Венчание со страхом Степанова Татьяна

Глава 28

МАМЕНЬКИН СЫНОК И…

Солнце сияло высоко над горизонтом. Узенькая речка петляла меж холмистых берегов, заросших ивами и боярышником. Вода в речке блестела, словно смазанная маслом сковородка. Никита Колосов сидел в траве на обочине дороги и смотрел на воду.

Он остановился, не доехав до базы полкилометра. Остановился, чтобы взять у самого себя тайм-аут.

Сведения, сообщенные Юзбашевым, странным образом расчленили его восприятие всей этой истории. Помимо страха, несколько утихнувшего под жаркими лучами солнца, Никита испытывал теперь смутное облегчение: работа по делу Калязиной и других входила вроде бы снова в привычную колею — геронтофилия, маниакальные влечения — следовательно, ищем человека-невидимку. Однако его также терзала досада и горькое разочарование, потому что все, над чем он так отчаянно ломал голову все последние дни, объяснялось этологом до обидного просто: да, открытая клетка, да, дрессированная обезьяна, да, грязь под кустом сирени. Это же элементарно, Ватсон! А остальное — курам на смех. Но от таких-то объяснений Никите и хотелось выть.

Сказка со злым концом, которую он столь самозабвенно втайне от других лелеял в своем сердце, оборачивалась вполне земной историей — тоже, впрочем, загадочной и жуткой, но… это была уже не сказка.

«Ну допустим, Юзбашев лжет насчет обезьяны, клетка не была заперта, — в сотый раз начинал он про себя. — И тогда…»

Но тут червь здравого смысла, воспрянувший в его душе, начинал точить сомнение: «А для чего ему лгать? Его же самого в убийстве подозревают. Он же не идиот, чтобы вот так с ходу отмести спасительную версию. Нет, нет, та клетка была на замке. Теперь это ясно или… не ясно?»

Никита никак не мог себе признаться в том, что подсознательно ему очень хотелось, чтобы все эти убийства совершил не человек, как ему и померещилось на какое-то мгновение. Он никогда бы не признался и в том, что втайне жаждал этого жестокого чуда. Почему? Он не знал этого. Может, тогда бы стало интереснее работать, распутывая всю эту головоломку? Ведь каждый сыщик украдкой мечтает оказаться на месте героев «Собаки Баскервилей». А может, он просто устал от всей этой суеты — звонков, поездок, «камерных» бесед, допросов, споров, а обезьяна стала бы в таком случае хоть и парадоксальным, но идеальным подозреваемым: минимум процессуальной возни, и раскрытое дело можно было бы списывать в архив.

Теперь же все только еще больше запутывалось. На горизонте маячил псих с каким-то «комплексом матери» — лаборант Евгений, на которого прежде Никита вообще не обращал никакого внимания. Он с усилием вспоминал их короткие встречи, стремясь найти в лаборанте хоть крупицу той ненормальности, что облегчила бы моделирование его образа как подозреваемого. Но тщетно! Евгений Суворов так и оставался обыкновенным юнцом — невзрачным очкариком с рыбьей кровью, которая ну просто не способна кипеть от плотских страстей.

«Много ты понимаешь: способна — не способна, — злился на себя Никита. — Не ушами надо было хлопать, с зоосадом забавляться, а…» Но что надо было "а", он так и не мог четко сформулировать…

Наконец он поднялся, отряхнул от травинок брюки и сел за руль. Он был рад, что встретится с лаборантом в отсутствие Ольгина. Он предпочел бы, чтобы эта беседа вообще прошла где-нибудь вне базы. Но так как это полностью отпадало, отсутствие энергичного начальника лаборатории, несомненно имевшего на Суворова влияние, его вполне устраивало.

Искать лаборанта не пришлось — он сам открыл ворота.

— Поздравляю вас, — очки его блеснули. — Так быстро найти нашу пропажу! Вчера змей доставили. Все целы. Венедикт Васильевич в серпентарии. Проводить вас?

— А я, собственно, не к нему. Вернее, загляну, но попозже, — Никита запер машину. — Я к вам, Женя.

— Ко мне?

— Мы могли бы побеседовать? Вы не заняты?

— Нет. А о чем?

— Разве у нас не найдется темы? — улыбнулся Колосов. — Не верю.

Они подошли к кустам сирени («Те самые наверняка», — подумал Никита) и присели на лавочку.

— Так вы со следующего семестра на кафедре преподавать намерены? Значит, уходите отсюда?

— Нуда, если место будет… Еще точно не известно, — лаборант покраснел.

Цвет лица его менялся мгновенно, как это и бывает у тонкокожих анемичных блондинов. В облике его Колосов не заметил ничего «этакого», вот только… запашок. От Суворова несло чем-то кислым, словно карманы его белого халата были набиты квашеной капустой.

— Не устаете вы сюда каждый день из Москвы мотаться?

— Да нет. Я рано встаю.

— Я тоже рано. У меня трамвайное депо под окнами. Я у Птичьего рынка живу, — соврал Никита.

— А я в Коломенском.

— Ну, это по дороге. Один живете? Или — мама, папа?

— Сестра. — Суворов снял очки и протер их полой. Без них глаза его были совершенно невыразительны.

— А я сирота. Таким, как мы, Женя, жениться надо. Мне вот все, кого ни спросишь, твердят про это.

— Это сложно.

— Почему сложно? Найти хорошую женщину, предложить, так сказать, руку и сердце, — Колосов томно вздохнул. — Не все на работе-то мыкаться? Иной раз думаешь: а гори оно все синим пламенем! У вас тут вот тоже скучища смертная, — он зевнул. — Лес, обезьяны. Разве это место для молодого здорового парня? С женщинами тут у вас не особо… Туговато, а?

Лаборант опустил голову.

— Я тут по «ящику» видел, Мисс Мира выбирали, — разглагольствовал Никита. — Ну, есть на что поглядеть. Телки прямо загляденье. Как эта… Венера, что ли?

— Женщина полностью не раскроется, пока не родит.

— Что?

— Пока не станет матерью, не произведет на свет ребенка, — лаборант придвинулся ближе, и Колосов снова уловил этот кислый запах — теперь словно уксусом потянуло из бутылки. — Вы заметили, какие они сейчас?

— Кто?

— Женщины. Все сплошь — феминистки! Мужеподобные, жилистые, энергичные. А как они смотрят? Как разговаривают!

— Как?

— Феминистски — вот как! Как солдаты — отрывисто, насмешливо.

— Ну, Евгений, вы в армии не служили. Солдаты, братец вы мой, разве так…

— Так, так, — лаборант закивал, и глаза его тускло блеснули. — Не спорьте. Я знаю. Знаю. И потом — они совсем не хотят рожать! Представляете? Совсем. Никто, ни одна из этих длинных, тощих мужланок. Они думают — это все так, неважно. Они не желают исполнять свой прямой долг. Предназначение свое.

— Ну, не все же.

— Все. Я знаю. Все они. Дай им волю — так все. Это же труд, боль. Так и называется: родовые муки. — Он провел по губам кончиком языка, словно смакуя слова. — Муки, понимаете? У нас в институте обезьяна рожала — я присутствовал. Это такое зрелище! Катарсис! Полное очищение через страдание, боль. А потом — покой, абсолютный, тишайший. Блистательная нирвана. Представляете?

Колосов кивнул. Он внимательно наблюдал за лаборантом.

— Это какая обезьяна? Флора? — спросил он после паузы.

— Нет, нет. Флора — чудовище, она аномальна. Это совсем не то. Знаете, роды у антропоидов проходят почти так же, как у нас… у них.

— У кого?

— У женщин! И ребенок так же появляется.

— Зверенок.

— Ну да. И воды так же отходят и послед… Нам вот говорят о «свете в конце тоннеля», слышали, наверное?

Никита снова кивнул.

— И ассоциируют всегда со смертью. Но это не так. Я знаю. — Суворов крепко стиснул спинку лавочки. — Это же так ясно: тут совершенно иная ассоциация должна быть.

— Какая же, если не секрет?

— Наше рождение! Вот какая. Таким образом мы его вспоминаем: тоннель, понимаете? Длинный, душный, и мы делаем усилие, чтобы выбраться из него. А вокруг — тьма, кромешная, древняя. Мы стремимся вырваться из нее, мы очень этого хотим, очень… А потом… наша мать раздвигает ноги вот так, — он вдруг выбросил вперед руку, точно в фашистском приветствии, растопырив пальцы. — И — свет! Свет, бьющий нам прямо в глаза. Мы делаем вдох, и свет становится частью нас самих. Мы приходим в мир.

На бледном лице Суворова выступили капельки пота. Он смотрел мимо Никиты, словно не видя его, и говорил, говорил:

— Рождение — это таинство, мать — это тайна. Великая тайна природы. И чем чаще происходит это таинство: зачатие, созревание, рождение, тем… прекраснее и царственнее женщина. У Клеопатры знаете сколько было детей? Четырнадцать. У Гекубы — более тридцати. У моей прабабки было тринадцать человек детей! Вот это были женщины! Да что тринадцать. Пусть одно рождение, один ребенок, но это сразу преображает, украшает ее, делает таинственным недосягаемым существом, к которому хочется прикоснуться, которое хочется понять. — Он умолк и часто дышал, словно пробежал марафон.

— Вы правы, — согласился Никита. — Совершенно. Во всем. Они действительно должны рожать и не все этого хотят. Вот у Зои Петровны ведь нет детей?

— Нет! И она даже слышать об этом не хочет, сколько я ей ни говорил.

— А у Калязиной осталась дочь, кажется?

— Да, да! У Серафимы Петровны был ребенок. Она прошла через это, она рожала. Я часто спрашивал ее об этом.

— О чем?

— Ну, что она ощущала, что чувствовала, когда была беременной, когда носила новую жизнь. Мне так хотелось знать!

— А испытать вам этого не хотелось? — серьезно спросил Никита.

— Это невозможно… Вернее, возможно, но противоестественно. Гадко. Я… я не хочу об этом говорить, не надо. — Лаборант отвернулся. Пальцы его беспокойно ощупывали халат, сжимались, разжимались. — Нет-нет, надо родиться женщиной-матерью. Никакие операции тут не помогут. Дар материнства нельзя воровать у природы.

— Я согласен с вами, Женя, — поддакнул Колосов. — И что же, Калягина рассказывала вам о своих ощущениях?

— Поначалу да, потом… Баба Сима не понимала, как это важно для меня — знать.

— Значит, она с вами не делилась?

— Н-нет.

— А вам этого очень хотелось. Вы настаивали.

— Я не умею настаивать.

— Ну, это же так просто. Мужик должен иногда гаркнуть, стукнуть кулаком по столу.

— Нет, не думаю. Это грубо.

— Женя, а вот скажите мне, пожалуйста… я уже спрашивал, да что-то подзабыл… В тот день, когда умерла Ка-лязина, вы вроде бы с какой-то аппаратурой работали?

— Я каждый день с ней работаю.

— Очень сложно?

— Ну, взглянуть на табло, записать показания.

— А, ну и дурак справится. Вернее, хочу сказать — легко. А с кем вы это делали?

— Один.

— Часиков этак в половине девятого начали, сидели один, да?

— Я же говорил вам, — лаборант не мигая смотрел на Колосова. — С утра я был в аппаратной, потом пришел участковый, сообщил про Калязину, и я…

— Ну понятно — не до работы стало. Ладно, Евгений, спасибо. — Никита поднялся.

— А о чем вы хотели со мной говорить?

— Ах да. Вы хорошо знали Юзбашева Константина?

— Плохо. Я мало с ним общался. Я его не переношу. Он нехороший человек. Видите: змей спер.

— Ну редиска, — согласился Колосов. — А почему он нехороший, Женя?

— Он… — лаборант густо покраснел. — Он меня… ну, третировал, что ли. Ну, не знаю, как сказать. При нем мне всегда хотелось отсюда уехать.

Колосов кивнул: ясно, мол, и сообщил:

— Ольгин ваш к вечеру вернется, ждите. За начальника Олег сейчас? Где его повидать можно?

— Он у себя.

— Не провожайте меня, найду дорогу. — Никита уверенно направился в сторону обезьянника. — Всего хорошего, Женя.

Он шел неторопливо, подставляя лицо солнцу, прислушиваясь к окружавшей его тишине. Стояло полное безветрие — лист не колыхался. На клумбе уютно жужжали пчелы. Пахло медом и еще чем-то терпким, что источают вянущие от зноя настурции и ноготки.

О Званцева он буквально споткнулся. Тот сидел на корточках посреди дорожки и, отчаянно чертыхаясь, подбирал разлетевшиеся по гравию листки блокнота. Колосову он обрадовался:

— Салют господину Мегрэ! Как вы со змеями-то отлично, а? Родзевич в полном восторге: вернулись его сокровища. А Костьку за это посадят?

— Угу. — Никита нагнулся и начал помогать ему собирать листки.

— Блокнот идиотский, делают же такую дрянь! — Званцев прыгал на корточках точно гигантская розовая лягушка. — Спасибо. Жалко мне его, дурака, Никита Михайлович. Не пойму: зачем он все это?

— Ему за ваших ложноногих деньги хорошие предложили.

— Деньги? Господи, да он никогда ими прежде не интересовался. Я ж говорил — бессребреник.

— Был. А теперь все серебром интересуются. Жизнь, паскуда, заставляет. — Никита поднял последний листок. — Короче, с кражей мы покончили, теперь самое главное осталось.

— Серафима Павловна? — Званцев выпрямился, вытер лоб и виновато улыбнулся: рад бы помочь, да чем?

— Я с вашим лаборантом сейчас беседовал, — сообщил Никита. — Любопытный молодой человек.

— Женя-то?

— Пылкость чувств пугающая прямо.

— Это он вам про беременных заливал? — ухмыльнулся Званцев.

— Именно. И вопрос его этот как-то уж слишком интересует.

Званцев молча складывал листок в стопку.

— Олег, он что, действительно на биофаке преподавать будет?

Званцев фыркнул, как кот.

— Воображает, что да. Вы не обращайте внимания на его болтовню.

— Он что, того? — Никита постучал пальцем по виску.

— Нет, что вы.

— Не псих, нет?

— А он вам психом показался?

— Ну, в смирительную ему рановато, но… занятный мальчик. По-моему, с явными отклонениями.

— Отклонения еще не болезнь.

— А что это тогда?

— Для того чтобы ответить вам, Никита Михайлович, что есть отклонения, надо сначала дать определение нормы, а это… — Званцев махнул рукой. — Норма поведения, норма психики — все это зыбко, спорно. Что нормально, что аномально в нас с вами? Все относительно, смотря с какой колокольни смотреть.

— Но он так фанатически интересуется вопросом материнства… Он же мужик, как же он…

— Считайте, что в нем погибает гениальный гинеколог. Подавленное призвание.

— И все?

— И все, — Званцев улыбнулся. — Вы вот футбол уважаете?

— Обожаю.

— Начни мы с вами обсуждать матч на первенство мира, вы бы выказали не меньше пыла и страсти.

— Но это мужской предмет для обсуждения.

— Ерунда. Некоторые готовы драться из-за тюбика губной помады, если они их коллекционируют. Парикмахер заговорит вас до смерти, обсуждая такой женский предмет, как бигуди. Модельер дамского белья с пеной у рта будет доказывать вам преимущества своих моделей бюстгальтеров. У каждого свой пунктик. Пол тут ни при чем.

— А почему вы Суворову на базе ночевать не разрешаете? — спросил Колосов.

Званцев помолчал, потом ответил:

— Он молодой, для таких — сто верст не крюк.

— Эх, Олег, сами вы себе противоречите.

— Ничего подобного. Впрочем, я и не возражал, это Ольгин так распорядился.

— Он что, к Калязиной приставал?

— Нельзя сказать, чтобы Суворов ей проходу не давал, но… в общем, лез со всяким непотребством: что, да почему, да что вы чувствовали? Баба Сима человек была старой закалки, ей и слушать-то такое было невтерпеж, тем более от парня молодого. Ну, Шура и решил ее оградить, насколько это было возможно.

— А почему вы Суворова не уволили?

— Господи, да кому он мешает-то? — Званцев всплеснул руками. — К нам он не пристает, работает старательно. А что треплется — так пускай его. А на его оклад все равно никого не сыщешь. Он вполне безвредный, тем более сейчас и жаловаться на него некому стало. Да… эх, баба Сима… Скоро ли вы…

Он хотел спросить, скоро ли найдут убийцу, но ему помешали. Со стороны клеток донесся резкий визг, затем уханье.

— Черт, Флора снова руки распускает, — Званцев двинулся к клеткам. Колосов последовал за ним.

Когда они подошли ближе, из дальнего конца обезьянника стал слышен и другой звук: глухое мерное постукивание.

Шимпанзе Флора и Чарли сидели в смежных клетках, разгороженных сетчатыми «ширмами». Сейчас сетка была немного сдвинута, так что между нею и стеной оставалось свободным узкое пространство. Обезьяны сидели у самой перегородки. Самка Флора просунула в щель длинную волосатую руку и пыталась схватить Чарли. Тот увертывался, ухая, когда же ей удавалось ухватить его, разражался притворно негодующим визгом. Званцев задвинул сетку на место.

— А почему вы не держите их вместе? — спросил Никита и прислушался: снова донеслись те звуки — словно кто-то забивал молотком клинья.

— Флоре общество противопоказано.

— Почему?

— По причине странностей характера.

— Странностей? Каких?

— В Берлинском зоопарке она содержалась в вольере в стаде с другими шимпанзе. Все было хорошо, но вдруг она повела себя несколько необычно: отняла и убила у своих соплеменников двух детенышей. И съела их.

Никита покосился на обезьяну. Та, тихо пыхтя, искала что-то у себя в шерсти.

— Значит, они все-таки убивают? — спросил он, и голос его дрогнул.

Званцев вздохнул.

— Если встречаются два стада шимпанзе, между ними вспыхивает весьма кровопролитная война. Почти как у нас. Но внутри стада-семьи убийство сородичей, тем более детенышей — вещь из ряда вон выходящая. У Флоры ярко выраженная аномалия поведения. Она убивает слабых, и не только из побуждения каннибализма, но ради самого акта убийства. Поэтому мы держим ее отдельно.

— Держите и изучаете. А как… — Никита сглотнул. — % Каким образом они убивают?

— По-разному. Известная натуралистка Джейн Гудолл описывала различные способы охоты шимпанзе на обезьян других пород. Они могут оторвать у жертвы конечности, выпотрошить, размозжить череп, наконец.

— Олег… а на людей… на людей они нападают?

— В Руанде, кажется, были зафиксированы два случая нападения на детей. Но оба раза спровоцированные. В принципе, если их не трогать, они мало нами интересуются.

— Ничего себе мало, ишь как смотрит! — Никита кивнул на Чарли, прильнувшего к прутьям. Он перевел взгляд на Флору.

Тут снова донесся стук.

— Выходит, мозги и они любят, — пробормотал Никита.

— Лакомятся иногда. А кто еще? Вы сказали «и они»?

— А, ерунда. А кто это у вас там долбит?

— Это один из наших экспериментов по программе «Рубеж человека». Ольгин говорил вам, кажется. Хотите взглянуть?

Званцев гостеприимно повел его вдоль клеток.

— Исследуется возможность современного антропоида перейти от случайно найденного орудия к изготовлению с его помощью уже другого посредника — примитивного орудия труда, — пояснил он. — Это наша давняя тема. Они… Никита Михайлович, что с вами? С сердцем плохо, да?

Никита, белый как полотно, остановившимся взглядом смотрел сквозь прутья клетки, где Хамфри, тот самый великан Хамфри сидел на бетонном полу и долбил камнем по струганому деревянному диску. И камень, зажатый в его мускулистой лапе, был как две капли воды похож на те, что некогда изымались с мест убийств в Брянцеве и Новоспасском!

— Нет, все нормально… Что это? — прошептал Никита. — Что он делает? Что это за камень?

Званцев испуганно заглядывал ему в лицо.

— Спазм, сейчас пройдет… А это… это специальное рубило, так называемый мустьерский камень. Мы используем его в этой серии опытов. Вам лучше?

Никита кивнул, стиснув зубы.

— Хамфри дают дубовый диск, неподатливый для его рук и зубов. Для предполагаемой обработки предлагается и камень. Мы показываем ему, как им надо оперировать. Камень в форме шельского рубила специально изготовляется в лаборатории нашего института — это обычные экспериментальные образцы.

— И что получается? Что делает… обезьяна?

— Да ничего, как видите. По диску долбит хаотично и беспорядочно, ни одного целенаправленного движения не зафиксировано, а мы уж, слава богу, полгода так экспериментируем.

— С апреля? С апреля, да?!

— Да, с апреля. А что с вами, Никита Михайлович? Давайте я вам валокординчику у себя накапаю, а?

— К черту! Простите. Этот камень… рубило… где вы его берете?

Званцев улыбнулся, но в глазах его светилась тревога.

— В нашем институте есть лаборатория, специализирующаяся по первобытной технике. Пухов Борис Ильич, наш главный консультант, великий знаток орудий, используемых ископаемыми предками человека. Нет, вы как хотите, а валокордин я вам сейчас принесу! — Званцев махнул рукой и умчался к себе в избушку.

Колосов и обезьяна остались наедине, разгороженные стальными прутьями. Хамфри отшвырнул камень. Он не спускал с человека глаз, и во взгляде его начальнику отдела убийств почудилась насмешка.

Глава 29

ГОДОВЩИНА

Единственное, что оставалось Кате после всех ее трудов, — это ожидание. Терпеливое ожидание у моря погоды. Дни летели за днями. Было, как всегда, много работы: в области шла операция «Контингент» — искали находящихся в бегах и федеральном розыске убийц, насильников, грабителей и воров. Каждое удачное задержание контингента становилось информацией для печати.

Однажды вечером домой к Кате, заехал Мещерский. Пока она крутилась на кухне, готовя ужин, Кравченко вслух читал приятелю ее статью в «Вестнике Подмосковья» о торговцах героином. Окончив, он весьма невежливо зевнул:

— Я вас прочел и огорчился. Зачем я грамоте учился? Охо-хо, как же мне все это обрыдло: эта наркота, эта грязь, бомжи, мафия наша полуграмотная. Когда ж этому конец-то будет? '

— Мы не в Европе, Вадя, — заметил Мещерский, отобрал газету, бережно сложил ее и спрятал в карман. — Азия есть Азия.

— Сидит этакая харя на нарах, кочевряжится, изображая «крестного папаню» — Креста там, Пуделя или Кирпича очередного. А ей так и хочется сказать: харя ты харя, куда ты, харя, лезешь? Посмотри на себя, морда коса, тебе б на вечные времена в магаданском пересыльном в дырочку свиристеть, а ты… Эх, да что там! — Кравченко махнул рукой. — Mort du vinaigre![2] Чтоб вас! И ты, Катька, тратишь свои лучшие годы на описание всей этой сволочи рваной.

— Борьбы с ней, — вставила Катя.

— Все едино. Скучно мне, дорогие мои, ох, как мне скучно все это читать, все это смотреть. Хоть бы случилось что-нибудь этакое.

— Вот случилось, а ты им не желаешь заниматься, — улыбнулся Мещерский.

Кравченко скривился и полез в холодильник за пивом.

— В музее на этой неделе ничего особенного не произошло, — рассказывал князь за ужином. — Тишь да гладь. Балашова в Академию на заседание ездила, Ольгин как отбыл на базу, так и носа не кажет. А вчера Балашова пригласила меня на годовщину смерти мужа — три года у нее в пятницу исполняется. И не только меня…

— А кого еще? — Катя любопытно округлила глаза.

— Тебя. Она считает, что ты… хм, моя девушка.

Кравченко ухмыльнулся и чокнулся с Мещерским пивной жестянкой.

— Ты пойдешь? Катя задумалась.

— Мы с тобой не знаем там никого толком, но, с другой стороны… Там наверняка появится кто-нибудь из институтских. Можно понаблюдать их в домашней обстановке. А куда идти-то?

— Сначала на Новодевичье, в три все собираются там, пропуска заказаны, а потом к Балашовой домой. Павлов с дачи заявится. Вчера со станции мне звонил, справлялся, пойдем ли мы.