Венчание со страхом Степанова Татьяна

Глава 44

РАДИ ЧЕГО?

«Ради чего вы это затеяли?» — этот вопрос стал и вправду самым первым в той памятной беседе, имевшей такие непредсказуемые последствия.

Они находились в стенах изолятора временного содержания. В следственном кабинете — голом, пустом, холодном.

Ольгин сидел очень прямо. Крупные руки его с широкими запястьями и сеткой набухших вен покоились на коленях. Он мало походил на обычного арестованного — был гладко выбрит, причесан, одет в мягкий пуховый свитер и спортивные брюки. Однако лицо его подергивалось словно в нервном тике, а глаза были упрямо устремлены в одну точку.

«Ломка у него вчера была капитальная, — шепнул Колосову перед допросом начальник изолятора. — По всей форме мучился. Хотели даже „Скорую“ ему вызвать, но он не велел. Наркоман он девяносто шестой пробы. Мы тут этой публики уже насмотрелись и без экспертизы вашей определяем».

Задавать свой вопрос Никите было непросто. После той жуткой сцены, разыгравшейся на базе, после ярости погони и всей этой отвратительной возни с обмякшим телом наркомана при задержании он чувствовал стыд и боль за самого себя: не сдержался, вел себя как настоящий неврастеник, как пацан слабонервный. Но…

— Ради чего вы все ЭТО затеяли? — повторил он, чувствуя, что слова, сказанные вслух, обретают силу.

— Что это — все? — Ольгин медленно поднял голову. Тень от густых ресниц упала на его скулы — серые, покрытые сеткой мелких морщин. — О чем вы?

— Для какой цели вы экспериментировали над собой подобным образом? — отчеканил Никита.

— А, это… Вам ЭТОГО не понять, молодой человек. Колосов поднялся, обошел стол, встал перед Ольгиным.

— Отчего же мне этого не понять? Объясните дураку.

— Настроения нет, — антрополог отвечал без тени иронии. — Я вообще не любитель вдаваться в объяснения. Мне вот обвинение предъявили в совершении четырех убийств, якобы совершенных мною под действием Эль-Эйч. Я кое-что пытался объяснить следователю, однако мне вежливенько заткнули рот набором неопровержимых доказательств: каким-то моим следом, очной ставкой с нашим лаборантом, изъятыми на базе пустыми ампулами стимулятора, вашими вот показаниями об обстоятельствах моего задержания. Ладно, я все выслушал и замолчал. Потом сказал, что я не помню, что делал, когда принимал препарат. Как ни странно — это всех удовлетворило.

— А вы действительно ничего не помните?

— Действительно, — Ольгин нехорошо усмехнулся.

— Вы лжете.

— Я редко лгу, молодой человек. Не люблю, знаете ли. Когда не желаю говорить, просто молчу. Сил меньше расходуется.

— Но я ведь правда хочу вас понять, Александр Николаевич. Хочу и… не могу. Ну зачем вам это понадобилось? Это чертово снадобье! Я слышал, как орала эта несчастная обезьяна там, в клетке, во время опыта. Зачем вы такое делали с ней? Это же… это же грех. Вы же человек. На кой дьявол вам эта память предков, эта ваша Первая Душа? Какая от нее польза?

Ольгин удивленно поднял брови.

— О, я вижу, Олегу в вашей конторе развязали язык. Похвально. Впрочем, это, наверное, не было сложно, он с трудом хранит секреты. Ну что ж, Званцев, наверное, вам все и объяснил, хотя бы в общих чертах. Объяснил, а?

— Но я ваше мнение хочу слышать. Зачем сейчас в наше время, когда… когда… черт!… все ломается, все летит куда-то и в стране, и в нас самих полная смута, вы обращаетесь к ТАКОЙ теме? Да о каких там неандертальцах, ископаемых пращурах может вообще сейчас идти речь?! Кому это нужно? Вся эта ваша каменная лабуда — кому?!

Ольгин откинулся на спинку стула.

— Мне, — молвил он тихо. — Вам это не нужно. Ну, бог с вами. А мне нужно. Это — мое дело, профессия моя, жизнь моя, мечта. Я хочу ЗНАТЬ, понимаете? Не гадать, не философствовать, не брести во Тьме, а знать — осязать, видеть, чувствовать.

— До что видеть-то?! — крикнул Никита.

— Начало времен. Зарождение жизни. То, как мы пришли в этот мир. Какими мы были. Кем… Животными или все-таки… Самую главную вещь. Истину. Самый большой секрет. Нет, вам я этого все равно не объясню. Я антрополог — и это мое призвание. Но мой предмет стал тесен для меня с некоторых пор. А Эль-Эйч открывал новые горизонты или… давал иллюзию, что открывает. Но я все равно шел на это. Даже на иллюзию шел, лишь бы… — Ольгин осекся, словно что-то сжало ему горло. — А почему я делал это таким образом, на своей шкуре? А как же мне было это делать иначе? Как? Лаборатории нет, средств нет, наука — нищая побирушка и я — Александр Ольгин — никто. Никто, понимаете?! Полный ноль. Но я ученый, мне сорок пять лет. И это жизнь моя проходит мимо. Утекает сквозь пальцы. То, что я не сделаю сейчас, я уже не сделаю никогда. Понимаешь ты это, парень?! И мне некогда ждать, когда ОНИ разберутся со всеми своими революциями, реформами, войнами, разборками и вспомнят, наконец-то вспомнят о самом главном — о Жизни, о себе, о нас, о смысле всего этого бытия, о самом Основном вспомнят! Я устал ждать, понимаешь ли ты это? А потом… и ждать вроде нечего: дело всей моей жизни, моя наука никому не нужны. Это всего лишь «ископаемая лабуда». А я… я сдохнуть готов ради этого! Сдохнуть! Ты вон обезьяной меня попрекаешь замученной, а я сам готов костьми лечь, только бы понять… понять… ВСПОМНИТЬ ВСЕ… Все. — Он, только что почти кричавший в лицо Никите, вдруг закрыл лицо руками, затих. Плечи его вздрагивали.

— И убить ради этого готов, значит, тоже? — спросил тот. — В целях эксперимента? Как первый хищный предок: камнем по башке, мозги наружу. А куда ты, кстати, мозги употреблял? Пробовал, что ли? На вкус, как неандерталец?

Ольгин застыл. Отнял руки от мокрого лица. Глаза его снова окутала тьма. И в них стало страшно смотреть, точно в бездонный колодец.

— Я вообще-то решил сказать это только на суде, — молвил он, отделяя слова, как отделяют плевелы от зерен или бусины четок — белые от черных. — Впрочем, ЭТО все равно нельзя доказать, вернее, я бы мог доказать, если бы мне позволили снова… — Он запнулся. — Ну, я хотел заявить об этом на суде, чтобы не думали обо мне как о скоте и подонке. Хотел сказать напоследок вам всем, вам, ради которых я и делал все это, пытался узнать больше о вас… о нас…

— Что ты хотел заявить? Что конкретно?

— Я НЕ МОГ НИКОГО УБИТЬ. Ни Балашову, ни Серафиму Павловну Калязину, ни двух других старух, о которых я вообще ничего не знаю и о которых меня почему-то все время спрашивают. НЕ МОГ, ПОТОМУ ЧТО…

Охранники, сидевшие в коридоре ИВС, обернулись на грохот — дверь следственного кабинета влипла в стену. На пороге стоял начальник отдела убийств. Лицо его было белым как мел.

— Уведите подследственного в камеру, — приказал он. А спустя минуту он уже звонил из кабинета начальника изолятора в экспертно-криминалистический отдел, где вот уже неделю проводилась экспертиза препарата Эль-Эйч.

— А знаешь, Никита Михайлович, ничем, брат, пока не могу порадовать, — сообщил ему начальник химической лаборатории. — Этот препарат изготовлен на основе диметилприптамина. Это мы установили. И это действительно не наркотик в настоящем смысле слова, а препарат, используемый в дсихофармакологии, имеющий свойства сильного галлюциногена. Производится он из растительных экстрактов, экспортируемых из Индии и Пакистана. Тот, кто его применяет, действительно не способен в определенные промежутки времени отвечать за свои действия, но… Это диметилприптамин, а Эль-Эйч — гораздо сложнее. Чтобы описать его воздействие на человеческий организм, нужны фундаментальные исследования.

— Сколько вам потребуется на это времени? Две недели, три?. — Никита дышал словно запаленная лошадь.

Эксперт помолчал.

— Ты, видимо, не понял меня, Никита Михайлович. Я повторю: нужны фундаментальные лабораторные исследования… Сколько они продлятся — не мне судить: год, два, три. И не нам их делать. Тут надо обращаться в Институт биохимии. Нужны специальная лаборатория, оборудование, подопытные животные. Это совершенно особый препарат: новое поколение, двадцать первый век. В лабораторных условиях эксперименты с ним могут длиться годами. Неудивительно, что этот бедняга так возжаждал ускорить результат, добровольно став подопытным кроликом. И знаешь, я его понимаю.

— Я тоже, — хрипло выдавил Никита. — ТЕПЕРЬ И Я ТОЖЕ.

Глава 45

ПУТЬ ПОЗНАНИЯ

На следующий день после означенных событий Катя на своем рабочем месте трудолюбиво корпела над очерком о сельских участковых Подмосковья. Время близилось к шести вечера. А ей еще мечталось успеть заскочить в книжный магазин на Полянке, куда, по слухам, поступили мемуары биографа генерала Бонапарта.

Под стук машинки она даже не услыхала, как в кабинет кто-то вошел. Подняла голову — и надо же! — Колосов собственной персоной.

— Ой, Никита, привет.

Он сел на краешек стола. Взял ее руку. Вид его был необычным: потерянным и каким-то мальчишески-отчаянным, словно начальник отдела убийств решался на некий важный и трудный поступок.

— Кать, ты свободна сегодня вечером? — спросил он. Она хлопала глазами: что это с ним? Предложение сделает, что ли?

— Д-да. А что?

— А ты можешь позвонить своему другу детства, ну Мещерскому? Прямо сейчас?

— М-могу. Он дома. А зачем?

— Мне позарез нужна помощь в одном деле. Могли бы мы прямо сейчас все вместе к тебе поехать?

— Могли бы. И к Мещерскому тоже. К нему ближе. Но зачем, Никита?

— Ты ему позвони, пожалуйста, а? Я подожду. Катя, убежденная даже не словами его, а странным видом, быстро набрала номер князя. Тот сначала даже растерялся.

— Конечно, мы поможем, только… В общем, приезжайте. Жду. А что случилось-то?

— Ой, не знаю, Сережа.

Не объяснил ничего Колосов и в машине, послушно направляя ее путем, указанным Катей. У дома Мещерского на Яузской набережной он немного помедлил, словно никак не мог заставить себя войти в темный подъезд. А Катя лихорадочно размышляла: надо ли звонить Вадьке? Было бы нечестно не поставить его в известность, однако…

— Я прошу прощения, что навязался вот так бесцеремонно, — Колосов крепко пожал руку Мещерскому, широко распахнувшему входную дверь. — Но мне срочно надо проверить один факт. Версию. И мне нужны свидетели — хорошие, порядочные люди, которым поверят.

— Да вы проходите в комнату, — пригласил озадаченный Мещерский.

— Нет, нам лучше на кухне побыть. Там пол — линолеум? В случае чего, отмыть можно.

Катя и князь тревожно переглянулись.

— Глупости это с полом, проходите вот сюда, — Мещерский провел их в «географическую». — Присаживайтесь.

Никита на обстановку квартиры не обратил никакого внимания. Он опустился на диван и осторожно достал из нагрудного кармана черной щегольской рубашки… шприц и маленький пузыречек, до половины наполненный бесцветной жидкостью.

— Вот. Такие дела у нас, ребята, — поднял глаза на Катю и тут же опустил. — Мне тут надо проверить одну…

Катя быстро схватила шприц и спрятала руку за спину.

— Ты сошел с ума, — прошипела она. — Что это такое? Откуда ЭТО у тебя?

— Это… Ты правильно догадалась. ТО самое и есть. Я в лабораторию ЭТО не все отдал, только то, что у Ольгина при задержании изъял. А это, — он дотронулся до пузырька, — от обезьян осталось. От Хамфри, помнишь, я тебе про него рассказывал? Здесь пять миллиграмм. Это мне Званцев вручил в тот же день. Отдай шприц; Катюша.

— Ни за что!

— Пожалуйста. Ну я прошу.

— Нет!

Мещерский, точно у ребенка-игрушку, отнял у нее шприц. Он был серьезен, бледен и как-то торжественен, словно понимал то, чего не хотел словами объяснять Колосов.

— Ты хочешь этот наркотик, эту гадость себе… — лепетала Катя.

— Это не наркотик. — Никита расстегнул пуговицы рубашки. — Извините, ребята, придется вам на мое неглиже полюбоваться.

Мышцы у него были почти как у Кравченко — налитые, накачанные. Он прикрыл рубашкой диван, словно боялся напачкать.

— Сергей, у тебя есть газета или что? Пол застелить. А то, если меня выворачивать начнет, я тебе весь интерьер уделаю.

Мещерский только махнул рукой.

— Вы… Ты послушай, Никита, ты хорошо подумал, прежде чем вот так поступить? — спросил он тихо.

— Хорошо. И это очень важно для меня. Сначала будет больно, вы только, ребята, не пугайтесь. Это пройдет. Надо перетерпеть — и все. Главное — «Скорую» не вздумайте вызывать. Поняли? Все, что будет, произойдет по плану. Я, правда, не могу сказать точно, что со мной сотворится, но вы сами смотрите, наблюдайте внимательно. Мне нужны свидетели.

— Ну зачем тебе это? Куда ты лезешь? Ты с ума, что ли, сошел? — Катя чуть не плакала. — Этот Ольгин свихнулся, в монстра превратился, и ты того же хочешь? Ты напился, что ли?

— Я трезвый как стеклышко, — он слабо улыбнулся. — Знания только трезвой голове нужны, Катерина Сергеевна. Ладно, кто не рискует… Словом — глядите. И если что — ты, Сережа, со мной не церемонься.

Он надел иголку на шприц, проколол резиновую пробку, набрал поршнем жидкости.

— Подожди секунду. — Мещерский метнулся в другую комнату и появился уже с маленькой видеокамерой в руках. — Вот еще один свидетель, надежней будет.

— Хорошо. — Колосов поднес шприц к венам на левой руке. — Дрожит, зараза… Ну что, Сережа, ты говоришь, что слышал, как кто-то бежал по коридору?

— Да. — Мещерский включил камеру и смотрел через объектив на то, как игла входила под кожу.

— А вот мы сейчас и проверим… прове…

Катя смотрела на ЭТО широко раскрытыми глазами. Она знала, что не закроет их, как бы ей ни было страшно и гадко. И она увидела все. И готова была свидетельствовать хоть перед самим Господом Всемогущим о том, что же делал с человеческим существом этот препарат Эль-Эйч.

* * *

ОН НЕ МОГ ДВИГАТЬСЯ — эта новость повергла всех, кто непосредственно занимался уголовным делом Александра Ольгина, в тихий столбняк.

Видеокассету с записью эксперимента с препаратом Эль-Эйч, испытанным Колосовым на себе в присутствии двух свидетелей, крутили во всех кабинетах — и в розыске, и в прокуратуре, и в экспертно-криминалистической лаборатории. Розыск гудел как потревоженный улей, а не менее потрясенная прокуратура хранила дипломатическое молчание. Пока.

— Ольгин не мог никого убить под действием препарата, потому что доза, которую он себе вводил, действительно вызывает ту самую реакцию организма, о которой он мне и сказал во время допроса, — объяснял коллегам Колосов. — А реакция заключается в следующем: болевой синдром, потеря сознания, резкое замедление пульса, судороги. А впоследствии что-то вроде комы — одеревенение мышц, и далее, когда действие препарата заканчивается, — головокружение, полный упадок сил, нарушение координации движений и рвота при малейшей попытке подняться на ноги.

— Да тебя за такие эксперименты гнать надо из органов, — негодовало начальство. — Самоуправство развел! А если бы сердце не выдержало, а? Если бы этот Эль-Эйч дурачком тебя сделал? Олигофреном? Если ты сам своей жизни и здоровья не жалеешь, то… Вот влепим «строгач» с занесением, будешь помнить, как такие фортели выбрасывать! А был бы ты сын мне — я б тебя за такие опыты отлупил бы так, что ты, красавец, месяц у меня сидеть бы не смог! Мичурин выискался! Чувствуешь-то как себя? В поликлинику — марш немедленно, пусть полную; диспансеризацию сделают, нет ли чего, не дай бог, — тон с негодующего переходил на растерянный. — Эх, молодежь, все торопитесь, все сами, сами, а потом…

— Так ради дела ж, товарищ полковник, — оправдывался Никита. — Зато теперь полная ясность.

— С чем ясность-то у тебя? — хмыкало начальство. ,

— С тем, что Ольгин никак не может быть убийцей, несмотря на все собранные по делу доказательства.

— Действие препарата в дозе пяти-шести миллиграмм, которые он вводил себе постепенно, длилось максимум три часа, — рассказывал Колосов Коваленко и сыщикам своего отдела. — Так же и со мной было: сначала? боль, потом полная отключка. Двигаться при этом не можешь совершенно — лежишь как бревно, тела не чувствуешь. Ощущение странное, весьма страшное, но об этом после. Мои свидетели все это подтвердят: я был абсолютно нетранспортабельным. Мещерский мне пульс измерял, так он почти не прощупывался, как у сурка в анабиозе. Потом, когда я начал маленько в себя приходить, меня стало наизнанку выворачивать. Симптомы как при сильнейшей мозговой травме: перед глазами все плывет, ноги тебя не слушаются. Ни идти, ни тем более БЕЖАТЬ или нападать на кого-то — то есть совершать достаточно активные действия — я был просто не в состоянии. И Ольгин тоже. И теперь, братцы, при таком вот раскладе получается очень интересная картина по нашему делу о четырех убийствах.

— Какая картина, Никита Михайлович? — подал голос «на затравку» один из самых молодых сотрудников «убойного».

— А такая, ребята, что нас кто-то все это время держал за круглых лохов. НАМ ЕГО ПОДСУНУЛИ. Доходит до вас? Ольгина положили на блюдечко с голубой каемочкой со всеми его парадоксальными уликами и отдали нам.

— Все равно твоя видеокассета с этим ужасом (Я б этих изобретателей стимулятора к стенке бы поставил. Это ж надо так над людьми измываться!) — не доказательство, Михайлыч. Увы, увы, — Коваленко, который от волнения не мог спокойно усидеть на стуле, развел руками. — Полная это самодеятельность — так мне в прокуратуре сказали. Хотя впечатление и на них эти картинки произвели сильное. Для нас, да и, пожалуй, для них с Ольгиным уже все ясно, но… Но без заключения компетентного научного учреждения от этой видеокассеты и твоего самопожертвования пользы — кот наплакал.

— Мы не о пользе сейчас речь ведем, а о знании, об информации полученной, — Колосов и сам начинал заводиться. — Тип, который все это организовал, он… Ну, давайте порассуждаем, так сказать, от фонаря. Зачем ему понадобилось подсовывать нам антрополога в качестве кандидата в убийцы?

— Потому что он, считай, самый удобный, как оказалось, персонаж этой кромешной сказки, — ответил Коваленко. — Трехнутый научный фанатик. С памятью в прятки играет, по-моему, и с рассудком тоже. А это… если ЭТО и сделал кто-то, Никита, ну, твою любимую тарелочку с каемочкой, то искать его надо среди тех, кому было распрекрасно известно об опытах с Эль-Эйч и его действии на живой организм в больших дозах. И главное — было известно и то, что проверить его обычным лабораторным путем практически невозможно. Словом… на ком у нас кровь-то была, на гражданине Юзбашеве, а?

Они посмотрели друг на друга.

— Действительно, Юзбашев ненавидел Ольгина. До дрожи, до чувства гадливости, — сказал Никита. — И на нем была кровь группы потерпевшей…

— А мы его снова выпустили. Хотя… — Коваленко крепко постукивал по колену кулаком. — Слишком много сложностей тут, суеты: четыре убийства — и что, все только ради отмщения за какие-то прошлые научные обиды? Нет, тут дела должны быть посерьезней. И ставка побольше.

— О ком ты подумал сейчас?

— О ком? Если и подсунул нам кто-то Ольгина, так тот, кто, как ты говоришь, распрекрасно знал о всех их делишках, обо всем, что на базе творится. А ставка… ФОНД-ТО этот заокеанский Мелвилла и О'Хара, который деньги в институт перечисляет на научные исследования… А по программе «Рубеж человека» всеми средствами полновластно распоряжался Ольгин. Я специально справки наводил для прокуратуры: они хоть и прибедняются там, но через его руки проходили неплохие деньги. Очень даже неплохие по нынешним временам.

— Смотри, что получается, — Никита оседлал стул. — Мы искали геронтофила, так? А вышли на наркомана, которого нам вроде кто-то намеренно подсунул в качестве главного подозреваемого. И вот все наши основные улики по делу — след босой ноги, орудие преступления, считай, что и сам «ископаемый» способ совершения; убийств, все это… блеф, что ли? — он словно не верил сам себе. — Блеф. И кто же его устроил?

— А ОН, между прочим, тебе всегда нравился, — Коваленко вздохнул. — Вот они, наши симпатии-антипатии. Я ж говорил, что он тоже суперположительный молодой человек, а ты… ЗВАНЦЕВ, Никита, так же, как и Юзбашев, был прекрасно осведомлен о том, что делает Ольгин, и кто же, какие…

— Суворов тоже был осведомлен. И Иванова.

— Они к фонду Мелвилла не имели никакого отношения. А этот интеллигентик… Если Ольгин выйдет из игры, начальником всей лаборатории станет кто? Только его правая рука — Олег Званцев. Программа с Эль-Эйч накроется — а ему и хрен с ней. Зато программа профессора Горева останется, а вместе с ней и деньги, которыми можно будет распоряжаться по своему усмотрению! У них там ведь контроля почти никакого за этими грантами. А отчеты за океан… Да если они сумели втайне свою программу проворачивать, то уж карман свой набить — это вообще для таких мастеров пара пустяков.

— Но на Званцеве не было крови, Слава. Это ж факт.

— Да что ты заладил — факт-факт! Тут у нас теперь много фактов. Вновь открывшихся. Но если действительно с нами решили поиграть подобным образом, если уж он пошел на ТАКОЕ, на четыре убийства, пытаясь списать все на этого свихнувшегося Франкенштейна, — Коваленко мрачно нахмурил черные густые брови, — значит, игра, Никита, стоит свеч. Вот что я тебе скажу. Стоит, и даже очень. Однако… это всего лишь слова. А они и твоя видеокассета — в настоящее время НИЧТО против материальных улик и показаний свидетелей Мещерского и Суворова. И улики эти пока все равно против Ольгина.

— Он не мог тогда бежать, Слава. Мещерский говорит, что слышал, как за стеной сначала что-то вроде упало, а потом спустя несколько минут кто-то точно вихрь пронесся по коридору. Так вот: это были два разных человека. Кто упал, я теперь знаю. Я сам чуть в пол не влип, после того как меня эта жидкая зараза скрутила. Спасибо, Мещерский меня удерживал, как эпилептика. А вот кто бежал? Откуда — предположить можно — из зала черепов, а вот куда и зачем…

— У НЕГО должен быть мощный побудительный мотив для убийств, — повторил Коваленко. — И это не психоз. Мы ошибались с самого начала. Это холодный расчет. Шахматная партия. И играет ее с нами по собственным правилам очень умный и очень трезвый человек. И у него совершенно нет сердца.

Колосов отвернулся. Картина выплыла из сигаретного дыма: таз, а в нем белые мыши, тщетно пытающиеся выбраться, соскальзывающие со стенок, тонущие, умирающие. И лицо Званцева — молодое, бесстрастное.

— Никит, я вот о чем тебя спросить хочу, — Коваленко вдруг смущенно замялся. — А ты это… видел чего-нибудь? Ну, когда укололся, а? Что-нибудь было?

— Укололся и забылся, — Колосов стоял спиной к окну, на лицо его падала тень: — Нет, Слава, ничего этакого не было со мной.

— А-а, вранье это, значит. С памятью предков тоже блеф. Я так и знал, хотя верить бы хотелось… А твои свидетели, ну Екатерина наша и этот парень, с камерой, наверняка ждали, что ты в Кинг-Конга у них на глазах превратишься. Передушишь еще всех, как цыплят. У девушки личико там на пленке — краше в гроб кладут. Перепугалась она за тебя, брат. Крепко перетрусила.

— Да, — на скулах начальника отдела убийств вспыхнул слабый румянец. — Испортил я им вечерок. Ну ничего. Простят.

— Ваши слова — чистая правда.

Они снова сидели в стенах изолятора временного содержания в следственном кабинете. Друг напротив друга. Ольгин и Колосов. И последний, собравшись с духом, повторил:

— Чистая правда, Александр Николаевич.

— Значит, вы сделали это? — Голос Ольгина дрогнул.

— Сделал.

— Я так и знал. Тот, кто имеет такое средство, обязательно попробует. Не устоит. Ну, если он настоящий человек. Было больно?

— Да.

— Но потом, когда все закончится и можно уже передвигаться без риска сломать себе шею, теплый душ принять. Я всегда так делал. Воспоминания негативные сглаживаются и не так страшно…

— Что не так страшно?

— Все повторить, — Ольгин скрестил руки на груди. — Впрочем, теперь на повторение уже нечего надеяться.

— Я не могу пока сделать так, чтобы вас отпустили, — Колосов хмурился. Его мучил стыд: он тогда ударил этого человека. А за что? — Но я сделаю все возможное.

— Значит, вы так и не знаете, кто убил Калязину и Балашову?

— Нет. А вы сами кого-нибудь подозреваете? Теперь?

Ольгин усмехнулся.

— Я не гадаю на кофейной гуще, молодой человек, вышел из этого возраста. Для меня святки кончились навсегда. Видимо, надо просто набраться терпения. Мне. И вам тоже. Ну а… что-нибудь было? — В его голосе слышались те же самые нотки, что и у Коваленко. — Вам неприятно вспоминать, может быть, тогда не надо. Но если…

— Я не знаю, Александр Николаевич. Ничего не было такого, ради чего — я бы понял — можно вот так себя, — Колосов умолк на секунду, словно подбирая слово, — распинать, да. А я помню только боль. А потом темноту: дыра какая-то меня поглотила. Черная. А потом в горле запершило — от дыма, от пыли, что ли? И было очень горячо, словно угли кругом или зола. Солнца я не видел, один только дым… И задыхался. И — все. Потом меня рвало. Прямо душа выблевывалась.

— Извержение, — антрополог сказал это тихо-тихо, себе самому. — Извержение вулкана: пепел, жар. И все живое спасалось бегством. Многие погибли из нас, но вы выжили. Там, в окаменевшем пепле, еще остались ваши следы. Может быть, их когда-нибудь найдут.

Колосов только пожал плечами: ну что тут скажешь?

— Знание достается по крупицам, молодой человек, — продолжил Ольгин после долгой паузы. — А платят за него всегда полной мерой. Самой полной. В моей профессии только так. И в вашей — думаю — тоже. И с этим уже ничего не поделаешь.

Глава 46

УТЕЧКА ИНФОРМАЦИИ

В те августовские дни все участники этих событий, связанных с поисками убийцы, ощущали необычную напряженную атмосферу, витающую вокруг, казалось бы, даже самых обыденных вещей.

Следователь прокуратуры, на свой страх и риск все же приобщивший видеокассету с записью эксперимента к уголовному делу, с головой ушел в сочинение постановления о комплексной биохимической экспертизе препарата Эль-Эйч. «Без категорического вывода экспертов я бессилен что-либо изменить в деле Ольгина, — в минуту горькой откровенности признался он сыщикам. — Можно, конечно, опять начинать все по новой: допросы свидетелей, очные ставки. Но вы лучше меня знаете, что это даст. Ноль. Нет, коллеги, тут надо действовать иначе. А как — видимо, не мне вас учить».

— Ему легко так говорить! — злился Коваленко. — Скинул постановление об экспертизе, продлил срок по делу и сиди жди — в потолок плюй, а мы должны…

— У него дел не меньше, чем у нас, — Колосов великодушно на этот раз заступился за прокуратуру. — И потом, дело, как оказалось, совсем не раскрыто. А это наш хлеб. Он прав — тут надо действовать иначе.

— Ну, мудрить особо тоже ни к чему. Мы и так уже перемудрили, заплутали в трех соснах. Привезти завтра с утречка Юзбашева и Званцева к нам в управление, потолковать с ними, да так, чтобы они, сукины дети, почувствовали наконец, с кем им общаться посчастливилось.

— ЕГО на испуг не возьмешь, Слава. Он уже такого нагляделся, что все наши наезды для него — детский лепет. В его арсенале одни мозги извлеченные чего-нибудь да стоят. Нет, если его пугать, то не в лоб, а…

— Слушай, а не поговорить ли с Ольгиным снова? Может, он чего и знает за своими коллегами этакого? Мне покоя не дает: ну на кой черт он скрывался с этой наркотой по лесам? Как-то несолидно — ученый, а ширялся точно занюханный какой в переходе. А может, он своему вещему Олегу не доверял, а? И другим? Может, боялся чего с их стороны?

— Ольгин ничего объяснять не будет, — Колосов вздохнул. — Поезд ушел. А потом, нам же Званцев по этому поводу свою версию изложил: антрополог действительно боялся, что про его рискованные опыты над собой узнают коллеги, стукнут наверх институтскому начальству. А там ведь никто на себя ответственность за жизнь человека не возьмет — больно надо.

— Ты больше верь своему Званцеву.

— Любое мнение полезно выслушать. А потом, я так понимаю: Ольгин скрывался еще и потому, что хотел иметь все при себе. Или в себе. И впечатления, и результаты открытия (если оно есть, конечно), и главное — сознание воплощенной мечты. Исполненными мечтами, Слава, люди редко делятся даже с самыми близкими, не то что с какими-то коллегами по работе.

— И все-таки…

— И все-таки давай порассуждаем о том, что мы имеем в настоящее время. — Никита положил перед собой на стол чистый лист бумаги. — Попытаемся взглянуть на ситуацию ЕГО глазами. Первое — ОН своего добился. Если жертвой всей этой инсценировки был именно Ольгин, то все случилось, как ОН и хотел: антрополога обвиняют в убийствах, он ничего конкретно объяснить не может, действие препарата представителям закона неизвестно.

— Известно.

— А вот этого он НЕ ЗНАЕТ. — Глаза Колосова сузились. — Молю бога, чтобы не узнал. И думаю, мольбы мои пока услышаны. Мы сейчас не будем гадать о мотиве всего этого разыгранного фарса каменного века. Бесполезно. Для начала примем за основную версию только твою догадку: у него есть очень веские основания для подобных поступков — игра стоит свеч. Итак, пусть он нас обыграл. Пусть он — на коне и спокойно выжидает, когда же наступит окончательная ясность по делу Ольгина: будет ли тот признан психиатрической экспертизой вменяемым и очутится на скамье подсудимых, или невменяемым — и тогда по-тихому сплавлен в спецлечебницу на «принудиловку». И то и другое для нашего господина невидимки выгодно: убийства списывают, дело закрывается.

И вот теперь давай пофантазируем: вдруг он внезапно узнает: что-то не сработало. Все старания оказались напрасными.

— То есть как?

— Предположим, он узнает новость: Ольгина освободили из-под стражи за недоказанностью его вины.

— Кто ж его отпустит?

— Он не увидит трогательного момента освобождения, а услышит со стороны. Разницу улавливаешь?

В глазах Коваленко сверкнул огонек.

— Представь себе, Слава, что вдруг у нас по вине какого-то разгильдяя происходит небольшая утечка информации по делу. — Никита осторожно выстраивал фразы: словно нащупывал самый верный путь. — Причем случится это при весьма неожиданных и неприятных для него событиях. И все, что он так последовательно вытворял, покажется ему недостаточным, потому что Ольгина вдруг почему-то по неизвестной ему причине ВЫПУСКАЮТ. Значит, будет он рассуждать, — у ментов появились какие-то сомнения, а следовательно, и какая-то другая версия происшедшего. Что ты на его месте стал бы делать в таком случае?

— Преподнес бы нам на том же блюдечке с голубой каемочкой новое «неопровержимое» доказательство вины своей прежней жертвы. Но это лишь в том случае, если ОН действительно с ба-альшим сдвигом по фазе. А если он осторожный, что всего вероятнее, просто залег бы на дно и выжидал.

— Верно, у НЕГО будет даже не два, несколько вариантов возможного поведения. Но, понимаешь ли, Слава, есть такое словечко патология. И они тут все к нему неравнодушны. Патология его прежнего поведения будет диктовать ему схему поступков и на этот раз. Должна диктовать. Или я ничего не смыслю в людях!

— Не знаю, что ты там в людях смыслишь, но попробовать кое-что в таком духе можно. Не сидеть же сложа руки, в конце концов. — Коваленко заметно оживился. Он вообще предпочитал энергичные оперативные действия (даже пусть не всегда нужные по делу) тихому кабинетному раздумью о «причинах и условиях». — Но ведь тут еще и обстоятельства важны, при которых он с этой самой нашей утечкой столкнется.

— Мы вызовем их всех в институт для… ну, скажем, для поголовного снятия отпечатков пальцев для дактилоскопической экспертизы. Дешево и сердито. И главное — тревожно. Объясним: мол, экономим время, чем гонять их всех к нам в главк, решили сделать все на месте, для того чтобы сравнить с…

— Но у нас ведь нет отпечатков! С чем сравнивать?

— Он в этом тоже уверен: как же, старался, сделала все, чтобы не «залапать» какую-нибудь вещицу неосторожно, и вот тебе первая неясность — что это, менты работу никак себе лишнюю ищут? НЕ С ЧЕМ ВЕДЬ СРАВНИВАТЬ, а они… А тут и вторая неясность появится, очень для него тревожная неясность.

— И что, будем вытаскивать на откатку всех сотрудников?

— Всех, кто получал в тот день деньги и присутствовал в институте в момент убийства Балашовой.

— И племянника ее? И этого старика змеелова? И ба-бу-ветеринаршу? И Юзбашева?

— Всех, Слава. И Иванову тоже. Занятная она, знает много, а лишнего слова от нее не добьешься. Я остановился для себя на семи подозреваемых, потому что они имели отношение к мустьерским камням. А эти рубила, сдается мне, тоже обманка для нас. Так что… тревожить будем все змеиное гнездо. Мы не знаем самого основного: мотива. И я задаю свой традиционный вопрос: зачем? И ответа пока не слышу. А посему играть будем СО ВСЕМИ. Но уже в нашу собственную игру. И вот что… утечку информации мы должны обставить так, чтобы; даже комар носа не подточил. И вот здесь мудрить и изощряться особенно не нужно. Все должно произойти очень естественно, невзначай.

Коваленко преданно мигнул. Он возвращался в родную стихию. Термин «оперативная комбинация» грел его мужественное сердце. Однако было у него на уме что-то, беспокоившее его совершенно особенным образом.

— Ну положим, если все случится так, как мы тут сейчас обговорили, ГДЕ именно он начнет предъявлять нам это свое новое «неопровержимое» доказательство вины Ольгина? Нам что, за всеми «наружку» пускать? За всей этой антропологической бандой? Так у нас сотрудников в управлении не хватит.

Никита чертил ручкой по листу бумаги: кружок, спираль, клеточки, вот домик с трубой появился.

— В этом деле есть очень любопытная деталь, Слава, — сказал он. — Помнишь, самое первое нападение на старушку в Ильинском он совершил в тихом закоулке — за гаражами? А потом вытащил труп на дорожку, ведущую на станцию, и череп разбивал камнем именно там, отчаянно рискуя быть замеченным пассажирами прибывающей электрички. И в Брянцеве потом, и в Новоспасском он всегда вытаскивал трупы на открытое место. А знаешь, для чего?

— Там ему самому было лучше видно, как с их головами расправляться.

— Нет, Слава. Он делал это для того, чтобы трупы быстрее нашли.

— ??

— Ему для чего-то надо было с самого начала громко заявить о себе, а затем постепенно подвести нас к базе в Новоспасском и опять же к Ольгину. К институту нас подвести, понимаешь? И если он решится на новое доказательство, чтобы уже окончательно утопить выпущенного на свободу Ольгина, он сделает это там, где жертву немедленно обнаружат и сразу же свяжут новое убийство с прежним. Он может рассуждать примерно так: что ж, хотя у Ольгина нет теперь препарата, но он все же остается человеком с ущербной психикой в глазах как сослуживцев, так и тех, кто расследует это дело. Для всех он — наркоман, а они непредсказуемы. Поэтому новый кровавый поступок надо совершить именно там, где…

— В институте? Ты с ума сошел!

— Не я, Славочка, не я тут свихнулся. Можно даже предположить по теории вероятности, КТО именно окажется на этот раз его жертвой. У НЕГО устойчиво выбранный объект нападения, это факт. А по возрастной группе в институте осталась только одна подходящая кандидатура, на которую можно напасть рано утром, когда она практически первой приходит в здание в Колокольном переулке и примерно около часа — до начала рабочего дня — находится там совершенно одна.

Коваленко сощурился, оценивая изложенное собеседником.

— Все это слова, Никита, — тон его, однако, был преисполнен тайной надежды. — А слова есть туфта, как мой батя говорил. Но… попробовать стоит. Ей-богу. А что еще нам остается?

Операцию «Институт» готовили тщательно, однако времени на подготовку много не тратили. Через два дня в четверг шестнадцатого августа в десять утра сотрудники НИИ изучения человека собрались в родных стенах по настоятельной просьбе директора института, срочно после смерти Балашовой вернувшегося из командировки по Южному Уралу. Отдельно через спасскую милицию пришлось оповещать только тех, кто продолжал работать на базе. Племяннику Балашовой Павлову позвонил Коваленко. А в цирк за Юзбашевым послали дежурную машину.

Коваленко взял на себя основное руководство всем происходящим в актовом зале, где дня удобства и намеревались откатывать пальчики. Встревоженным научным сотрудникам он объяснил все так, как они и обговаривали с Колосовым, — по делу возникла закавыка, срочно нужно проведение дактилоскопической экспертизы, а поэтому… извините за беспокойство… вынуждены… и т. д.

— Ну, понятно, «яко отделяю овец моих от козлищ» — как в Библии прописано, — бодро констатировал заведующий лабораторией первобытной техники Пухов. — В семьдесят восьмом, коллеги, когда на даче у академика Сухомлинова произошла кража, милиция тоже брала отпечатки у всех его домочадцев и нашла-таки вора. Только, молодые люди, побыстрее, пожалуйста, исполняйте свои обязанности — в двенадцать у меня важная встреча в Историческом музее.

— Все займет не более часа. Руки вам только испачкаем краской, но она легко отмывается с мылом, — благодушно вещал Коваленко. — Проходите, сотрудники сейчас вами займутся.

Он все это время осторожно наблюдал за Юзбашевым, стоявшим вместе с Зоей Ивановой у окна. Этолог глядел на сыщиков со злобой.

— Я-то для чего вам опять понадобился? — прошипел он. — У меня дважды отпечатки брали! Еще в вашем грязном изоляторе.

— Некачественные образцы, — пробормотал Коваленко, а про себя подумал: «Ох, с этим уже прокололись, он что-то заподозрил!»

В актовом зале работала целая бригада экспертов из ЭКО. Помогали им и сыщики отдела убийств, для которых все это было вполне обычной операцией.

— Пашешь-пашешь, ночи не спишь, ни тебе праздников, ни выходных, а тут вдруг — бац! — подарочек, — ворчал один из них, от которого забористо попахивало чесночным духом и еще чем-то еще более крепким, ядреным, хотя и старательно заеденным жевательной резинкой «Ригли'с сперминт». (Колосову и Коваленко пришлось не позабыть эту весьма важную деталь инсценировки.) — Вкалываешь, как папа Карло, а они заразу эту выпускают.

— Тихо ты, — цыкнул на него его коллега.