Венчание со страхом Степанова Татьяна
— А, — Катя решилась. — Аида. Я, конечно, не любитель по кладбищам путешествовать, но раз надо…
— Ты с Колосовым говорила, нет? — поинтересовался Сергей.
— Я его поймать никак не могу целую неделю, он постоянно в районе. В Спасском скорее всего. И что там, интересно, происходит?
— А про байкеров своих Сергееву доложила? — встрял Кравченко.
— Яволь, герр начальник. Удивительно, но из всего моего рассказа его всерьез зацепила только одна деталь. «Откуда у Жукова такой дорогой мотоцикл? На какие это шиши?» — это его дословная лексика.
— Сашка профи, сыщик до мозга костей. Зрит в самый корень, — усмехнулся Кравченко. — А еще чего он сказал тебе?
— Свое коронное: разберемся.
— Значит, в пятницу я заеду за тобой, — подытожил Мещерский. — Отпроситься сможешь?
— Смогу, смогу. Ну, налетай — жаркое стынет.
На работе Катя снова решилась дозвониться до Колосова и опять потерпела неудачу: там никто не отвечал. Она разозлилась: ах так! Скрываться, да? Ну и я тебе ничего не скажу, даже если что и узнаю сегодня!
* * *
Почтить светлую память скрипача и дирижера Олейникова на Новодевичьем кладбище собралось не так уж много народу. Балашова встретила Катю и Мещерского очень приветливо, представила друзьям. Катя сразу же выделила из всех собравшихся Ольгина. Несмотря на жару, он был в строгом темном костюме, при галстуке. Немного бледный и очень импозантный, на ее взгляд.
Балашову окружали подруги — холеные пожилые дамы. Лицо одной показалось Кате очень знакомым. Она шепотом справилась у Мещерского: «Так это ж Гориславская — любимая балерина Сталина, соперница Улановой». Катя украдкой разглядывала великую балерину, какой она стала после стольких прошедших после славы лет, и думала: «Однако, ну и круг общения у этой Балашовой! Сливки».
Подходили какие-то интеллигентные старички с безукоризненными манерами и мягким московским говорком, появилось несколько пожилых пар. То и дело слышалось: «А вот и мы», «Марья Гавриловна не смогла, давление подскочило», «Ниночка, там в автобусе венки от Большого и Министерства культуры».
— Нинель Григорьевна, голубушка, а оркестр-то его будет? — осведомился сухонький старичок на протезе, облаченный в застегнутый наглухо летний плащ-коротышку, которые носили еще во времена Хрущева.
— Нет, Борис Ильич, только телеграмму прислали. Они же в Испании сейчас, поневоле иностранцами стали.
У памятника Леониду Олейникову, сооруженному в виде выступающего из гранита угла рояля с положенной на него скрипкой — словно тот, кто играл на ней, оставил ее всего минуту назад, звучали негромкие проникновенные речи. Все вспоминали талант, обаяние и редкую душевную щедрость великого музыканта. Балашова прикладывала платочек к глазам. Потом на автобусе, присланном Министерством культуры, поспешили на поминки. И тут Катя качала удивляться еще больше.
Во-первых, приехали на Кутузовский и остановились у дома, подъезд которого был увешан мемориальными досками: «Маршал Советского Союза», «Член Политбюро», «Народный артист СССР». Во-вторых, обнаружилось, что не только дом, но и квартирка у старой профессорши — ого-го: шесть комнат, и каких!
В холле, украшенном оленьими рогами и антикварными часами-замком на зеркальном трельяже, гостей встречал Павлов. Он словно дирижировал скомканным фартуком. У ног его юлой вертелся Чен Э.
— А я здесь с самого утра дежурным по камбузу, — подмигнул Виктор Кате. — Тетка помочь просила. Вот мы и жарим, и парим, и пироги печем.
— Вы готовить умеете?
— Не верите? Ах вы, маловерка! Ну мы вам докажем, — он улыбался. Улыбался, хитро жмуря свои черные глазки-щелочки, и китайчонок.
Гости в ожидании приглашения к столу разбрелись по квартире. Катя с любопытством осматривала жилище мировой знаменитости. В квартире имелись столовая мореного дуба и просторный репетиционный зал с великолепным кабинетным роялем и шкафом, где хранились дорогие скрипки Олейникова, спальня, вся сплошь увешанная иконами в золоченых окладах, кабинет-библиотека, уютная гостиная со множеством картин, фальшивым мраморным камином и огромной парадной люстрой.
На всей обстановке лежал отпечаток семидесятых.
И эта дорогая антикварная мебель карельской березы, иконы, концертные афиши репетиционного зала, многочисленные фотографии в кабинете — все было оттуда, из застоя, из сытой, богатой, такой прошлой жизни. Кате вспомнилась квартира отца Кравченко — генерала КГБ с парадным портретом Жукова в кабинете, с дарственными фотографиями Семичастного, Абеля и пленного летчика Пауэрса. Там было не так шикарно, но атмосфера витала та же.
Картины в гостиной они с Мещерским рассматривали в обществе Балашовой.
— Все это Ленечка собирал, — говорила та. — Что ему нравилось, то и собирал. Кое-что здесь есть стоящее, немного, но есть.
«Кое-что» были: собрание миниатюр — Боровиковский, Мартен, небольшие полотна Бакста и Бенуа, чудесный Сомов, полупрозрачный Борисов-Мусатов.
— А это что? — поминутно ахала Катя.
— О, это подарок Леониду Аркадьичу от короля Испании — «Распятие» Франсиско де Эррера. А это вот «малые голландцы». Это Тенирс-младший, впрочем, подлинность спорна. Но зато это, — Балашова с гордостью указала на маленький пейзаж в овальной раме, — настоящий Говарде. Фландрия, семнадцатый век. Да, Катюшенька, были у нас времена, когда можно было собрать все это, были, да прошли.
— А вы что коллекционировали? — спросила Катя. Она сравнивала Балашову, какой она была в музее у стенда с черепами неандертальцев, и нынешнюю жену великого скрипача — элегантную, подтянутую, в строгом черном платье с изящными бриллиантовыми серьгами и такой же брошью, находя ее иной — помолодевшей, что ли.
— О, Нина, ну-ка покажи нам то, что ты собирала, — к ним легко и неслышно подошла Гориславская: маленькая, всего до плеча Кате, черноглазая и стремительная.
Балашова повела их в спальню. Там в горке стояли на полках бутылочки разноцветного стекла с позолотой.
— Вот мои флаконы.
— Флаконы?
— Да, для духов, восемнадцатый век. Этот вот, по преданию, принадлежал Марии Антуанетте, вот этот граф Орлов привез Екатерине из Ливорно вместе с пленной Княжной Таракановой. Вдохните, будто даже запах еще тех духов сохранился. А этот, более поздний, принадлежал королеве Виктории.
«Потрясающе!» — шептала Катя и разглядывала флаконы с еще большим интересом, чем картины.
И вот всех позвали в столовую, где был накрыт большой овальный стол, и поминки пошли своим чередом.
Катя обратила внимание, что по хозяйству хлопочет в основном Павлов. Он суетился на кухне, приносил поминальные блины, разогревал жаркое, откупоривал бутылки. Ему помогала какая-то суровая старушка в очках. Чен Э тихонько сидел в большом кресле в гостиной — он пообедал раньше и теперь скучал, лениво разглядывая книжку с картинками. Когда приехали гости, он возбужденно прыгал, носился по холлу, но Балашова строго погрозила ему пальцем, и Павлов тут же его успокоил. Катя видела, что Балашова, такая приветливая и гостеприимная, на удивление холодно относится к своему приемному внуку. Когда он брал что-нибудь из этих красивых вещей в руки, по ее лицу пробегала тревожная тень. Вообще в этой шикарной квартире Павлов и его сынок смотрелись как-то не к месту, что ли. «На кухне он у нее за повара, — думала про Павлова Катя. — И за столом-то почти не сидит, все бегает — подай-принеси».
Она наблюдала за гостями. Старички подвыпили, беседа оживлялась. От восхваления достоинств покойного переходили к более житейским темам. Мещерский и сидевший напротив него Ольгин толковали о политике. Катя выскользнула из-за стола и пошла к китайчонку. Лицо его просияло, он был рад, что на него обратили внимание, и стал быстро жестикулировать.
— Нет, ничего не понимаю я, малыш.
— Да это он вам стихи читает: «Муха-муха, Цокотуха», — пояснил Павлов. Он принес к столу новые бутылки, а затем вышел в гостиную.
— Вы отлично готовите, Витя, — похвалила Катя. — Неужели и заливное сами делали?
— Нет, это пришлось к соседке на поклон идти. Куда уж нам.
— Не скромничайте. Все ужасно вкусно. А что он сейчас говорит?
— Сердце мое, — Павлов сделал тот же жест, что и Чен Э. — Это я его так зову, а теперь и он меня стал, ишь ты, попугайчик. А хотите, я вас научу с ним разговаривать?
Они уединились на кухне, и там Павлов показывал и объяснял Кате жесты из их языка с глухонемым китайчонком. Она, однако, запомнила только «мальчик», «есть хочу», «не прыгай», «побежали» и это очаровательное «сердце мое» — остальные слова спутались от выпитого вина. Но Чен Э все равно был на седьмом небе от ее успехов: болтал без умолку — смуглые ручки его так и мелькали.
Гости уже шумели. Из репетиционного зала доносились звуки рояля, кто-то наигрывал Скрябина.
— Олейников не пожелал бы слез в такой день, — пояснил Павлов. — Он действительно был славный человек и к смерти относился легко. Когда я в армию уходил, он… он, в общем, понимал меня. И когда я вернулся оттуда, из Афгана, тоже понимал.
— Он вам разве не родной дядя?
— Как сказать, у тетки это второй брак. Как видите, блестящий.
Павлов остался на кухне готовить чай, а Катя вернулась в столовую. А там — разговоры, разговоры…
— …Демократы ничего не добились. И никогда ничего не добьются, кроме хаоса…
— …Голубчик вы мой, но нельзя же все так по-варварски рушить! Страна умирает…
— …А помните, на приеме в Кремле…
— Мы дожили до того, что наши ровесники влачат нищенское существование: просят милостыню на улицах и в метро! Неужели нашим правителям не совестно смотреть в глаза собственным родителям, они же тоже принадлежат к нашему поколению! — пылко возмущалась Гориславская. Ее слушали, скорбно поддакивали.
Катя пересекла комнату и подсела к тому, кто интересовал ее здесь больше других, — к Ольгину. Он и Мещерский потягивали коньяк. Ольгин вежливо и равнодушно улыбнулся Кате, продолжая прерванный разговор:
— …Они запустили эту железяку на Марс, а она шлепнулась у них в океан. Деньги ухнули — такие деньги, просто выть хочется! Они все стремятся куда-то, все в Космос, в Космос, но зачем? Зачем, скажите вы мне?! Когда они даже не знают того, что лежит у них здесь под ногами, в земле. Мы не знаем, что мы из себя представляем, откуда пришли в этот мир, из какой глины вылеплены, а туда же — занимаемся маниловщиной о космических просторах, братьях по разуму. Мы же ни черта не знаем о самом главном, самом первичном в нашей шкале познания, основе основ, той единственной истине-загадке: кто мы такие? Зачем живем? Каким образом стали тем, что мы есть? Во что превратимся через десять, сорок, триста тысяч лет? — Он подлил Мещерскому коньяка. — Полгода назад к нашему консультанту по палеопсихологии генерал из МВД обращался: поймали какого-то маньяка и просили нас дать объяснение его поступкам, аномалии поведения, обнаруженным в его характере элементам атавизма (Катя тут же остро насторожилась), так на подобные исследования нам двести тысяч долларов необходимы, новая лаборатория, здоровые животные, но разве же им объяснишь?
— Ваших сотрудников привлекают в качестве консультантов? — спросил Мещерский. — Палеопсихология, вы сказали?
— Да. Некоторых привлекают. Мы же человека изучаем, каким он был, во что превратился. — Ольгин мрачно усмехнулся. — Изучаем… козой на сохе пашем. Я вот ездил прошлый год в Штаты. Ну, пусть там дураки против наших корифеев, но там же условия для работы какие: лаборатории, средства! Только на раскопки палеолитической стоянки в Неваде ежегодно тратится полтора миллиона долларов. А у нас…
— А в Америке тоже в качестве моделей в опытах человекообразных обезьян используют? — выпалила Катя.
Ольгин с удивлением покосился на нее:
— Конечно, используют.
— А как же быть с утверждением: «Never tested on animals»[3]?
— А вот так. Фраза фразой, а обезьяны удобны. Они идеальные объекты для наблюдений. Вроде нашего с вами зеркала. Многое можно вспомнить, глядя на них.
— Но они же живые существа, они же страдают, — не унималась Катя.
— Милая девушка, когда у вас болит горлышко, вы бежите в аптеку за таблетками и не задумываетесь о том, сколько этих самых живых существ передохло в экспериментах по их созданию. Зато горлышко быстро пройдет.
Катя сжала губы: наглец. Мы же с тобой почти не знакомы, что ж ты так дерзишь-то, а?
— Да, Александр Николаевич, вы совершенно правы: пока в стране царит дух беспардонного торгашества, науке придется жить в забросе. — Мещерский быстро переводил разговор на какую-то, видимо, уже прежде обсуждаемую тему. — А так как этот дух у нас уже прочно укоренился, то…
— Были времена, — перебил его Ольгин и мягко взглянул на Катю, словно извиняясь за допущенную резкость. — Были времена, когда примерно в вашем возрасте я и мои ровесники верили словам Эдгара По, что можно, посрамив власть торгашей, установить на земле новый рай — некую абсолютную аристократию ума, ее господство… Под торгашами тогда подразумевался, естественно, «мировой империализм», а мы, тогдашние студенты, свято верили в светлое коммунистическое, «завтра»… Но это было давно. А потом наша вера умерла. — Он помолчал. — Но как без нее трудно, милая девушка, если б вы только знали, как трудно!
Так за чаем, коньяком и разговорами «за жизнь» просидели до половины одиннадцатого. Потом начали собираться по домам.
Все благодарили хозяйку, призывая ее мужаться, крепиться, не падать духом.
Павлова и спящего на его плече Чен Э Мещерский подбросил до площади трех вокзалов — тот торопился на последнюю дачную электричку.
— Поздно ведь, темно, куда вы едете? Лучше бы в Москве переночевали, — уговаривала его Катя.
— Ерунда, тьма нам не помеха, — отвечал он. — Да там от станции рукой подать. А вы вот что: приезжайте ко мне на следующие выходные. Буду вас всех ждать, Вадима не забудьте! Слышите? Обязательно приезжайте!
— Как же я устала, господи, и голова трещит, — ныла Катя в машине по дороге домой. — А ты напился коньяка и сел в таком виде за руль. А вдруг ГАИ? И зачем ты меня туда потащил? Ничегошеньки мы не видели, кроме сногсшибательной квартиры, ничегошеньки не узнали, только время потеряли.
— Как знать, — Мещерский щурился в зеркальце. — Может, что-то мы и узнали, Катюша, да покуда не поняли. А Ольгин занятный мужик. Ты заметила, какой у него взгляд?
— Какой?
— Странный. Мурашки аж по коже от него. Скрытая потенция чувствуется, мощь. И я бы сказал, что мощь эта какая-то темная.
— Не фантазируй.
— Нет, правда. У него сильно расширены зрачки. Они почти не реагируют на свет, я заметил. Интересно, почему?
Катя притихла. Но Мещерский так и не ответил на свой вопрос.
Глава 30
МУСТЬЕРСКИЙ КАМЕНЬ
Путь к консультанту по первобытной технике Пухову оказался на удивление извилистым и тернистым. Колосов планировал встретиться с ним еще в пятницу в Институте и Музее антропологии, палеонтологии и первобытной культуры, но оказалось, что консультант в тот день отбывает не то на какие-то похороны, не то на поминки. Договорились железно на понедельник, но… прямо с утра Никите пришлось срочно уехать из главка на Красную Дачу. Там стояли все на ушах: геронтофил Киселев покончил жизнь самоубийством, повесившись в камере.
После посещения морга и осмотра окоченевшего тела самоубийцы Колосов и Коваленко вернулись в кабинет начальника местного отделения милиции. Атмосфера накалялась.
Только что кабинет покинул багровый и раздраконенный в пух и прах начальник изолятора временного содержания, дававший объяснения по свершившемуся факту. Он только стискивал зубы, вспоминая ледяные вопросы главковских сыщиков: «Как это произошло? А вы-то куда смотрели?!» Предшествующий разговор шел на повышенных тонах.
— Суицид-суицид, что вы заладили про этот суицид? — злился Коваленко. — Можно было этого избежать? Можно. Нужно! Вас же сорок раз предупреждали, как за ним надо смотреть! Я тут всю прошлую неделю с ним бился — и вот коту под хвост все… Ну, на кой черт вы его перевели в одиночку?
— Камера там освободилась, — начальник ИВС наливался кровью как вареный рак, но отвечал сдержанно. — В шестой — ремонт: там решетка на окне расшаталась, по инструкции содержать там задержанных не имею права. Перевели в девятую его сокамерника, ну… этого…
Коваленко метнул на него гневно-предупреждающий взгляд.
— Ну, в общем, без сокамерника он одну только ночку бы побыл…
— Кто ему передал вещи? — тихо спросил Никита. Он стоял у окна и смотрел на буйную комнатную растительность на подоконнике.
— Жена. Следователь прокуратуры разрешил.
— А вы вещи осмотрели?
— Осматривал дежурный по изолятору. Докладывал потом: там всего-то и было, что зубная щетка, свитер и полотенце. Откуда ж он мог знать, что Киселев на этом полотенце и…
— Оно льняное, — процедил Никита.
— Ну так что ж? — вскипел начальник ИВС. — Мне инструкция не запрещает льняные вещи задержанным передавать. Это не шнурки, не резинки, не подтяжки. Тряпка и есть тряпка. Мягкая.
— Вот он из тряпки-то разорванной жгут-то и скрутил! — Коваленко швырнул на стол авторучку, которую вертел в руках. — Когда его обнаружили?
— При утреннем обходе: в шесть двадцать пять. Он еще теплый был.
— А на столе эта записка?
— Так точно. Он бумагу и ручку еще с вечера попросил, якобы жалобу в Генеральную прокуратуру писать. По инструкции не имею права отказать в такой просьбе.
Когда дверь за начальником ИВС захлопнулась, Колосов взял со стола записку самоубийцы и прочел в который уже раз все с тем же тайным чувством раздражения, досады и жалости:
«Жить не могу. Все, что произошло, сделал я. Рассказать обо всем тоже не могу — нет сил. Да и не успею… У Веры прошу прощения за все. У них — тоже».
— М-да-а, и как же прикажете это понимать? — сказал он. — «Все сделал я, обо всем — нет сил». И кто такие они?
— Конечно, он не все сдал, что за ним было, — Коваленко сердито сопел. — Я сердцем чувствовал; водит он нас на коротком поводке. Мы б его дожали, если б не… Уволить к свиньям этого разгильдяя! (Адресовалось начальнику ИВС.) Проспали, бездельники! Ведь говорил же ему — глаза только таращил: «Будь сделано», а сам, эх!
— Несомненно, что-то за Киселевым было. — Никита бросил записку на стол. Она мягко спланировала, словно крошечный самолетик, — все, что осталось от того, который некогда плакал в камере и твердил: «Ну можешь ты понять? Ты же человек!» — и в адрес которого у всех этих кричавших, ругавшихся и споривших в кабинете людей не нашлось ни одного доброго слова, какими принято поминать тех, кто уходит из жизни. — Хвост какой-то за ним тянулся. Факт, — повторил Никита.
— Ильинское? Брянцево? Новоспасское?
— Ты, Слава, обрати внимание на последнюю фразу.
— Ну и?
— Киселев просит у кого-то прощения. — Колосов сел, утопив крепкий подбородок в сцепленные кулаки. — И надеется, что они, как и его жена, простят.
Коваленко кусал губы.
— А жена его жива, — продолжил Никита. — Отсюда можно сделать вывод… За ним есть что-то, похожее на происшествие со сторожихой. Может, это было давно и не здесь. Но он стыдился этого.
— Ну, из содержания записки это как раз не следует.
— Из содержания много чего следует. И потом, в наших убийствах совершенно иной' почерк. Там изъяты улики — след, камни. Особенно камни эти… — Он вздохнул так, словно они лежали на его душе неподъемным грузом. — Чертово рубило, а?
— Как этот тип с базы его обозвал? Мустье… мустьерский? Ну и ну, — Коваленко покрутил черной, коротко стриженной, круглой, как шар, головой. — Эх, лезешь ты, командир, в какие-то дебри. Что-то больно заумно все. — Он снова перечел записку, скривился, вздохнул. — А и верно, Никита, не было у нас еще такого дела!
— Меня это как-то мало печалило раньше. — Колосов поднялся. — Уладь там с прокуратурой. У них-то гора с плеч, а у нас…
— У нас мустьерский камень. Только вот что я хочу тебе сказать, командир. Геронтофилия очень редкое извращение. И если мы тут одного такого уникума отправим нынче на кладбище, то… все труднее предположить, что его собрат по увлечению или двойник… Словом, тебе не кажется, что у нас слишком много развелось классических геронтофилов на один квадратный метр?
Колосов остро взглянул в глаза коллеге, но промолчал.
* * *
Консультант по первобытной технике Борис Ильич Пухов, встреча с которым состоялась уже в конце рабочего дня, с первого же взгляда напомнил Колосову покойного деда: и протез («подарок» войны), и плащ-коротышка, и летняя шляпа времен моды XX съезда КПСС, и манера сдвигать на самый кончик носа массивные очки от близорукости — все было знакомо.
Деда начальник отдела убийств уважал и любил. Фактически это был его единственный родственник, заменивший Никите и мать, и отца, и судью, и наставника.
После первых же слов приветствия Пухов — он принял Колосова в своей лаборатории на первом этаже институтского здания в Колокольном переулке — зашелся свирепым кашлем.
— Бронхит, будь он неладен, каменная пыль причиной, — просипел он, отдышавшись. — Эх, молодой человек, мало радости дожить до таких-то лет! Мозги вроде еще не размягчились, еще могу что-то, а остальное! Тут пошел на УЗИ, так, мать моя начальница, как объявили — полный букет, чистая медицинская энциклопедия — выбирай не хочу: и бронхит, и астма, и артрит, и камень в мочевом пузыре, и гипертония, лейкоциты, 'Кривая сахарная — дрянь показывает. Вы спросите меня, чем я только не болел! А помереть — нет как нет.
— Ну, Борис Ильич, помереть! Зачем ее, безносую, накликать-то? Вы вот — все говорят — лучший специалист по всем этим ископаемым штукам. — Колосов оглядел полки лаборатории, ломившиеся от камней самой различной формы, палок, каких-то загогулин и глиняных черепков. — Сколько их у вас — не счесть. Кто же, кроме вас, всю эту коллекцию в порядке содержать сможет?
— Все своими руками сделано, молодой человек, вот этими, — похвастался Пухов, вытянув вперед сухонькие цепкие ручки.
— Своими руками?
— А как же еще поймешь, как наши предки осваивали различные трудовые навыки? Как выделывали орудия, ставшие их первейшими помощниками в труде? Как объяснишь их мастерство, смекалку, их новаторство и изобретательность? Только испытав все самому, пройдя шаг за шагом, так сказать. Был помоложе, так сам все обтесывал, сам изготовлял эти вот игрушки, и эти, и эти. Вот, пожалуйте, полюбуйтесь: тут копии-образцы галечной культуры, это кварцевые скребки, это кремниевые сверла, а это вот изделия из кости. Все мое.
— А где же подлинники этих вещей?
— Артефакты[4]? В музеях, в лучших археологических собраниях мира.
— И много надо времени, чтобы изготовить вот такой скребок? — Колосов вертел в руках увесистый камень с полки — грубо отесанный, с острым зазубренным краем.
— От нескольких часов до нескольких недель. Все зависит от мускулов и умения мастера. От техники обработки тоже. Вот вы при ваших-то данных, — он с завистью пощупал бицепс собеседника, — при известной сноровке управились бы часа за три. Ну, при условии, что выбрали бы подходящий материал — кремень, например. Вот такой, смотрите. Как изящны эти кремневые ножи, какой тончайший отщеп, какая острота. Тут нужны верный глаз и твердая рука.
— А как вы различаете эти орудия? Как определяете их возраст?
— В основном по способам обработки. И по материалу. Самыми древними материалами для наших предков были галька, роговик, кремень, кварцевый песчаник. Позже в ход пошло вулканическое стекло, дерево, кость. По типу обработки мы различаем и культуры орудий; плактонскую, левалуазскую, олдовайскую.
— Значит, для вас не составит труда отличить, скажем, оддовайскую от левалуаз… Ну и ну!
— Существует, молодой человек, ряд индивидуальных признаков, присущих только этой культуре. Ну как у вас в вашей любимой дактилоскопии.
— Борис Ильич, а вот эти предметы, — Колосов достал из кармана пачку фотографий, изображавших вещдоки по брянцевскому и Новоспасскому убийствам. — Что они из себя представляют, не можете мне сказать?
Пухов сдвинул очки на кончик носа, внимательно разглядел снимки, покивал довольно:
— Это мустьерская культура. Определенно она.
— И что это означает?
— Подлинники этих вот рубил были найдены в местечке Ле-Мустье на правом берегу Везера во французской провинции Дордонь. Это знаменитая находка, равной ей оказалось, пожалуй, только найденное в Ганновере копье из тиса с закаленным на огне наконечником, застрявшее в ископаемых останках Paleoloxodon — древнего лесного слона.
— Выходит, эти камни не подлинные?
Старичок горделиво усмехнулся.
— Даже по снимкам видно — это, молодой человек, мои экспериментальные образцы. Не хвалясь скажу: положите их рядом с везерскими шедеврами, и лучшие эксперты сто раз подумают, прежде чем вынесут вердикт, что есть что.
— Но вы отличаете свою работу сразу?
— Несомненно.
— А для чего вы их сделали? И когда?
— Года четыре… да, четыре с половиной назад. Мы хотели иметь качественные копии для нашего собрания.
Это и был главный повод. А потом профессор Горев пожелал использовать их в одном из своих экспериментов с антропоидами.
— А сколько всего вы сделали таких вот образцов?
— Не помню точно — двенадцать, шестнадцать. Были и неудачные, брак, так сказать.
— А где они хранились? Где эта партия рубил сейчас?
— Ну, три у меня в лаборатории — там, на верхней полке. Вон, полюбуйтесь. Четыре мы передали на кафедру первобытной техники в МГУ. Остальные у меня все забрали.
— Кто?
— Ольгин Александр Николаевич и его сотрудники. После отъезда профессора Горева в Америку Ольгин возглавил нашу ведущую лабораторию.
— Сколько точно рубил вы ему передали?
— Я же сказал, я не помню их количества, но он забрал все, кроме этих вот семи. Молодой человек, а позвольте тогда встречный вопрос. Вы представились сотрудником такого серьезного учреждения… а что, собственно, произошло? Почему вас так заинтересовала мустьерская культура? Откуда у вас фотографии этих вот образцов?
— Из уголовного дела. Камни, на них изображенные, были нами изъяты с мест убийств как орудия преступлений.
В лаборатории повисла тишина. Пухов всплеснул руками, вскочил со стула, потом снова сел: встревоженный, изумленный, похожий на старого взъерошенного воробья на протезе, если бы только такие водились на московских улицах.
Наконец, справившись с удушьем, он возопил:
— С убийств?! Мать моя начальница!
— Убиты Борис Ильич, два… три человека. Вот здесь на снимках видны темные пятна на камнях — это следы крови.
— Мать… мать моя начальница. — Пухов сдернул очки и низко наклонился над снимками.
— На базе в Новоспасском недавно произошла кража, — осторожно заметил Никита. — Быть может, и здесь у вас нечто подобное случалось?
— Нет, нет, что вы! Я работаю тут вот уже сорок лет, хранил бог.
— Итак, все мустьерские образцы вы передали Ольгину. А когда все-таки это произошло, поточнее, если можно.
— Кажется, в начале апреля… Да, именно! — Старичок вытирал клетчатым платком вспотевшую от волнения лысину. — Они как раз переезжали в летний стационар — на базу — и забрали их с собой.
— А кто конкретно забирал? Один Ольгин?
— Нет, не один. Он, Олег Званцев — это наш сотрудник…
— Я его знаю, еще кто?
— Ихний лаборант, молоденький такой, имени не знаю, И… Витя.
— Витя?
— Ну да. Племянник Балашовой Нинель Григорьевны — Виктор Павлов.
— Он что, сотрудник музея?
— Нет, он племянник…
— А что же здесь у вас племянник делает?
— Ну, он иногда бывает у нас, мы его все хорошо знаем. Часто он выручал нас с транспортом, еще кое с чем помогал, когда Балашова его просила. В тот раз его просил Ольгин — ну, с переездом на базу помочь. Видите ли, у нас в институте по штату полагается две машины: легковая и грузовая. Так легковая год как в ремонте, у института нет средств ее починить. Тогда при переезде на базу грузовая ушла с животными, кормами и аппаратурой, там лимит бензина еще… Словом, не ехать же нашим туда электричкой с вещами, со всем скарбом? Ну, Павлов и перевез Ольгина и других на своей машине — у него замечательная машина в то время была, мечтать о такой можно просто. Ну, а заодно Ольгин распорядился и камни с собой захватить: это же несусветная тяжесть…
Колосов слушал, кивал.
— Как, вы сказали, фамилия этого племянника? — спросил он.
— Павлов. Виктор Павлов.
— А где его повидать можно? Где работает, не знаете?
— Где-то в туристическом агентстве. Я дам вам его рабочий телефон. Он славный парень, отзывчивый. Балашовой повезло с племянником, сейчас молодежь-то не больно стариков слушает.
Никита только мрачно хмыкнул. Записал продиктованный телефон племянника.
— А вы не знаете, где могут на базе эти ваши образцы храниться? — спросил он, пряча блокнот.
— Увы, молодой человек, не могу вам сказать. Я в этом году там не был — хвори мои, немощи.
— Но взять то их, наверное, любой может, так? Доступ-то к ним свободный?
— Конечно. Это же всего лишь экспериментальные образцы. Их в опытах используют, портят. Вот если бы это были подлинные артефакты, тогда, естественно, мы бы… — он все говорил, говорил, убеждал кого-то, кашлял.
А Никита все кивал, слушал.
— Подумать только — убийства! Моими-то образцами! Молодой человек, вы просто обязаны, слышите? Обязаны во всем разобраться, — волновался Пухов. — Установите истину, кто посмел так нагло воспользоваться… в таком ужасном деле… Боже… Вы, надеюсь, не подозреваете, что я… причастен?
Никита молча смерил взглядом его протез и покачал головой.
— Вот слава богу… успокоили… Это в мои-то годы! При таких-то болезнях — ведь астма, артрит, камень в мочевом пузыре… Вот такое дело, да… А не хотите взглянуть на те, что я оставил себе? Вон они все целы, все…
Колосов приподнялся на носки и взглянул. Да, лежат себе мустьерские рубила. Целехонькие, те самые, как и тот булыжник, которым орудовал атлет-шимпанзе, те самые, что разбили головы трем старухам. Те самые, что… Откуда-то из тайников памяти выплыла картина, которую он никак не мог позабыть, потому что она наполняла его душу странным смятением и неуверенностью: стенд, черный бархат, а на нем — раздробленные черепа древних звероподобных существ, каких-то обезьянолюдей…
— Борис Ильич, а вот неандертальский человек… он мог пользоваться подлинником вот этих образцов? — спросил Никита.
Пухов пожал плечами.
— Мустьерская культура намного древнее, чем те орудия, что найдены на его стоянках. Но… время в те незапамятные дни шло очень медленно, прогресс двигался еще медленнее. Рубило же всегда было универсальным и традиционным орудием труда. Может быть, какое-нибудь консервативное племя неандертальцев и сохранило навыки вот такой допотопной обработки… хотя, нет, утверждать ничего не буду, не могу, не привык вот так, голословно.
Был поздний вечер трудового дня. Электронные часы на стене кабинета показывали без четверти одиннадцать. За окном — синяя тьма, позолоченная светом фонарей, освещавших Никитский переулок.
Коваленко заваривал кофе в две вместительные «пивные» кружки. Подумал, вздохнул, покосился на Колосова, сидевшего в устало-расслабленной позе, улыбнулся уголками губ и полез в сейф за заветной бутылочкой коньяка: «Самое время теперь».
— В отпуск я хочу, Слава, мочи моей больше нет, — скорбно изрек Никита и тоже покосился на извлеченную из недр сейфа бутылочку дагестанского в три янтарные звездочки. — Рехнусь я со всей этой каменно-ископаемой каруселью.
— Выпей.
Помолчали. На электронных часах выскочила новая циферка.
— Нет, ты только посмотри, а? Шли, шли и бац! — нашли тришкин кафтан: новый фигурант, свеженький, тепленький. — Никита даже сморщился. — А мы-то про него ни хрена не знаем, а он тут вот, прямо под ногами… Племянничек-альтруист. С камня надо было начинать, вот что. Пришли бы на базу, взяли бы этого завлаба за… Эх, да что я говорю-то, кругом все я виноват, сам. А новый фигурант этот… Эх, мало мне лаборанта шизанутого, мало Дарвина из цирка, мало садистов каких-то экспериментаторов, так нате-пожалте — еще один подвалил — новый мистер Икс.
— Да брось ты, на вот. Эх, закусить-то. У меня сушки где-то там были. Где этот альтруист работает-то, узнал?
— Турфирма «Восток». Такой сплошной туризм в те страны, где нас нет. Я звонил туда, в фирме сказали, что он в отпуске сейчас. Якобы где-то на Водоканале дачу снял, где именно, они не знают.
Читать бесплатно другие книги:
