Спасти человека. Лучшая фантастика 2016 (сборник) Дивов Олег

Майк Гелприн

Мертвые, неживые

Не в духе Аникей с самого утра, к полудню непрестанным брюзжанием он выбивает-таки меня из обычной апатии.

– Ты вот что, Аника-воин, – в сердцах говорю я. – Надоело тебе – ступай за пригорок, там…

Договорить я не успеваю. На вершину размолотого войной холма, который мы называем пригорком и вид на который за три года набил нам оскомину, выползает…

«Переход в режим «А». Переход завершен, режим «А» установлен. Идентификация цели: самоходная пусковая установка типа «Камикадзе». Расстояние до цели: тысяча восемьсот метров, скорость два и шесть метров в секунду. Наведение на цель: наведение завершено, упреждение треть фигуры. Огонь! Переход в режим «Ч». Переход завершен, режим «Ч» установлен. Конец атаки».

«Камикадзе» не хочет умирать. От него мало что осталось – искромсанный лазерными ударами корпус мертв, ходовая разбита. Но в черном бронированном нутре «Камикадзе» живут еще уцелевшие автономные системы наведения, и он трудно и неуклюже ворочается на склоне пригорка в десяти метрах от вершины, которую пятью секундами раньше перевалил.

– Добить надо, – угрюмо говорит Аникей.

Он обесточивает лазер и выставляет на малую мощность аннигилятор. В режим «А» он не переключается: уничтожить неподвижную цель можно и дедовским способом. Секунду спустя вспышка накрывает «Камикадзе», дыбится бурыми клубами сдобренная атомами металлов земляная взвесь. Потом она оседает – на этот раз от «Камикадзе» не остается ничего, если не брать в расчет глотнувшую со склона кус земли коническую воронку.

– Что-то они зачастили, – бурчит Аникей. – И в основном одиночками прут.

«Камикадзе» и в самом деле зачастили: за последний месяц мы вдвоем подбили шесть штук. И действительно, только раз прикончили сразу пару – остальных испепелили поодиночке. То ли дело танки – что тяжелые «Самураи», что легкие «Ниндзя». Эти обычно атакуют скопом или, как поговаривает Сержант, гуртом.

Сержанта мы не то чтобы не любим – недолюбливаем. До войны был он то ли фермером, то ли агрономом, то ли другим каким пейзанином, и его дотошная хозяйственность сидит у нас в потрохах. Я мысленно усмехаюсь – именно в потрохах, а не в печенках, потому что никаких печенок у нас нет, зато потрохов – хоть отбавляй.

– Ну, что, Аника-воин, – подначиваю я Аникея, – тебе понравилось, как он сдох? Косорылые, если через пригорок махнешь, с тобой поступят тем же макаром.

Аникей не отвечает, и до вечера мы сидим на позициях в молчании. Говорить, собственно, не о чем – за три года мы переговорили обо всем. Общих тем, впрочем, было немного, да и откуда им взяться, если Аникушка до войны драл глотку в микрофон в кабацком ансамбле, а я учительствовал в гимназии.

За три года косорылые не продвинулись на нашем участке ни на микрон. Мы, впрочем, тоже. Странная идет война, глупая какая-то, что ли. Сержант говорит, что позиционная, и на других участках, мол, дела обстоят так же, как у нас. Где они, эти другие участки, мы не знаем, а положение дел нас с Аникушкой устраивает. Он, правда, в последнее время хандрит, но ничего, у меня тоже было, пройдет.

Сержант является, когда солнце седлает западный горизонт.

– Ну, что, аннигиляшки хреновы, – приветствует нас Сержант и выдает дежурную шутку: – На металлолом не пора еще? Гы-гы-гы.

– Пошел ты, – напутствует начальство Аникей. – Неизвестно, кого из нас раньше переплавят.

– Тоже верно, – соглашается Сержант. – Ну, радуйтесь, что ли, вояки, мать вашу в дышло. Грядет вам пополнение в количестве одной штуки.

– Какое еще пополнение? – Я изумлен. – Нас тут и так уже двое, явный перебор, от скуки мухи дохнут.

Насчет мух я, конечно, хватил – никаких мух в радиусе в пару сотен километров от позиций не осталось, а если залетит вдруг какая – сразу помрет, и не от скуки вовсе, а от радиации. Но зачем нам, бездельникам, пополнение, и вправду непонятно.

– Приказ Лейтенанта, – громыхает Сержант, – может, наступление ожидается. А может, нет, Лейтенанту виднее. Ладно, бывайте, что ли, пополнение я завтра с утра подгоню.

