Венчание со страхом Степанова Татьяна

Но к этой жалости у некоторых примешивалась и доля желчи: мол, мы-то тут при чем? До каких пор нас тут будут задерживать?

Раздражение, испуг, усталость выливались у некоторых в то, что они начинали вдруг под маской сочувствия и жалости рассказывать о покойнице, как они выражались, правду. «Не хочу сплетничать, но, может, это как-то поможет следствию…» — обычно так начинался каждый второй рассказ.

Колосов закрылся в кабинете директора института и допрашивал там Павлова: При допросе присутствовал Коваленко. Он молча наблюдал как за Павловым, так и за Никитой.

Племянник был мертвенно-бледным. В глазах его застыло какое-то странное выражение — точно физическая боль. С ним было трудно встречаться взглядом. Колосов обратил внимание на его руки — царапины, ссадины, порезы, разбитые суставы пальцев. Катя права: афганцу крепко досталось при задержании убийцы Стасика Кораблина.

— С какой целью вы пришли сегодня в институт? — Никита старался задавать вопросы бесстрастным тоном. Но это получалось плохо: голос иногда подводил.

— Я объяснял уже. Меня там лейтенант какой-то допрашивал. Тетя Нина… — Павлов провел рукой по лицу, сглотнул. — Она сама просила меня об этом. Она должна была получить сегодня в банке деньги, и я должен был ее проводить сюда.

— Вы прибыли в институт в одиннадцать. А почему не уехали сразу? Почему задержались?

— Я опоздал на дачную электричку. Мне еще надо было ребенка забрать. И потом, тут мой друг Сергей Мещерский сегодня работал. Мы договорились где-то в третьем часу подъехать к нему, я вернулся сюда как раз…

— Откуда вы вернулись?

— Из своего офиса. Это недалеко, в Среднекисловском переулке.

— А когда вы ушли из института в офис?

— Не помню… Подождите. В девять мы получили деньги, к одиннадцати приехали сюда, мы с тетей Ниной отнесли сумки с деньгами в бухгалтерию, она пошла к себе, а я остался там — звонить. Тут пришел Сережка, мы поговорили минут пять, и он ушел, а я остался — но так и не дозвонился и решил идти… В общем, где-то в половине первого.

— Так, — Никита хмуро кивнул, отметив про себя: "И у тебя никакого временного алиби нет. Эксперт утверждает, что Балашову убили между половиной двенадцатого и половиной первого. И ты был в это время здесь. И вахтерша подтверждает, что ты прошел мимо нее где-то в первом часу дня. Они все были в это время в здании института. Все семеро. Или шестеро. У них нет твердого алиби. Ни у одного. По тем случаям его тоже не было, учитывая место, где они работают. Это ведь сразу было ясно. Но сегодня ни на одном, кроме Юзбашева, нет следов крови, значит…

— Виктор, вы вспомнили, как я вас настоятельно просил вспомнить, где вы были и что делали четвертого июля и двадцать девятого мая? — спросил он с затаенной угрозой, намеренно «позабыв», что они перешли с Павловым на «ты» в их первую встречу.

— Нет. Еженедельник смотрел — вроде никаких встреч, ну, чтобы мыслью зацепиться. Да у нас вообще сейчас в фирме — того, трудности с делами, так что клиентов мало. Не помню я, — Павлов отвечал тихо. — Был на работе, это наверняка. Где ж еще? Вечером — дома. Больше-то я никуда не хожу.

— Если вам надо отлучиться, ну скажем, рано утром, очень рано, на заре, — Никита сделал паузу. — На кого вы оставляете ребенка?

— На соседку. Только в такое время я отлучался всего раз или два, когда туроператора нашей фирмы из Таиланда встречал, там рейс в Шереметьево ранний. Но это давно, еще где-то в середине марта происходило. Еще было раз, когда мы с друзьями маленько погуляли — недели две, что ли, назад. Но я к пяти утра уже домой вернулся.

— Фамилия и адрес соседки, пожалуйста.

Павлов назвал. Никита записал — проверим. Афганец смотрел на него не отрываясь. Лицо его застыло.

— Ее убили рубилом, да? — спросил он вдруг. — Мне Борис Ильич сказал, об этом весь институт шепчется. Взяли его с витрины?

— Да.

— Такое же, что я… мы перевозили на базу?

— Нет, другое. Потяжелее.

— За что он ее убил?

Никита оторвался от блокнота. Павлов подался вперед — и словно молил, требовал ответа.

— За что?! Ты знаешь, майор? Ведь должна быть какая-то причина! Она же… старуха… слабая старуха. Она никому не сделала зла. Ну, были у нее, конечно, заскоки — но это возраст. Ну, пусть ее тут не шибко любили некоторые. Но за старческие причуды ведь не казнят! За что ее убили?! Ответь мне, я должен понять.

— Тот, кто это сделал, — сумасшедший. — Никита отложил ручку. — У него маниакальная тяга к старикам. Психоз.

— Значит, и Калязину… Калязину тоже так, да? Это не было ограбление?

— Не было. Ей размозжили голову. И ничего не взяли. Ни малой вещицы.

Павлов стиснул кулаки.

— Ты мне ответь только одно. Слышь, майор. Ты его возьмешь? — сказал он с силой. — Да или нет? Ну?!

— ДА. И твоей помощи на этот раз не потребуется.

— Почему?

— А это ты сам догадайся. Павлов опустил голову.

— А-а, ясно… Не веришь, значит. Думаешь, что я вот так смогу с людьми обходиться, с родными мне людьми… Зря ты так про меня думаешь, майор. А тетка. Нина, она… она для меня единственный близкий человек была. А теперь мы совсем одни остались: я и сын.

— Я это учту, — пообещал Никита. И, помолчав, спросил: — По тому каменскому делу тебя когда в прокуратуру вызывают?

— Послезавтра в десять.

— Там необходимая оборона. Чистая. Ты действовал в рамках статьи. Запомни это.

Павлов кивнул, тяжело поднялся.

— Я могу идти?

— Иди. И слушай, вот что… мне действительно очень жаль, что так вышло. Соболезнования, в общем, прими… мои…

Павлов снова кивнул.

Когда за ним захлопнулась дверь, Коваленко, досель молчавший, кашлянул.

— На кого, на кого, а на геронтофила этот афганец не похож, — произнес он задумчиво. — Он настоящий мужик, это ясно как день. А что ты так с ним?

— Как?

— Ну, он же все-таки потерпевший, у него горе. На нем вон лица нет. А ты как ястреб на него: все когтишь, когтишь. В самом конце только по-людски разговаривать стал.

— Он не барышня. Поймет. А ты знаешь, что меня больше всего интересует в нем?

— Что? То, что он не может вспомнить, где был в дни убийств?

— Так это нормально, алиби по часам только в романах устанавливают. А в жизни… Странно было бы, если бы он точно все отрапортовал. Меня больше всего интересует, Слава, характер его фронтового ранения. Вернее, место его. Он показывал мне шрам вот здесь, — Никита черкнул себя от живота к бедру и вниз. — Улавливаешь, о чем я?

— Смутно.

— От него по какой-то причине ушла жена. Теперь улавливаешь? Тяга к старикам… геронтофилия может развиться из хронической половой неудовлетворенности, неспособности к нормальным отношениям.

— Тебя только сейчас осенило?

— Нет. Но, в общем, дельная мысль приходит только тогда, когда перестаешь думать. Парадокс, да? В психи, Слава, все они тут годятся. И он тоже. Хотя и мужик. И родственник жертвы — обычно такие на своих родственников никогда не нападают, но… Ладно, я их всех тут…

— Не всех, — перебил его Коваленко. — В молодости, Никита, мы верим людям вообще всем. С возрастом же больше доверяем ситуации и определенному типу людей. Вот среди наших фигурантов есть один, кому ты, не доверяешь, а… в общем, обходишься с ним более бережно, чем с остальными. Я это давно заметил. А все потому, что он тебе явно симпатичен.

— Кто это мне тут симпатичен?

— Олег Званцев. А он ведь тоже в высшей степени положительный молодой человек. Однако ты с ним не торопишься.

— С ним — потом, — Никита вдруг покраснел. — А сейчас я хочу побеседовать с этим маменькиным сынком, с Суворовым. Он ее первым обнаружил. Или сделал вид.

— Суворов — невротик, ты сам, говорил. А они бессердечны. А этот второй, Мещерский, что ли? С ним-то как быть? Ведь ты как в воду глядел — еще один фигурант объявился.

Никита отвернулся.

— «Это нога у кого надо нога» — помнишь, фильм такой душевный был? — сказал он с усмешкой. — Это знакомый одного очень хорошего человечка, которого я знаю. Вот с ним как раз мне приказано обходиться повежливей.

— Кем приказано-то?

Никита не ответил. Молча вышел в коридор и через пять минут привел в кабинет Евгения Суворова.

Глава 38

РАЗНЫЕ БЕСЕДЫ НА ОБЩУЮ ТЕМУ

Маменькин сынок плюхнулся на выдвинутый на середину кабинета стул и замер, как ящерица на скате, не спуская с сыщиков настороженного взгляда.

— Здравствуйте, Женя, — мягко приветствовал его Колосов. — Снова мы с вами свиделись. Повод вот только подкачал, а? Жуткий повод.

— Скажите мне правду, убийство бабы Симы и убийство Нинель Григорьевны как-то связаны между собой? — выпалил Суворов.

Сыщики переглянулись, и Никита подтвердил:

— Связаны.

— Я так и подумал, — лаборант зябко передернул костлявыми плечами. — Когда я вошел в зал и увидел ее там в луже крови, мне показалось, что…

— Что вам показалось?

— Что ее тоже ограбили. Напали, как тогда на Калязину.

— Балашову не ограбили, Женя. Ключи от сейфа с большими вашими деньгами, ее собственные ключи от квартиры, ее собственные деньги в кошельке — все цело и лежит в ее кабинете. А убийство произошло в другом конце здания, в музейном зале.

— Но, значит, убийце помешали туда проникнуть и всем завладеть!

— Вы действительно так считаете, Женя?

— Да. Иначе какой смысл во всем этом ужасе?

— Какой смысл? Резонный вопрос, — Колосов вздохнул. — А вот давайте сейчас вместе и попытаемся это понять.

Лаборант нетерпеливо зашевелился.

— В котором часу вы получили деньги в бухгалтерии, Женя?

— Не знаю, у меня нет часов. Может, в двенадцать, может, позже.

— Была большая очередь?

— Небольшая, но была. В основном наши старички. У них там льготы какие-то.

— А кто из наших общих знакомых был перед вами?

— Никого. Я был первый. Потом в хвост Олег пристроился, Родзевич, потом… ой, господи, этот, ну Кость-ка! Я вас о нем спросить хочу, он…

— Он не сбежал из тюрьмы, — заверил его Никита. — Не волнуйтесь так. Но о нем после. А Ольгин где был?

— Я его не видел. Он, наверное, после меня уже пришел.

— А что же вы Иванову с собой не взяли? Ей что, деньги не нужны?

— Ну надо же было кому-то на базе остаться. И потом, она сама не захотела по жаре в Москву мотаться. Олег за нее все бы получил.

— Так. Помощь ближнему — похвальное дело. А почему вы задержались в институте до половины третьего?

— Потому что по нашему направлению до трех перерыв в электричках.

— Верно, это по всей области сейчас перебои с транспортом. Но у вас первая электричка как раз в пятнадцать ноль-ноль. Почему же вы ею не воспользовались?

— Так, не воспользовался, и все.

— Солнце на дворе, денежки в кармане, а молодой человек гробит свой свободный день в стенах института, — Никита холодно улыбнулся. — И чего-то выжидает.

— Я ничего не выжидаю.

— Нинель Григорьевну вы сегодня видели?

— Нет.

— Она вас, значит, не интересовала?

Лаборант метнул на Колосова быстрый взгляд.

— А почему она не должна была меня интересовать?

— Потому что ни разу в жизни не испытала радости материнства. Ведь вы это превыше всего цените в женщинах, как я понял.

— Мне до Балашовой не было никакого дела. Она — наш начальник, я — подчиненный, сошка. Мы и не разговаривали почти. Она меня не замечала.

— А вас это задевало? Беспокоило это вас, Женя?

— Меня это задеть не может.

— Но беспокоить? Это ведь совсем другое чувство.

— Нет.

— Вы осуждали ее, правда? Осуждали за то, что она не исполнила свой прямой долг, не оставила после себя потомства? И не желала этого.

— Да плевать мне было на нее! Простите… простите, она… о покойниках нельзя так. Но вы меня вынудили. Что вы ко мне пристали? — Веснушки на лице Суворова заалели, точно укусы насекомых. — Вы сейчас как Юзбашев просто! Он вот так тоже вечно меня изводил.

— Значит, вы удивились, увидя его сегодня? — Никита поменял тему. Добившись своего, растревожив подозреваемого, он теперь хотел несколько его успокоить.

— Это еще слабо сказано — удивился! Я испугался.

— Чего?

— Ну его, Костьку. А потом он был в крови, когда попался мне в коридоре. Это потом он йод искал, а сначала-то, когда мы нос к носу столкнулись, у него же по руке кровь текла! Ну я и того… не по себе мне стало. Учитывая все наши происшествия с ним, увидя его на свободе, я не мог не испугаться!

— Он был в крови и искал йод?

— Да, он обо что-то порезался. Я слышал, как он стучал к Балашовой, — у той аптечка есть в кабинете.

— Но ему не открыли.

— Ее там не было.

— Откуда шел окровавленный Юзбашев?

— Откуда, простите, мне это знать?

— А сами вы куда направлялись?

— Я? Я шел вниз.

— Зачем?

— Так просто.

— Вы кого-то искали в институте?

— Нет.

— Вы искали, Женя. Не надо опускать голову, смотрите мне в глаза. Пожалуйста. Вы искали Балашову, так?

— Я не искал ее!

— Вы меня обманываете, это скверно. Прошлый раз мне так понравились ваши рассуждения о женщинах. Я проникся к вам доверием. А вы, Женя, так теперь со мной нехорошо поступаете. Я-то считал, что человек, имеющий столь мудрый взгляд на мир, просто не может позволить себе ничего дурного, но вы разочаровываете меня своей неискренностью.

Лаборант облизнул губы. Глаза его подернулись обидчивой влагой. Коваленко за своим столом вытянул шею, прислушиваясь к тону этой странной беседы: «Никита знает, что делает, однако как он чудно с ним говорит. Точно с больным».

— Вы действительно считаете, что… я прав? — прошептал лаборант.

— Да, Женя. После нашего с вами разговора у меня глаза открылись. Я увидел женщин в новом свете. Они точно все феминистки, неспособные составить счастье настоящего мужчины. Я вам даже больше скажу, я достал фотографию любимой мамочки, поставил ее на стол перед собой, потом… Потом мне захотелось проделать то, что в таких случаях проделываете вы.

Лаборант залился багровым румянцем.

— И вы не осуждаете меня? — спросил он.

— Нет. Я вас ПОНИМАЮ, Женя. Я вам друг. Видите, как я с вами искренен? — Никита приблизился к нему и положил руку ему на плечо. — Ну же, ответьте мне тем же. Я ведь прошу вашей помощи, ну? Кого вы ждали? Кого вы искали в институте?

— Олега.

— Званцева?

— Да. И Ольгина тоже.

— Зачем они вам потребовались?

Суворов поднял на Колосова глаза. И тому показа-лооь, что вот-вот он услышит от лаборанта нечто очень важное, но… тут скрипнул стул под Коваленко. Суворов вздрогнул и ответил явно не так, как хотел вначале:

— Я думал, что мы вместе вернемся в Новоспасское, одной электричкой.

Момент был явно упущен. Тончайшая нить, протянувшаяся между ними, оборвалась. Колосов мысленно выругался: и вся эта комедия ни к чему оказалась.

Коваленко, воспользовавшись паузой, записал данные лаборанта, предупредив, что в ближайшие дни он не должен покидать территорию базы.

— Теперь можно идти? — спросил Суворов. Колосов молча кивнул, На пороге лаборант обернулся, но ничего не сказал.

— Ну, теперь Мещерского пощиплем? — спросил Коваленко, хищно потягиваясь.

— Нет, сначала я пойду посмотрю, как там с Юзбашевым дела обстоят. Мещерского я допрошу последним.

— А Ольгина, Званцева?

— С этими пусть пока москвичи беседуют. Я с ними хочу встретиться в другой обстановке — на базе.

— Ты его все-таки щадишь, — Коваленко вздохнул. — И чем этот Олег так тебе потрафил?

Никита хмыкнул, вспомнив свою первую встречу со Званцевым — как тот освободил его пораженную экземой руку от перчатки, как это деликатно у него получилось. А потом они пошли к клеткам, и там был этот Хамфри с грязными лапами. Слава богу, этот жернов с души свалился: обезьяны к убийству Балашовой отношения не имеют. А значит, клетка была действительно заперта.

— Ты вот рассказывал, этот Званцев изучает какую-то там патологию поведения приматов, — продолжал свою мысль Коваленко. — А знаешь, как в детской присказке? «У кого чего болит, тот о том и говорит». Что — старухи, это не патология разве?

— Я им займусь, когда ситуация окажется более благоприятной. Сейчас тут слишком шумно. Они люди серьезные, Слава, и разговаривать с ними надо серьезно. И знать что спросить. Я пока еще не созрел для этого. Интересного они нам все равно ничего сообщить не могут или не хотят. Иначе Стрельников давно бы с новостями пришел. Он же их допрашивал. А значит — пусть пока живут без моей компании.

— Ну, как знаешь. Ты же у нас командир.

— Это мое дело. И я доберусь до его конца.

— Бог в помощь. Ну, куда теперь?

— Ты узнай обстановку, ну общую, у Стрельникова, а я вниз. Там экспертно-криминалистическая лаборатория с Петровки во дворе стоит. Шикарная машинка. А заодно и на местного Тарзана полюбуюсь.

— На кого?

— На Юзбашева. Опять он влип по самые уши.

* * *

Кримлаборатория на колесах действительно радовала глаз: иномарка, напичканная самой различной аппаратурой от компьютеров, средств связи и видеокамер до специальной научной техники самого нового поколения. Юзбашев сидел в салоне за неким подобием откидного стола в обществе молоденького сотрудника местного розыска. На столе перед сыщиком лежали два многозначительных бланка: беленький квиточек задержания по 122-й статье и протокол допроса подозреваемого.

— Сейчас следователь прокуратуры подойдет, и все оформим, — грозно сулил он Юзбашеву и, увидев Никиту, поднялся. — Вы Колосов из области? Мне начальник сказал. Беседовать будете?

Юзбашев втянул голову в плечи. Лицо его было злым и бледным.

— Я вам сто раз уже повторял: я порезался, вот! — он выбросил вперед правую руку, на кисти которой действительно алел свежий порез. — О стекло! Кровь и попала на брюки. Это моя кровь! Вы что, результату экспертизы не верите?!

— Результат показывает вторую группу, а это кровь потерпевшей, — процедил сыщик. — Вот следователь придет, с ним и объясняйтесь. А лучше бы чистосердечно во всем признаться и не валять тут ваньку.

— Да как вы со мной разговариваете?!

— А вы не кричите, не кричите, а то живо успокоить можем.

— Не запугивайте меня! Вы только и умеете, что пугать! Насмотрелся я уже.

Колосов наблюдал эту перепалку с бесстрастным видом.

— Никита Михайлович, да объясните хоть вы им, что я не убийца! — воскликнул Юзбашев. — Вы же это поняли, кажется. А эти… У, бестолочи! Они мне тут угрожали, кричали на меня. Не имеете права! Я жаловаться буду!

— Вас кто из тюрьмы выпустил, гражданин Юзбашев? — спросил Колосов.

— Да уж нашелся умный и порядочный человек! Справедливый! Судья меня выпустила, понятно вам?! Я ей все рассказал, все как было — что меня на эту кражу толкнуло, что вынудило. И она мне поверила, потому что она — человек, личность. Поняла, что я не преступник, а только жертва этих проклятых обстоятельств, этой нищеты унизительной, этой жизни… За то, что сделал, — отвечу, что суд присудит — приму с чистым сердцем. Но до этого не имеете права гноить меня за решеткой!

— Дайте-ка руку, — оборвал его Никита. — Где порезались-то?

— В кабинете на втором этаже. Там стекло треснуло, вдавилось. Я хотел поправить, оно выпало, меня по руке задело.

— Выпало бы наружу, на улицу. При чем тут ваша рука?

— Не держите меня за идиота! И не разыгрывайте всевидящего Холмса по пустякам. Я сначала открыл створки, а потом уже полез поправлять стекло. А оно упало. Там осколки на полу, подите убедитесь!

— Пойду. Какой кабинет?

— Двести шестой, кажется.

— А что вы там забыли? Что вы вообще забыли в этих столь негостеприимных для себя стенах?

— Деньги! Увольняя, меня рассчитали не полностью: задолжали зарплату за март и апрель. Средств у них не было. Что, я дарить их должен? — Юзбашев злобно щурился. — А мне сейчас нужно вернуть крупную сумму. Долг чести.

— Зое Петровне? А где она десять миллионов на ваш залог наскребла?

— У матери заняла, у подруг. Я не альфонс! Я ей все верну.

— И во сколько же вы получили здесь деньги?

— Я их так и не получил.

Колосов удивленно поднял брови: да что ты говоришь?

— Да! И нечего на меня так смотреть. Не верите? Спросите у бухгалтера. Мне надо было снять их с депозита. А для этого надо написать заявление и получить визу у материально ответственного лица — то есть у Балашовой, — Юзбашев скривился, точно хватил чего-то омерзительного на вкус. — Бюрократия сплошная! Я Нинель по всему институту с собаками разыскивал. И не нашел. В зал вот, правда, не поднимался. Кабинет ее был заперт, ну, я и решил подождать в каком-нибудь свободном, открытом. Это двести шестой как раз и был. Вошел, а там духотища, хоть топор вешай. Открыл окно, стекло и выпало. Порезался я. Йод кинулся искать.

— У Балашовой в аптечке? '

— Да, да! Опять было закрыто. Ну я замотал руку носовым платком. Антисанитария, конечно, но что сделать? Вот и вымазался я. Это моя кровь, моя!

— Ну хорошо-хорошо. Что потом-то было?

— Ничего. Ждал-ждал, спустился снова в бухгалтерию, а там от ворот поворот: без визы не дают. Решил перекусить где-нибудь, время-то обеденное. Пошел в туалет кровь смывать. А там перед этим кого-то сильно вырвало. Вся раковина была блевотиной уделана. Я смыл эту гадость, смыл кровь. А тут слышу крики, шум: «Помогите! Милиция!» Это снизу вахтерша голосила, ее этот придурок лаборант своей новостью насчет убийства перепугал.

— Вы вон даже и не скорбите, что пожилую женщину на тот свет отправили, — неодобрительно вставил молодой сыщик.

— А что мне скорбеть? Я что, не чувствую, куда вы клоните? То три каких-то убийства на меня хотели повесить — Калязину и еще там что-то. Не вышло, но разве вы отступитесь от своей бредовой идеи? И это повесите на меня. С вас станется. Настоящего убийцу поймать мозгов не хватает, так давай, вали все на Костю, давай-давай!

— На вас ее кровь, Юзбашев.

— Это моя кровь!

Сыщик махнул рукой: надоело, мол.

— Вы когда ждали в кабинете Балашову, ничего подозрительного не слышали? — спросил Колосов.

— Нет. Мне что, делать, что ли, было нечего, как подслушивать?

— Конечно, вы починкой окна занимались.

— Не смейте надо мной смеяться!

— Да я не смеюсь, я вот вас сейчас огорчу, — Никита вздохнул. — Свобода недолго для вас продолжалась: двое суток всего. Судья, сдается мне, здорово в вас ошиблась, Константин Русланович. Ведь порезаться и после можно, а? Для отвода глаз. А судья, наверное, молодая, красивая. Тоже блондиночка небось, а? Вы ей про тигров братьев Полевых, часом, не рассказывали?

Юзбашев покраснел так, что казалось, вспыхнет как факел. Кривая недобрая усмешка ощерила его ровные белые зубы под смоляной полоской усиков.

— Вы своим коллегам про Хамфри лучше расскажите, — прошипел он. — Вот про что им забавно будет послушать! Про вашего главного подозреваемого. Надеюсь, после этого они сделают верный вывод о ваших умственных способностях. Таким, как вы, безграмотные бездари, только кражи кур расследовать, а не заниматься серьезными делами вроде убийств! Вы только невинных сажать умеете.

— Заглохни, ты! — не выдержал молоденький сыщик. — А то как дам сейчас.

Никита поморщился.

— Бросьте, коллега. Сейчас следователь придет. Не надо лишних неприятностей.