Может, тот еще не ушел? Он обнаружил его в комнате, смежной с бухгалтерией, в дверях которой толпился народ: в основном все пожилые. Оказалось, что вместе с грантами на научные исследования и зарплатой выдавались и какие-то пособия ветеранам войны и труда — бывшим сотрудникам института.
Павлов сидел на краю сдвинутого к окну стола и названивал по телефону.
— Салют телохранителю! — приветствовал его Мещерский. — Что, нашел новую работу? У Вадьки еще хлеб отобьешь.
Павлов молча пожал ему руку и снова завертел диск.
— К себе в офис прорываюсь. То занято, а то вдруг нет никого. Вымерли, что ли, все, как мамонты?
— Опять тебя с дачи сорвали, бедняга, — посочувствовал князь. — Что-то неудачный у тебя отпуск, Витюша, получается. Рука-то не болит?
— Нет. Отпуск-отпуск! — Павлов явно злился. — Тетка пристала как слепой к тесту: конвоируй ее, видишь ли, как матрос с революционной «Авроры». Мне что, делать больше нечего, как их деньги сторожить? Тут дармоедов полон институт — действуйте, вам и карты в руки — ваша же зарплата, не моя. Так нет — заняты, видишь ли, все. Один я только свободный, значит, сели на меня и поехали. Вот где у меня все эти теткины поручения сидят! И так уже из-за них влип. Осточертело мне это!
— Быстро казну получили? — примирительно вставил Мещерский.
— К открытию успели. А из-за этого мне пацана в пять утра поднимать пришлось: завез его домой на Автозаводскую, соседку попросил приглядеть. Получили-то быстро, но пока пересчитывали, пока я тачку ловил, пока в пробках мучились. Из-за этой канители с электричкой я полностью пролетел, теперь там перерыв до трех. А в результате день псу под хвост.
— Да, печально все это. А ты вот что. Я тут поработаю до половины третьего, а потом ко мне махнем — отдохнем. А уж от Сережи Мещерского до твоей дачи, сам понимаешь — близко. Особенно если рессоры смазать.
— Ладно, все равно уж. Только сначала ко мне заедем, парня моего заберем. А то он не евши целый день, соседка, конечно, накормит, но… Значит, в полтретьего? Ну, я тогда, если не дозвонюсь, успею в офис смотаться. Мне там кое-что взять надо.
Павлов остался висеть на телефоне. Мещерский же отправился на второй этаж в тот кабинет, ключ от которого ему оставила Балашова.
Он отпер дверь, распахнул окно, чтобы прогнать духоту, И уселся за стол. Придвинул брошюры и пачку отксерокопированных авторефератов. Однако читать ничего не хотелось — самым пошлым образом клонило в сон. Он скосил глаза на увесистый фолиант на подоконнике: «Ископаемый человек. Сборник Академии наук СССР». Вот скучища-то! И зачем мне все это?
Справа в соседнем кабинете кто-то тоже открыл окно. Затем послышалось радио и смолкло — выключили. Мещерский придвинул к себе бумаги и…
За стеной вдруг что-то со звоном разбилось. Послышался чей-то болезненный возглас. Мещерский поморщился: что там еще у них? Череп, что ли, кого за палец хватил? Чей-то низкий голос в дальнем конце коридора громко спросил:
— Эй, тут есть кто-нибудь? Можно? Откройте, пожалуйста. Мне аптечка нужна!
«Кто-то ломится к Балашовой. Это у нее в кабинете аптечка. А где ж она сама-то?» Он дочитал страницу, а потом вышел в коридор. Никого. Видно, уже ушли. И тут услыхал, как кто-то медленно и тяжело поднимается по лестнице, соединяющей зал черепов с первым этажом. Оказалось, что Ольгин. Он словно не заметил Мещерского. Прошел мимо, потом вдруг остановился, обернулся.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, Александр Николаевич.
Ольгин двинулся дальше. Как-то совсем неуверенно, словно дорога была ему незнакома. Мещерского снова поразил его взгляд: глаза на загорелом лице Ольгина напоминали темные провалы — пустоту без блеска, без всякого выражения. Такие глаза бывают у коров, пережевывающих свою вечную жвачку. Ольгин добрался до своего кабинета — крайнего в левом конце коридора. Дверь за ним захлопнулась, ключ дважды повернулся в замке.
Мещерский возвратился к себе. Но тяга к научным исследованиям уже пропала у него совершенно. Вместо этого вспомнились недавние события, нелегкая служба толмачом по делу о торговцах героином. «А наверняка теперь все там начнется сначала, — подумал он. — Раков-то каменский, оказывается, к той фирме причастен. Теперь с его заграничными работодателями явно очные ставки потребуются. Снова, значит, мне туда мотаться придется. А странный тип он все же! Сам ничего этакого не употреблял, а творил невесть что и без допинга». Всплыли в памяти и строки из справочника по наркотическим веществам, который он прочел, чтобы не казаться профаном перед следователем, ведущей это запутанное дело. Особенно его интересовало влияние сильнодействующих средств на личность тех, кто их употребляет. «А вот, оказывается, и не только наркоманы перерождаются, — вяло размышлял Мещерский. — Крюгер ничего этакого не глотал, не нюхал, не кололся, а сделал то, что сделал. Но, однако, какие странные глаза у этого антрополога. Прямо мурашки по коже от них. Будь у него сужены зрачки, можно было бы предположить, что он… Но нет, зрачки расширены, причем так, словно он туда себе бочку атропина вкатил. Не глаз получается, а какая-то темень, тьма кромешная».
А тот, о ком он так лениво думал на досуге, очутившись в своем тесном кабинете с зашторенными от солнца зелеными портьерами, без сил упал на стул и застыл, уронив голову на скрещенные руки, слыша только шум крови в висках да бешеные удары своего сердца. Когда слабость и головокружение, терзавшие его с самого утра при каждом резком движении, несколько утихли, Ольгин осторожно пошевелился, дотянулся до стоявшей на подоконнике спортивной сумки и достал из бокового карманчика запаянный пузырек-ампулу и шприц в целлофане. Взглянул на наручные часы. Итак… Итак, с момента предыдущего сеанса прошло ровно шестнадцать часов. Пора. Время настало. Сегодня надо принять всего два миллиграмма, через шестнадцать часов еще столько же, а затем сделать перерыв в четыре дня и принять шесть миллиграмм. И тогда… Это последняя партия препарата. Осталось всего три ампулы. И если и она не принесет с собой никаких результатов, никаких впечатлений, в этом деле можно поставить точку. И все можно забыть. Или воспринять все это как несбыточный сон, мечту, как неудавшуюся глупую попытку доктора Фауста повернуть время вспять. А кто сказал, что это невозможно?
Он начал медленно разрывать обертку шприца. Итак, всего одна инъекция. Надо только собраться с силами и потерпеть. Это ведь нетрудно. Хамфри вон и тот постепенно выучился терпению. Бедный Хамфри, бедный… Шесть миллиграмм очень большая доза. Даже он к ней не привык. Может получиться нечто совсем неопределенное. Но мы обкатаем и эту дозу, мы понаблюдаем результаты, убедимся в них и только потом уже… В запасе почти неделя, времени хватит. А сейчас на очереди всего два миллиграмма. Это совсем не страшно, совсем…
Он начал было по привычке расстегивать брюки, но остановился. Нет, только не в бедро. Там и так все уже исколото. Сегодня необходимо сделать перерыв. Одна дырочка на сгибе локтя — это же совершенно незаметно. Никто ничего не заподозрит.
Иголка ужалила вену. И его левая рука, бережно уложенная им на стол, начала сразу же мелко дрожать. Вот. ВОТ ОНО. НАЧИНАЕТСЯ. Так быстро! Терпи, ну терпи же! Ну!!
.Шприц покатился и упал на пол. Ольгин наклонил голову, впился зубами себе в правую кисть, подавляя невольный крик боли. Терпи, кругом же полно народу, услышат! Это все сейчас быстро пройдет. Мгновение и…
Молния полыхнула в мозгу и пронизала его тело. Каждая клетка, каждый нерв словно вибрировали.
Ольгин судорожно ловил ртом воздух, и вдруг ЭТО ПРОИЗОШЛО. Он словно бы спрыгнул куда-то — с себя самого, что ли. Спрыгнул с заоблачной башни, с горной вершины, с грозовой тучи и все летел и летел вниз, кружась, словно лист невесомый, в густой душной Тьме без конца и края.
* * *
Мещерский услышал какой-то глухой странный звук — словно что-то тяжелое уронили на пол. Он поднял голову. Показалось, наверное: Или на улице что-нибудь сгружают. Прочел страницы две. Потом его снова отвлекли: из коридора донеслись пружинистые шаги — будто кто-то бежал сломя голову. «Вот как за деньгами тут торопятся, — машинально отметил он. — Давай, давай, господин неандерталец, не то опоздаешь». И опять погрузился в чтение.
Оторвался от работы он только в половине третьего: в кабинете зазвонил телефон. Оказалось, что Павлов. «Ну, ты что, старина, готов? Тогда спускайся вниз, я тут, у вахтерши». Мещерский с облегчением сложил все свои книги, помассировал затекшую поясницу: баста, просветились насчет Олдовайского ущелья и раскопок Луиса Лики. На прощание он решил заглянуть к Балашовой. Подергал дверь ее кабинета — оказалось, по-прежнему заперто. Он прошел по коридору. В институте стояла прежняя чинная тишина. «Все сгинули и побежали деньги тратить. И никакая наука тут не нужна стала», — думал Мещерский, устремляясь в музейные залы. Ему захотелось пройти по ним в последний раз. «Надо мне все-таки найти Нинель. А то неудобно как-то». Дверь, выходящая из зала черепов на лестницу, вдруг с грохотом распахнулась. На пороге появился тот самый незнакомый Мещерскому парень в очках и свитере. Он судорожно цеплялся за косяк худой рукой и силился что-то сказать, но не мог. Лицо его дергалось в нервном тике.
— Вы кто? Помогите… — прошептал он наконец. — Там у окна… посмотрите сами, что там. Я не могу, меня сейчас вырвет.
— Что там такое? — Мещерский замер.
— Посмотрите… Господи, да посмотрите же сами на это!!
Мещерский переступил порог.
Через пять минут он снизу от вахтерши позвонил Кате на работу.
— Это я. Слушай меня внимательно. Беги к Колосову. Прямо сейчас беги. Пусть немедленно едет в Колокольный… да, да, в институт. Тут в зале…
— Сережа, что случилось? — спросила удивленная Катя. — Что у тебя с голосом?
— Тут в зале, — повторил Мещерский. — Я видел только что сам, своими глазами, Катя, слышишь меня? ТАМ БАЛАШОВА. И там полно крови. Ее ударили по голове.
Глава 37
ПРОИСШЕСТВИЕ, КОТОРОГО, КАЗАЛОСЬ, НИКТО НЕ ОЖИДАЛ
Все получилось, как в фильмах Вуди Аллена. Катя сообщила Колосову об убийстве Балашовой. Но как!
— Он на обед отошел. Ему что-нибудь передать? — ответили на ее настойчивые расспросы в розыске.
— Н-нет, благод-дарю вас.
В главковском буфете в этот час было уже мало народу. Катя увидела Никиту возле «общественного» самовара: видимо, снова барахлила буфетная кофеварка и в продаже был только растворимый кофе, который каждый самостоятельно заваривал себе в чашечке кипятком. На столе начальника отдела убийств ждал поднос с едой: Никита приступал к обильной трапезе.
Катя выпалила свою новость. Журчал самоварный кипяток. В чашке вспухала коричневая пенка.
— Кто… тебе звонил? — спросил Колосов.
— Сережа Мещерский.
— Кто такой Сережа Мещерский?
— Мой знакомый. Никита, закрой кран, на пол уже льется!
Он повиновался, как автомат. Пошел было прочь с чашкой в руке. Вернулся. Сел. Катя смотрела на него украдкой. И вдруг в этот самый миг, когда он был сражен этим ударом, унижен, раздавлен неудачей, когда лицо его утратило прежнюю самоуверенность и спокойное сознание своей силы и словно помолодело, поглупело, ей пришла в голову совершенно вроде бы неуместная мысль: «А он действительно ничего. Как на него наши тетки смотрят, когда он идет по коридору. Надо бы…» Она тут же оборвала себя: «Ты просто испорченная. Прямо извращенка какая-то. Разве об этом сейчас надо думать?!» Но внутри снова кто-то хихикнул: «А когда же прикажешь об этом думать? Это жизнь. Коловращение». «Патология это, вот что», — тут же решила Катя и опустилась на стул напротив Никиты. Он смотрел на пластмассовую солонку.
— У тебя что-то много знакомых, Катерина Сергеевна. Слишком.
— Мещерский — друг детства. Он мне как брат. И ты не вздумай его там сейчас терзать. Он ни при чем, наоборот, он нам помочь хотел.
— Чем? — Колосов поднялся медленно и тяжело, как Атлант, взваливающий на себя непосильную ношу. — Вот и продолжение истории. Дождались. Словом, если уж делать, то делать плохо. Так — нет?
— Не знаю. Ты о чем это?
— Так, ни о чем.
— Можно мне с тобой?
— Нет.
— Но мне нужно, я хочу посмотреть на место происшествия!
— Ешь вот лучше. Ты же не обедала.
— Что? Есть? Сейчас?
Он осушил залпом чашку кофе, словно стакан водки! хлопнул. Звякнул чашкой о блюдце.
— Ешь. Сосиски стынут, — и двинулся прочь.
Катя осталась одна за его столом. Взяла вилку, поковыряла салат, разломила сосиску. Помидоры дали сок, и в них не хватало соли. «Бедный Сережка, как он там сейчас?» Картофельное пюре оказалось водянистым на вкус. А вот творожная ватрушка удалась на славу.
В Музее антропологии уже работала оперативная группа из окружной прокуратуры, УВД округа и сотрудников отдела убийств МУРа. Последних Колосов знал преотлично. Они его тоже.
Балашова находилась в том самом зале, где Никита видел те самые разбитые черепа. Лежала навзничь в метре от окна. Бежевое платье ее задралось, обнажая сухие; жилистые ноги в багровых прожилках вен. Правый рукав был вырван и валялся у батареи.
— Ей наносили удары вот этой штукой, — сообщил Колосову Михаил Стрельников — коллега-муровец и давний знакомый. — Найден на полу возле тела. Это местный экспонат. Взяли, видимо, вон с той витрины, что у входа.
— Это рубило, — Никита с ненавистью рассматривал окровавленный, уже упакованный в целлофан камень. — Но другой формы. Не мустьерский.
— Какой-какой?
— Не тот, что были использованы им прежде, в; наших случаях. Те были пирамидальные, с заостренным концом. Понимаешь? А этот округлый. На этот раз он обошелся подручным средством. Сюда обезьян не привозили? — неожиданно для самого себя спросил он.
— Обезьян? Каких это? Откуда? Из зоопарка, что ли? — Стрельников слегка наклонился, словно дивясь: а ты трезвый вообще-то, братец?
Никита кивнул: мол, погоди, не записывай меня в шизики, и вышел в коридор, где под охраной нескольких до зубов вооруженных сотрудников группы захвата окружного УВД, поднятых по тревоге, ожидали перепуганные сотрудники института. Никита отыскал глазами тех, кто ему был нужен. Итак, парад-алле: Званцев, Суворов, Павлов, рядом с ним какой-то невысокий парень с надменным лицом и щегольскими усиками, наверняка Катин друг детства, вот Родзевич, вот Пухов и… вместе со следователем прокуратуры в конце коридора появился Ольгин — бледный, с прилипшими ко лбу темными волосами, с пятнами пота на груди и под мышками, ярко выделяющимися на рубашке цвета хаки.
Вопрос насчет обезьян Колосов шепотом задал Пухо-ву и, получив отрицательный ответ: «Не привозили, что вы, зачем?», облегченно вздохнул и вернулся на место происшествия.
— Самое удивительное, что деньги целы, — сказал Стрельников. — У них же день зарплаты сегодня, поэтому тут так много народу. Когда нам сообщили о случившемся, мы думали — налет, разбойное нападение с убийством. Но оказалось, все на месте. Часть денег уже раздана — мы по ведомостям проверили, часть в сейфе целехонька. Денег почему-то не тронули. А ведь именно погибшая была тут вторым после бухгалтера материально ответственным лицом, у нее и дубликаты всех ключей хранились, в том числе и от сейфа.
— Ему деньги не нужны, он бессребреник. — Никита опустился на колени рядом с телом Балашовой.
Ей размозжили череп. Седые волосы растрепавшейся прически стали красными. Тут и там белели осколки костей.
Осмотр трупа проходил под руководством судмедэксперта. Колосов совещался с ним по каждой обнаруженной мелочи. Особое внимание просил обратить на возможное удаление у потерпевшей мозгового вещества.
— Нет, сейчас ничего пока по этому поводу сказать не могу, — хмурился эксперт. — Вскрытие покажет.
— Удар ей нанесли сзади?
— Видимо, так. Она стояла у окна. Кто-то подошел и ударил ее тем камнем или рубилом, как вы говорите. Странный предмет. Странное место. И странное убийство, — эксперт был мрачен. — Ведь он перевернул ее и нанес удары в лобный отдел, затем бил по лицу. Видите, куда кровь брызнула?
— А на него при этом кровь должна была попасть?
— Несомненно. Судите сами — сила удара, затем он поворачивал тело, разорвал платье. Натекло на пол, брызнуло на подоконник, на стену. На убийце тоже должны были остаться видимые следы.
Колосов встретился взглядом со Стрельниковым, едва заметно кивнув на запертые двери зала, за которыми ожидали сотрудники института.
— Пойдем-ка поговорим, — шепнул муровец. — По этому как раз кое-что есть.
Они уединились в соседнем пустом зале, сев на стоявшие напротив друг друга бархатные банкетки.
— На одном из местных, кажется, есть кровь. — многозначительно заметил Стрельников. — Мне кое-что сразу в глаза бросилось, как только мы сюда прибыли. И я автолабораторию с Петровки попросил вызвать. Он там в машине. Сейчас будет готов экспресс-анализ.
Он вытащил из кармана куртки рацию и настроил канал:
— Седьмой ответьте. Что, готово? Есть? А группа? Совпадает с потерпевшей? А у него? Тоже… Ну ладно… Пусть пока там у вас побудет, я здесь закончу и приду.
— На ком обнаружена кровь? — спросил Никита, чувствуя, как во рту у него пересохло.
— На некоем Константине Юзбашеве. Это их бывший сотрудник, уволен в мае по…
— На ком?! — Колосов с грохотом отшвырнул банкетку. — Как он тут оказался?!
— Как и все, явился за деньгами. Говорит, при увольнении его не полностью рассчитали.
— Он же под стражей содержится!
— Под стражей? У кого?
Никита метался по залу в поисках телефона.
— Кровь обнаружена на его брюках. Правда, в очень небольшом количестве. Группа совпадает с группой крови Балашовой — второй. Правда, у него самого тоже вторая группа. — Стрельников косился на своего экстравагантного коллегу, который изъяснялся какими-то ребусами и вел себя очень непоследовательно, как-то все суетился. — Он что, действительно был арестован?
— Да, да, я с ним неделю назад в камере в Спасском ОВД общался. Сам его туда определял. Он кражу совершил. Черт, где же телефон?
— Тут нет, не ищи. Наверное, где-нибудь в кабинетах, пошли. Так он сбежал, что ли?
Колосов ринулся в коридор, дернулся в дверь первого же кабинета, Оказалось, открыто. Схватил со стола телефон и набрал код и номер Сттасска. Дежурный соединил его с начальником ОВД Соловьевым.
— Где у тебя Юзбашев? — загремел Колосов в трубку.
— Никита Михайлович, тут такое дело… Я хотел тебе звонить по нему, докладывать, жаловаться…
— Где Юзбашев?!
— Выпущен. Выпущен из-под стражи под подписку о невыезде.
— Кем?!
— Судьей нашей. Под залог по его же ходатайству.
— Кто внес залог?
— Гражданка Иванова. Десять миллионов, копеечка в копеечку.
Никита отнял от уха трубку, подержал на весу. Страшные ругательства вот-вот готовы были сорваться с его уст.
— Когда его выпустили? — прошипел он.
— Во вторник, позавчера то есть. Никита Михайлович, ты погоди, Никита… такое дело… Судья молодая, но своевольная! Она и прежде такие нам фортели выбрасывала. Возьмет и выпустит под залог — а он поминай как звали. Иванова эта, Зоя-то с базы была у нее на приеме. Я как узнал, что Юзбашева выпускают, у прокурора прямо в ногах валялся. А тот только руками разводит: судья процессуально самостоятельная, мне не подчиняется, а власть имеет. Юзбашева, видите ли, по ее мнению, не надо держать под стражей, потому что он действительно раскаялся, помог следствию и не представляет более общественной опасности.
— Тут убийство новое, понял — нет?! — Никита едва не стонал от такого вот вредительства — ну точно ведь, больше никак это не назовешь. — Ты этой своей судье передай: я ее… Здесь убийство, ясно! И ОН был тут.
— Я немедленно извещу покурора, — испуганно согласился Соловьев. — Напишем жалобу в областной суд. Пора кончать это безобразие. А Юзбашев задержан?
— Да. Только не нами. Тут Москва подключилась. А судье передай: гнать ее надо. Гнать!
— Ну! — Стрельников с любопытством заглядывал ему через плечо. — Узнал?
Никита сообщил. Московский опер аж побелел от злости, но комментировать ситуацию не стал.
— Значит, на нем мало крови? — уточнил Никита, когда страсти несколько поостыли.
— Три небольших пятна на брюках.
— А на других? Меня вот эти люди особенно интересуют, запиши себе фамилии.
— Нет, на них ничего видимого нет.
— Точно?
— Абсолютно. У нас распылитель работал, если б было что, сразу дало бы химическую реакцию.
— Но ведь кровь должна быть на убийце. Эксперт уверен.
— Выходит, это Юзбашев и есть. Вторая его группа вот только… может все осложнить. Он что, псих?
— Они тут все психи.
— Ладно, — Стрельников пошел к двери. — Ты тут, смотрю, самый осведомленный человек. Значит, будем теперь вместе работать. Я сейчас своих ребят предупрежу. А ты с кем из этой «семерки» желаешь повстречаться?
Никита задумался.
— С племянником Балашовой — Павловым. А потом… Кто ее первым обнаружил?
— Некий Суворов Евгений и… — Стрельников сверился с блокнотом, — и Мещерский Сергей. Этот не сотрудник института, а вот зачем он тут околачивался, надо выяснить.
— Выясню. А племянник зачем сюда снова пожаловал? Он ведь тоже не сотрудник.
— Это я в первую очередь узнал. Он сам сказал, и все свидетели подтвердили: он по просьбе потерпевшей проводил ее с деньгами из банка. Ну что-то вроде охранника, по-родственному. Помог, в общем.
Никита скривил губы. Он чувствовал, как в сердце шевелится знакомая злость: «А чтоб вас всех тут разорвало! Альтруисты!»
Из областного главка подъехали сотрудники отдела убийств. Появился Коваленко. И работа закипела. Допрашивались все, кто находился в этот четверг в здании института, а их оказалось человек сорок: в основном пенсионеры. Многие искренне скорбели, жалея Балашову.
Читать бесплатно другие книги:
