Венчание со страхом Степанова Татьяна

Глава 39

КОЛОВРАЩЕНИЕ

Балашову Катя помнила на удивление смутно. Образ ее словно стерся из памяти, вместо него обычно вспоминался флакон из ее коллекции от тех духов, которые граф Орлов привез Екатерине из Ливорно вместе с пленной княжной Таракановой.

Вообще после событий, связанных с каменским делом, Катя чувствовала себя так, словно уже израсходовала весь запас отпущенной ей ботом способности правильно реагировать на трагическое происшествие — горевать, сожалеть, плакать, а главное — задумываться над его причинами и последствиями.

Вскрытие трупа произвели на следующий после убийства день. Уже вечером в пятницу Катя узнала результаты от Колосова: извлечение мозга на этот раз зафиксировано не было.

Похороны Балашовой прошли в воскресенье на Николо-Архангельском кладбище под проливным дождем. Все было организовано Академией наук, в том числе и место, — о захоронении Балашовой в могилу ее знаменитого мужа на Новодевичьем никто, естественно, хлопотать не решился.

Катя, Кравченко и Мещерский стояли во время прощания рядом с Павловым. Он держался хорошо, как и подобало мужчине. Приехавшая на похороны подруги балерина Гориславская обняла его и поцеловала в лоб, точно маленького мальчика. Впрочем, он и действительно годился ей во внуки.

Дождь лил целый день. С кладбища возвращались под зонтами, шлепая по лужам. Разговаривали уже в основном о делах земных, мало относящихся к усопшей. Гориславская, поддерживаемая под руку дряхлым академиком, явившимся отдать последний долг коллеге, громко возмущалась: «Теперь нас стали убивать! Не дождутся, когда же старая гвардия наконец покинет поле боя. Им мало, что они обобрали нас, превратили в нищих. Им нужна наша жизнь. Только так можно истребить те идеи, которые мы исповедуем!» А в это же самое время незнакомый Кате старичок на протезе шепотом рассказывал своему столь же пожилому собеседнику анекдот: "Встречаются, значит, два пенсионера. Один другого спрашивает: «Вась, при ком жить было лучше — при Хрущеве или Брежневе?» Вася думал, думал, а потом: «При Хрущеве». — «Почему?» — «Тогда бабы были моложе».

Катя поймала себя на том, что едва не улыбнулась подслушанному анекдоту, и тут же воровато огляделась по сторонам: не заметил ли кто этого ее кощунства? «Патология твоего поведения прогрессирует, — отметила она. — Ты дурно воспитана».

Павлов с кладбища поехал прямо домой. «Не могу я на поминках сидеть, — шепнул он Мещерскому. — Иначе я кого-нибудь убью. Я с мальчишкой своим побуду. Хотите, чуть позже приезжайте ко мне». Но они не поехали. К чему мучить человека?

Вечер скоротали у Кати. Ужинали, как ни странно, с отменным аппетитом. Мещерский даже выпил сто граммов, что было ему крайне несвойственно. Катя погладила его по голове, тоже как маленького, тем же жестом, что и Гориславская Павлова.

— Ничего, Сереженька, перемелется — мука будет, — сказала она. — Я, когда следователем работала и на дорожные происшествия выезжала, тоже все это видеть не могла. А потом…

— Привыкла?

— Нет, просто научилась все быстро забывать. Мещерский смотрел на яркую настольную лампу.

— Этот твой Никита ничего, приятный малый, — молвил он чуть погодя. — Ходит, как матрос, враскачку, силу свою пробует. И ямочка у него на подбородке должна женщинам нравиться. Только он простодушный, Катюша.

— Как это — простодушный? — удивилась она.

— Хочет верить каждому, это по глазам его видно.

Злится на себя из-за этого, но все равно хочет. Не разучился еще хотеть.

Кравченко на это только хмыкнул.

— Это были шаги убийцы — я ему так и сказал. — Мещерский изрек это так, словно не сомневался, что они следят за его мыслями, а не за предыдущей темой беседы. — Если бы я только вышел в этот миг в коридор!

— Ну почему ты так в этом уверен? — спросил Кравченко.

— Потому что он бежал, Вадя. Летел сломя голову. Он хотел скрыться по какой-то причине.

— Но почему ты уверен, что он бежал уже после убийства, может, он несся рысью ее убивать?

— То есть как почему? Сережка же слышал: что-то грохнулось на пол, — Катя вся так и светилась от осенившей ее догадки. — А это упала Балашова! Он убил ее и попытался скрыться.

— Балашову убили в зале. А Сережка сидел в другом конце здания. И ты, Катька, лучше помолчи со своими озарениями. Шлепнулось ведь за стеной, то есть в соседнем кабинете.

— Или через кабинет, если окно было там открыто. Или через два… Нет, через два я бы не услышал. — Мещерский устало откинул голову на спинку кресла. — Ясно же только одно: он был в здании, ребята. Я его наверняка видел, когда шел к себе, ну там, в коридоре, где мне попалось столько незнакомых.

— Почему он ее укокошил именно там, в музее? — Кравченко хмурился. — Зачем так глупо рисковать? Ну уж если его так тянет к старикам, сел бы снова в засаду на дальней станции, как в прежних случаях, подкараулил бы в безлюдном месте бабульку — и забавляйся сколько душе угодно.

— Это у него был импульс, мгновенная, неконтролируемая вспышка. Ну как затмение — накатило, и все, — снова влезла Катя. — Психи, они все так непредсказуемы.

Мещерский обернулся к ней.

— Меня про Витьку там спрашивали, — сказал он тихо. — Особенно следователь прокуратуры допытывался: давно ли дружите, правда ли, что он служил в Афганистане. Про других-то я вообще ничего не могу сказать. Так меня все про него пытали.

— Ну так и должно быть. У ментов такой стереотип мышления: раз афганец, значит, того, сдвинутый, — Кравченко постучал пальцем по лбу. — Синдром войны. Да ты не переживай, князь. Тебя про него, а его про тебя долбали. Они ж синхронно по всем фигурантам работают в таких случаях. А ведь ты теперь тоже, Серега, подозреваемый по делу века. Поздравляю.

— Мерси, — Мещерский поморщился. — В нашем роду за триста лет никто еще не привлекался к следствию и суду.

— Надо же кому-то первым быть. Ну ладно, молчу, — Кравченко хлопнул его по руке. — Итак, братцы, главная версия следствия по делу — геронтофилия, так?

— Да, — Катя пригорюнилась. — Я вчера кое с кем в розыске переговорила. Они, правда, как всегда, в запарке там. Кемеровскую бандгруппировку взяли, за ней пятьдесят трупов по всей стране. А Колосову шеф выволочку устроил: выговор объявил, а также «личное усиление». К кемеровцам его и близко не подпустили. «Будешь, — говорит, — работать день и ночь по геронтофилу, пока не раскроешь. Замкнул дело на себя, значит, действуй».

— И помощи не проси, — хмыкнул Кравченко. — Да знаю я эту систему. У нас в конторе тоже так было, а чуть что — неполное служебное.

— Этот геронтофил, он какой-то бестелесный, — продолжала Катя. — Точно призрак. Ни отпечатков пальцев его нет, ни выделений, — она кашлянула, — ни следов.

— Но в двух случаях следы были.

— Непригодные для идентификации. Смазанные.

— Обезьяньи, — Кравченко снова ухмыльнулся. — А пинкертон твой действительно простодушный, оказывается.

— Такой же, как и ты.

— Не такой, — он поймал ее за руку, потянул к себе.

— Пусти меня!

— Не такой, а… хуже. Ну, скажи: Вадечка лучше.

— Отстань, мы о серьезных вещах говорим!

— Разве можно в двух различных ситуациях одинаково поскользнуться в грязи? — Мещерский удивленно поднял брови.

— Можно. Я вон зимой по сорок раз в день скольжу, — заверила его Катя. — Просто у меня слабые ноги. И плохая координация движений.

— Координация движений? Интересно. Я подумал: Ну ладно, неважно. А зачем ему рубила? — Мещерский поглаживал ладонью подлокотник кресла. — Почему именно рубило он брал с базы в качестве орудия? Он мог бы взять любой предмет, достаточно тяжелый: свинцовую болванку, лом, дубинку, нож, наконец.

— Он не режет свои жертвы, а убивает тем же способом, которым убивали неандертальцы, — выпалила Катя.

— Это всего лишь совпадение. Такого быть не может.

— И ничего не совпадение. Колосова это просто сразило сначала. Вот только он до сих пор причины не поймет.

— И мы ничего не поймем в этой ерунде, — Кравченко поднялся. — Тут даже мозги себе засорять не стоит. Если он геронтофил, у него своя причудливая логика поступков. А может, и логики никакой нет.

— Нет, логика есть. Есть, — Мещерский закрыл глаза. — Почему же он бежал, а? Что его заставило?

* * *

Мысли примерно на эту же самую тему, но несколько иного плана не давали покоя и Никите. После тяжелого разговора с начальством он, взвинченный и злой на весь свет — как же, посмели усомниться в его профессионализме в присутствии его же собственных подчиненных! — не поехал домой, а остался на сутки.

Было два часа ночи. По всему управлению свет был погашен. Освещалась только дежурная часть розыска. Мимо колосовского кабинета по коридору пробухали тяжелые башмаки: дежурная группа в составе оперативников и сотрудников спецподразделения вернулась с обыска одного из тайников кемеровской бандгруппировки. Операция закончилась удачно: изъяли много стволов, три радиоуправляемых мощных взрывных устройства, средства связи. В коридоре слышались усталые, но довольные голоса коллег. А Никита впервые за все время работы чувствовал себя выключенным из их жизни, лишним в том самом месте, которое давно уже стало для него вторым домом.

"Почему он разувался в лесу? — сверлила неотступная мысль. — Что за блажь бегать босиком? А здесь, в здании на Колокольном, как он действовал? Тоже разувался? И почему он так рисковал, напав на очередную жертву при стечении народа? Неужели больше не мог терпеть?

Или вообще уже не способен себя контролировать, адекватно оценивать ситуацию и собственное поведение?

Нет, нет, моя главная ошибка в том, что я рассматриваю каждый раз одно отдельное происшествие, фактически останавливаюсь на эпизодах, частностях. А надо попытаться охватить всю картину в целом, все четыре убийства. Они похожи и не похожи, как и мои подозреваемые. Во всех четырех мы имеем потерпевшими пожилых женщин. То есть налицо определенный устойчивый выбор объекта. Далее, в двух случаях из черепов извлекался мозг, в двух на месте происшествия оставляют нечеткий след, в двух же случаях на потерпевших разрывают одежду. В трех случаях трупы вытаскиваются на видное место, и во всех случаях у жертв не трогают ценностей. Ну и? Вписывается ли все это в картину действий геронтофила? И да, и нет. И что дальше? — Он опустил голову на руки, закрыл глаза: вертелись и вертелись какие-то сияющие багровые круги. — Я застопорился на семерых подозреваемых. Правильно ли это? Да. Потому что все они имеют отношение к орудию преступления — мустьерскому камню. Но Иванову вроде бы теперь можно отбросить. Или… А кто проверит, действительно ли она в тот день оставалась на базе? Обезьяны, что ли, ей алиби сделают? Бесспорный факт только в том, что ни один свидетель не видел ее в институте. Но здание большое и дверь черного хода не была заперта… Однако Иванова — женщина. Подвержены ли они подобному психозу? Вот в чем вопрос.

И вообще, каждый, каждый из них своей личностью, своим поведением способен объяснить только какой-то отдельный штрих всей картины: Суворов — нездоровое влечение к противоположному полу, Родзевич — возрастную ориентацию, Ольгин и Званцев — интерес к вопросам патологии поведения, Павлов — ранение и афганский синдром… Как, интересно, у него дела по тому случаю? Не слишком ли прокуратура его жмет? Если бы не он, в Каменске убили бы еще одного ребенка. — Колосов тряхнул головой, стремясь вернуть мысли в нужное русло. — Итак, среди них должен быть один, кто объединит все эти штрихи. Один-единственный. Кто же из них настолько безумен? Кто способен ради своей безумной идеи забыть даже элементарную осторожность? И разве можно вот так виртуозно скрывать это маньячество? Или… или это все-таки не страсть. Не геронтофилия. Но тогда что ж это такое?!"

Из тьмы за окном кабинета выплыло видение: шимпанзе, прильнувший к прутьям клетки. Звериный оскал на таком его карикатурно-человеческом лице. Камень, зажатый в лапе, долбящий и долбящий по дубовому диску. Интересно, удалось Хамфри в конце концов его разбить ?

Надо ехать на базу, не откладывая. Ведь я так и не знаю до сих пор, что там у них происходит.

* * *

Утром он отправился в Новоспасское. Было воскресенье. А он чувствовал себя паровозом, который сошел c рельсов, но так и не сбавил хода. Его влекло странное чувство, Любопытство — это было бы сказано слабо. Страсть — сильно. Жажда истины — слишком патетично. Никите просто хотелось ЗНАТЬ.

Глава 40

ЛЮДИ И ЖИВОТНЫЕ

В Москве лил дождь, но уже за Кольцевой его словно ножницами отрезало. Никита выключил «дворники», притормозил и протер лобовое стекло ветошью. Небо обложили низкие тучи. В воздухе сгустилась мгла. И зелень тополей, росших по краям шоссе, напоминала в ее призрачном освещении пятна масляной краски. Парило.

Ворота базы Колосову открыл вечный привратник Суворов.

— Ну как у вас тут дела? — с наигранной бодростью спросил Никита.

— Нормально, как всегда. А что… вы к нам по делу?! Есть новости?

— А вам не терпится узнать новости, Женя? Какой вы любопытный.

— Как и вы. — Лаборант пропустил его внутрь. — Званцев, если это он вам нужен, в первом секторе, а Венедикт Васильевич и Зоя Петровна в смотровой.

— Мне Ольгина надо повидать.

— А он на похоронах. Вы разве не знаете, что сегодня ее похороны?

— Знаю, а вы почему не там?

— Я обязан?

— Нет, конечно. Я просто так спросил.

— От нашего дружного коллектива туда поехал Александр Николаевич. — Лаборант смотрел на гравий у себя под ногами. — Мне кажется, этого вполне достаточно для соблюдения приличий.

— Как вы витиевато говорите, Женя. Ваши сверстники сейчас так не умеют изъясняться. Вам вообще сколько лет?

— Двадцать шесть.

— Чудный возраст, — Колосов улыбнулся. — Мне вот тоже не мешало бы повернуть стрелочки годков этак на восемь вспять. Глядишь, вышло бы что-нибудь более путное. Но время есть время, ничего тут не поделаешь. Течет сквозь пальцы, зараза.

Лаборант теперь напряженно смотрел на него и словно выжидал — не скажет ли еще чего-нибудь. Не дождавшись, однако, снова опустил голову.

— Так, значит, в четверг вам коллеги зачем-то понадобились? — тихо спросил Никита.

Ответа не последовало. Но когда он уже двинулся к обезьяннику, Суворов догнал его и схватил за плечо.

— Вы… вы мне правду тогда говорили, а? — спросил он шепотом.

— Святую. Я вам друг, Женя.

— Ну… ну и я вам тогда. И я не дурак, запомните, что бы вам про меня ни плели. И вот что: будьте поосторожнее тут.

— С кем?

Лаборант дернул головой, словно его взнуздали. Жест мог относиться к чему угодно: к густым зарослям сирени, к сектору первому, к базе в целом.

— Я вас предупредил, — и он, не оглядываясь, зашагал к воротам.

Колосов же направился в противоположную сторону. Из открытого окна ветлечебницы до него донеслась симфоническая музыка. Потом послышался треск, видимо, включенное радио реагировало на дальние грозовые разряды.

— День добрый, — окликнул Колосов. — Венедикт Васильевич, это вы?

В окно высунулась Иванова — в белом халатике с короткими рукавами, тут же исчезла и через минуту снова; возникла перед начальником отдела убийств уже на посыпанной гравием дорожке — негодующая, розовая и весьма от этого похорошевшая.

— До каких пор будет продолжаться этот произвол? — Руки ее поднялись, словно она намеревалась впиться в колосовскую рубашку, но тут же опустились. — Я вас или не вас спрашиваю? Или у нас уже совершенное беззаконие?! Его же опять посадили, а он ни в чем не виноват! Судья его выпустила до суда под залог. А вы… Да как вы смеете не исполнять судебные решения?!

— Юзбашева не я посадил на этот раз, Зоя Петровна. Обращайтесь в прокуратуру, в Москву. Решения вашего милосердного судьи никто не отменял, но в настоящее время Юзбашев задержан не по краже, а по обвинению в убийстве. — Тут Никита слегка покривил душой: этолога задержали на десять суток. Обвинение ему пока предъявлено не было.

— В убийстве? Кого? Нинель Григорьевны?

— На его одежде обнаружена кровь группы потерпевшей.

— Но Женя сказал мне, что Костька порезался!

— Порезаться можно при различных обстоятельствах, Зоенька Петровна.

— Но он не убийца!

— Вы так в нем уверены?

— Конечно.

— Вы, значит, так его любите?

Она отступила на шаг. Лицо ее дрогнуло. Было видно, что ей трудно говорить.

— Да, да, да! Не отнимайте его у меня, не ломайте нам жизнь. Пожалуйста, ну прошу вас!

— Вы никогда не замечали, что Юзбашева интересуют пожилые люди?

— В каком смысле?

— В этом самом.

— Нет, никогда ничего подобного. Что за чушь?

— Вы врач, значит, можете судить вполне профессионально: как он вообще, а? Нормальный мужик?

Она смерила Колосова ледяным взглядом, ответила с плохо скрытым презрением:

— Думаю, многие, кого я знаю, могли бы ему во многом позавидовать.

— Да? Зависть — скверное чувство. Пережиток. Я вот стараюсь его полностью в себе истребить. А где вы сами были в тот четверг, Зоя Петровна?

— Я? Как где? Здесь. Наши за деньгами уехали. Надо же было кому-то остаться. И потом… ну, мне не хотелось видеть, как они там будут обращаться с Костей. Я ведь говорила ему, чтобы не ездил туда — все равно ничего, кроме унижения, не получит. Бог с ними, с деньгами. Но он упрямый, как мул. Всегда делает так, как решил. Ну, я н не хотела, чтобы его топтали там у меня на глазах, вежливо давая понять, что имеют дело с презренным вором. Они и так все меня тут осуждают, хотя и молча.

— За что?

— За то, что внесла за него залог.

— Верность, оказывается, не покинула сей бренный мир, Зоя Петровна.

— Что-что?

— Хотел бы, чтобы и за меня вот так… заступились. Но, — Никита усмехнулся, — кому везет в картах, на любовь рассчитывать не приходится. А насчет Юзбашева вашего… Хотите ему помочь?

— Конечно!

— Тогда скажите мне, только честно: вы сами кого-нибудь подозреваете теперь?

Иванова решительно покачала головой: нет.

— Я конкретизирую вопрос: ваши коллеги порядочные люди?

— Естественно.

— Нормальные?

— Естественно!

— И вы ничего этакого ни за кем… ну как врач… Иванова с изумлением смотрела на Никиту. И вдруг лицо ее скривилось от уже не сдерживаемого презрения:

— Да вы с ума сошли! Как вам не стыдно нас… их обвинять! Как вы можете?

Колосов еле устоял, чтобы не плюнуть в сердцах: бабье. Что с него возьмешь, кроме визга, истерики и р-р-роковой любви?

Олега Званцева он увидел на крыльце его избушки. Тот неумело орудовал молотком, пытаясь сколотить грубое подобие ящика.

— С утра и уже в трудах. Здравствуйте, Олег.

— Здравствуйте. Есть новости?

— Пока нет. Вы точно сговорились тут, я все же не почтальон.

— Послушайте, но ведь то, что произошло, Никита Михайлович, это ни в какие ворота… Нинель Григорьевна… Что все-таки случилось? За что ее убили? Кто? — Званцев обхватил короткими ручками ящик, испуганно взирая на Колосова. — Мы чуть с ума тут не сошли. Что все-таки это? Вы мне можете объяснить?

— Происходят одно за другим серийные убийства, Олег. Слышали такой термин? Калягина и Балашова, к сожалению, не единственные жертвы. Есть и другие. Скрывать это больше не хочу.

Званцев уронил ящик себе на ногу и приглушенно выругался.

— Кто-то убивает пожилых людей. Намеренно их выбирает, понимаете? Кто-то, обитающий неподалеку от этого чудесного места. Давайте-ка где-нибудь присядем, Олег, согласны?

Они опустились на ступеньки. Званцев снял свою любимую панаму, с которой не расстался даже в дождливый день, вытер вспотевшую макушку и жалобно попросил:

— У вас сигаретки не найдется? От таких известий прямо…

Никита достал. Они закурили.

— После известных событий прокуратура очень заинтересовалась вашей базой, — солгал Колосов с непроницаемым лицом. — На днях сюда приедет следователь, ждите. Думаю, от вас потребуют полный отчет о всех проводимых вами исследованиях.

— Да пожалуйста, мы разве скрываем? Можно и сюда не ехать, а ознакомиться в институте с исчерпывающими документами. А отчеты мы каждый квартал здесь составляем и направляем в…

— Прокуратуру интересует не программа профессора Горева, Олег.

— А что?

— Кое-что иное.

— Что именно?

— Ваша программа. Не знаю уж, как она у вас там называется, но слышал, что следователь связывался с кем-то из институтских сотрудников и вопрос шел о какой-то программе по изучению патологии поведения приматов.

Званцев глубоко затянулся.

— Ну а кто что скрывает-то? — спросил он пылко. — Пусть приезжают, я им все и по этой теме представлю. Что в этом тайного?

— Ну это не мне судить, что тут у вас тайное, что явное. Я слабо разбираюсь в вашем предмете. Следователь гораздо лучше. Он человек с университетским образованием, ба-алыпой умница. И знаете, он очень, очень заинтересован вашими тут делами, — Никита интимно понизил голос.

— Вы так говорите, словно мы тут водородную бомбу изобретаем, — фыркнул Званцев.

— Не знаю, что вы тут изобретаете, но опыты свои отчего-то держите в секрете. Я давно это заметил.

— Нет никакого секрета!

— Я с Юзбашевым беседовал. Так он кое-что мне поведал любопытное. О некоем зарубежном фонде, чьи средства порой расходуются несколько, я бы сказал, волюнтаристски. О каких-то опытах над животными, которые он пытался тут у вас прекратить, за что вроде и пострадал безвинно.

—. А вы ему больше верьте!

— Я не верю, я слушаю то, что мне говорят, Олег. И делаю собственные выводы. Но когда кто-то на мои вопросы пытается отмолчаться или ввести меня в заблуждение, начинаю свирепеть.

— Простите, Никита Михайлович, я не вполне понимаю, какое отношение имеет к вашим серийным убийствам наша работа, — сухо сказал Званцев. — Я физиолог по образованию, поэтому мне трудно понять вашу логику юриста.

— Какие именно опыты вы здесь проводите? — разделяя слова, произнес Никита.

— Разные.

— Это не ответ.

— Ну, тогда пойдемте покажу. У меня как раз один из них с утра идет. — Званцев встал и открыл дверь в избушку. — Это одно из наших плановых исследований.

В его «святая святых» на этот раз Никита вступил с некоторой осторожностью. Огляделся. Так, ничего особенного: стеллажи, стол с приборами — в основном какая-то электроника, компьютер. На полу у открытого окна стояла пластмассовая емкость с высокими бортами — нечто среднее между маленькой бочкой и лоханкой.

— Ну, смотрите, раз вам так интересно, — Званцев подвел его к ней.

Внутри Колосов с тайным отвращением увидел… белых мышей. Они барахтались в заполняющей емкость воде, тщетно пытаясь выбраться наружу, скользили по мокрым бортам и плюхались обратно. Их было там около десятка, а на дне лежало еще штук пять, уже утонувших.

— Что это за мерзость такая? — не удержался Колосов.

— Это опыт определения резистентности и ее изменения в связи с фазами полового цикла у теплокровных, — Званцев холодно усмехнулся. — Мы изучаем поведение в экстремальной ситуации. Результаты свидетельствуют, что устойчивость к нагрузке напрямую зависит от полового цикла живого организма. Эти вот животные погибли спустя час после начала эксперимента, а эти плавают уже около трех часов. Они более выносливы.

Колосов смотрел на крошечных белых созданий, обреченных на смерть. Потом перевел взгляд на Званцева.

— Инстинкт заставляет мышей бороться за жизнь, — пояснил тот. — Мы пытаемся установить взаимозависимость между выносливостью и половыми функциями организма. А вот другой опыт, — он нагнулся и выудил одну из мышей. Подошел к столу, положил зверька на какой-то прибор, прижав металлической планкой, так что тот не мог двигаться, а только сучил голыми розовыми лапками. Окунул в склянку с какой-то жидкостью пипетку и капнул на лапку мыши. Та судорожно задергалась. — Инстинкт заставляет ее пытаться избежать болевого раздражителя. Смотрите, как животное активно реагирует.

— Что у вас в пипетке?

— Соляная кислота.

— Ей же больно!

Званцев с удивлением глянул на начальника отдела убийств, а затем капнул из пипетки себе на руку. Подержал, потом сунул руку под кран. На коже его багровел ожог. Он достал из ящика стола бактерицидный пластырь и заклеил ранку. На лице его при этом ровным счетом ничего не отразилось.

— Что вы так смотрите, Никита Михайлович?

— Что вы делаете с обезьянами? — хрипло спросил тот.

— Вам действительно интересно?

— Действительно.

— Тогда пойдемте.

Они медленно шли вдоль клеток. Колосов увидел, как его спутник вдруг достал из кармана халата какую-то пластмассовую пластину — нечто среднее между пейджером и пультом управления. Деловито начал что-то настраивать, нажимая многочисленные кнопки.

Обезьяны на этот раз не проявили к ним никакого интереса. Чарли был занят тем, что поедал очищенный апельсин, Флора, как всегда, искала у себя в шерсти. Хамфри раскинулся в расслабленной позе на полу клетки. Перед ним Званцев остановился.

— Привет, старина, — поздоровался он. — Что, сыро? Они у нас куксятся в ненастную погоду, — пояснил он. — Настроение падает. Ничего, мы ему сейчас настроение немножко поднимем.

Он нажал на пульте какую-то кнопку. Раздался щелчок, потом негромкое жужжание. Хамфри вдруг с удивлением поднял голову, вытянул губы трубочкой. Из груди его вырвалось раскатистое «А-р-р-р». Затем он ударил ладонью в бетонный пол и вдруг разразился каким-то сатанинским хохотом. В чертах его лица, только что печальных и сосредоточенных, все самым странным образом изменилось: теперь они были преисполнены блаженства. Шимпанзе хохотал, кудахтал, упал вдруг на спину и начал кататься по полу словно в приливе дикой, всепоглощающей радости. Званцев снова что-то переключил. Смех оборвался. Послышалось глухое уханье. Обезьяна снова оказалась у прутьев. Теперь лик ее исказил оскал: точно разрезал на две части. Колосов не отрывал взгляда от кривых желтых клыков, словно загипнотизированный. Хамфри просунул сквозь прутья мускулистую руку, слабо перебирал пальцами, словно звал.

— Что, черт возьми, с ним происходит? — прошептал Никита.

— Резкая смена настроений, вы же видите. Несколько необычно, да? Непоследовательно. — Званцев опять что-то переключил.

Обезьяна вдруг сорвалась с места, бросилась к кормушке и начала жадно поедать что-то, запихивая пищу обеими лапами в рот. Глотала, беспрерывно озираясь: не отнял бы кто. Снова щелчок и жужжание — и Хамфри с визгом кинулся в противоположный угол клетки, забился туда, сжавшись в комок, и завыл, точно от смертного ужаса. Мощное тело его била дрожь.

— Я раздражаю нервные центры, расположенные в гипоталамической области его промежуточного мозга. — Званцев выключил устройство. Хамфри затих. Лапы его подергивались. Он всхлипывал и дышал, как раненый на поле боя. — Мы изучаем промежуточный мозг и его реакцию на различные раздражители. У Хамфри сейчас мною были задеты центры удовольствия, внимания, голода, страха. Хотите, покажу еще и агрессию?

— Нет, ради бога, не надо! — Колосов отвернулся. — Как вам это удается на расстоянии?

— В его мозг введены тончайшие электроды. Это не так уж и сложно. Нечто вроде «жучков» — специальное устройство, позволяющее проводить опыты с мозгом.

— Зачем же нужно так его мучить?

— Мучить? Но это работа, это научная работа. Это исследование. Мы наблюдаем и изучаем мозг примата, его реакцию — адекватную, неадекватную, нормальную, аномальную. Пытаемся выявить и некоторую патологию, ее причины. А главное — возможность воздействия на поведение животного, контроль за ним.

— И с центром памяти вы таким же образом экспериментируете?

— Да, — Званцев настороженно прищурился. — Я показал вам основное, естественно, это, так сказать, каркас всего. А мы занимаемся всей этой проблемой более подробно. Помните, тот наш разговор о Флоре? Так вот. Без подобных экспериментов понять то, что с ней происходит, невозможно. Сначала надо выявить весь механизм явления, установить закономерности, изучить…

— У нее тоже и у Чарли… — Колосов кивнул на клетки. — У них тоже «жучки» в мозгу?

— Нет, эту часть исследований мы ведем только на Хамфри. Он на нас не в обиде, молодчина. Ну, заслужил, заслужил, сейчас тебе станет лучше. — Званцев опять включил свой пульт, и Хамфри вдруг возбужденно запрыгал по клетке, радостно хихикая и подвывая, словно его снова переполнила радость. Никите показалось, что он слышит смех безумного.

Они вернулись к избушке. Званцев снова опустился на ступеньки, Колосов остался стоять.

— Вы добрый человек, Никита Михайлович. Мягкий, несмотря на род вашей службы, — Званцев смотрел на него снизу вверх. — Я догадываюсь, что кое-что вам было неприятно сейчас видеть. Но поверьте, это не издевательство над животным, не наше праздное бездушное любопытство. Это серьезная работа. На карту тут многое поставлено. Мозг антропоида и мозг человека во многом сходны. И тот, и другой требуют изучения, это азбучная истина. У познания же нет легкого пути. Видите ли, так уж заведено, что все в этом мире — от оружия до лекарств — сначала испытывается. Как — вопрос особый. Но нас должен интересовать только конечный результат.