Сержант убирается по своим сержантским делам, и мы некоторое время молчим, каждый переваривает новость в одиночку. Пополнения ни разу за три года у нас не было. Даже в самом начале, едва мы заняли оборону и прорвавшиеся «Самураи» угробили Антипа, нашего третьего. С тех пор, правда, многое переменилось. Война не закончилась, но как бы затухла, что ли. То ли ресурсы с обеих сторон истощились, то ли готовит косорылое начальство какую-то пакость. А может, и наше заодно – на пакости любое начальство гораздо. Наше дело, впрочем, телячье: скажут подыхать, будем подыхать, тем более что нам не впервой.

– Андрюха, – уныло бубнит Аникей, – как думаешь, если война закончится, нам тоже конец?

Андрюха… Это не мое имя, да и не имя вообще. Андреями, Антипами, Антонами называют аннигиляторщиков, в просторечии – аннигиляшек. Так же, как летчиков кличут Лехами и Леньками, а артиллеристов – Артемами, Артурами и даже Аристархами. До войны меня звали Игорем, мама называла Игорьком, а Аленка, когда сердилась, – Горем, иногда даже Горем луковым. Мама погибла в первый же день войны – от моего родного города ничего не осталось. Я не знаю, жива ли Аленка, да мне лучше и не знать.

Что будет после войны, мы обычно не обсуждаем. Для нас – ничего хорошего, причем наверняка. Это потому что у нас узкая специализация: мы умеем только уничтожать и ни на что другое не годны. Начальству повезло больше: у Сержантов широкая функциональность, у Офицеров вообще универсальная, так что их можно перепрофилировать и использовать в мирных целях.

– Отбой, – говорю я вслух. – Давай спать. Вот закончится война, тогда и увидим. Если до тех пор уцелеем, конечно.

Сон в отличие от еды и питья нам необходим – он то немногое, что в нас осталось от человека. «Спят как убитые» – это про нас, и не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Я ненавижу древние афоризмы. Интересно, какой умник первым додумался до идиотской фразы «двум смертям не бывать».

«Переход в режим «А». Переход завершен: режим «А» установлен. Отключение Ч-сознания: Ч-сознание отключено».

* * *

Просыпаемся мы одновременно – автоматика инициирует режим «Ч» по всему фронту. Происходит это каждый день, если, конечно, не было досрочного пробуждения личного состава по тревоге. Мы не здороваемся – желать друг другу здоровья нелепо. Никаких изменений в окружающем пейзаже за ночь не произошло: перед глазами – так мы называем встроенную в нас оптику – та же самая однообразная, выжженная ядерными ударами равнина. Передовая тянется с севера на юг извилистой зазубренной полосой, образованной отрытыми в земле траншеями в два моих роста, а значит, в четыре человеческих. Сосед слева – танковый батальон «Варяг», сосед справа – ракетный комплекс «Возмездие». В тылу – управленческие структуры, там тоже траншеи, только разветвленные, а все вместе, включая нас, называется укрепрайоном номер восемь.

Пополнение прибывает, едва солнечный желток проклевывается из-за вершины пригорка. Подгоняемый Сержантом, из тыла к передовой ползет наш с Аникушкой близнец, боевой самоходный аннигилятор, биомеханическая система «АН-11У». Съемная гусеничная ходовая часть, массивный трапецеидальный корпус, две пары верхних конечностей, пара рудиментарных нижних и квадратная уродливая башка. В ней, в самых недрах, в титановой черепной коробке, и находится то, что некогда было человеческим мозгом, а ныне стало основной, управляющей частью биомеханической системы, когда та функционирует в режиме «Ч», человеческом.

Мы – мертвы, каждый из нас, от рядового до генералиссимуса. Я загнулся от лучевой болезни в госпитале. Аникей погиб, придавленный рухнувшей железобетонной балкой в бомбоубежище. Сержант горел заживо и, несмотря на многочисленные пересадки кожи, не выжил. Лейтенант…

Я обрываю воспоминания. Нет разницы, кто, когда и как врезал дуба. Каждый из нас за несколько минут до кончины согласился на вторую жизнь, посмертную. Если, конечно, наше теперешнее существование можно назвать жизнью.

Мы – киборги. Неприхотливые, стойкие, нечувствительные к радиации идеальные солдаты. До войны биомеханические системы были запрещены как антигуманные. С ее началом понятие «гуманизм» отошло в прошлое. Мы – принявшая на себя удар дохлятина, остановившие экспансию мертвецы, – уродливыми корпусами прикрыли живых.

Три с половиной года назад нелепый, дурацкий конфликт на крошечном, затерянном в океане ничейном островке перерос в вооруженное столкновение. Это мы знаем из последних радио– и телепередач мирного времени. Что произошло потом – неизвестно. Для нас столкновение обернулось массированным ядерным ударом по восточным территориям. О вступлении в войну третьих стран я узнал, уже будучи мертвым.

Косорылые оказались оперативнее нас. Их биомеханические орды вторглись на нашу землю уже через месяц после первых бомбардировок. Орды беспрепятственно двинулись по безжизненной территории в глубь страны, и остановить их, а потом и отбросить удалось лишь на подступах к горному хребту, перевалить который косорылые пытались отчаянно, но сделать это мы им не дали. Пара месяцев прошла в непрерывных боях, потом фронт стабилизировался, и вот уже три года наша линия обороны жмется к горным подножиям, протянутая вдоль хребта от северного океанского побережья до южных равнин.

– Ну что, аннигиляшки, на металлолом не пора еще? – приветствует нас дежурной шуткой Сержант. – Знакомьтесь. Этого урода зовут Андреем, того – Аникеем. А это…

– Анна, – прерывает Сержанта новый киборг. – Но лучше Анка.

Если бы у нас с Аникушкой были глаза, мы бы, наверное, переглянулись. О женщинах-киборгах мы не слыхали. О бывших, разумеется, женщинах. О покойницах.

– Анка-лучеметчица, – острит Сержант, тыча манипулятором в Анкину пару конечностей со встроенными лазерами, такими же, как у нас. – Гы-гы-гы. Детей тут только не нарожайте, жмурики.

* * *

– Перевели с Южного фронта, – говорит Анка, когда Сержант, вволю нахохмившись, укатывает наконец прочь.

– Почему? – спрашивает Аникей. – Проштрафилась?

– Сам ты проштрафился, – огрызается Анка. – Нам не докладывали, но похоже, на Южном фронте произошла передислокация.

– В каком смысле передислокация? – уточняю я.

– Понятия не имею. Но ходили слухи, что на юге с косорылыми вот-вот подпишут мир.

С минуту мы молчим. Мир для нас – абстракция, нечто неуютное и опасное. Гораздо более опасное, чем локальный прорыв или даже массированная атака. Потому что с наступлением мира мы станем не нужны.

– Располагайся, – прерывает молчание Аникей. – Видишь тот пригорок? Они обычно лезут оттуда. Правда, в последнее время редко.

Не проходит и получаса, как в опровержение его слов через вершину пригорка переваливают сразу полдюжины «Самураев», и начинается пальба.

Мы не помним, что делаем, когда находимся в режиме «А», автоматическом. Мы видим только итог наших действий. И еще можем прочитать протокол – непрерывную цепь команд и результатов их исполнения.

– Вот это да, – говорю я, ознакомившись с протоколом после подавления вылазки.

Присвистнуть в нынешнем состоянии я не способен, варьировать тембр голоса тоже, так что восхищение и уважение приходится передавать словами. Из шести целей четыре поражены Анкой, нам с Аникушкой досталось по одной.

– Ты что, снайпер? – спрашивает Аникей.

– Хуже. – Голос у Анки ничем не отличается от наших, такой же механический и бесцветный. – Модифицированная модель, по пути с Южного фронта прошла через апгрейд.

– Почему же тогда «хуже»? – интересуюсь я.

– Потом расскажу. Что, если я немного посплю?

Спать в дневное время не положено по Уставу, но на Уставы мы класть хотели. Несмотря на то что штуковина, которую кладут, у нас отсутствует. Минуту спустя Анка переходит в режим «А», и мы с Аникеем откатываемся от нее на полсотни метров, чтобы не разбудить болтовней.

– Как тебе она? – спрашиваю я.

Аникушка машет левым лазерным манипулятором.

– Знаешь, что я сейчас делаю? – вопросом на вопрос отвечает он.

– Что же?

– Плачу. Они не должны были присылать бабу. Я ведь уже почти забыл, что, по сути, кастрат.

* * *

– Мне подчистили посмертную память, – говорит Анка за час до отбоя. – Раньше я помнила все. Теперь только то, что было до того, как умерла.

– Почему подчистили? – спрашиваю я.

– Мою психику нашли неудовлетворительной. У меня были срывы. Это я знаю точно, но теперь не помню, из-за чего. И что было на Южном фронте, почти не помню.

Я совершаю вертикальное движение квадратной башкой. Это кивок, он сопровождается лязгом от соприкосновения нижнего обреза моей металлической рожи с корпусом. Красавец, что говорить. Срывы бывают у многих: осознание того, что ты мертв, психической стабильности не способствует. Зачастую срывы заканчиваются по ту сторону пригорка, мы видим лишь их результат – поднимающиеся над вершиной клубы взвеси.

– А остальное, значит, помнишь? – допытывается Аникей. – Ну, детство там, школу, первый поцелуй под березой, первый перетрах под кустом.

– Какая тебе разница?

В механическом, лишенном выражения и эмоций Анкином голосе я тем не менее улавливаю неприязнь.

– Он не хотел тебя обидеть, – поспешно вмешиваюсь я. – У нас друг от друга секретов нет, поздно секретничать.

– Точно, – поддерживает меня Аникей. – Отсекретничались. Хочешь, расскажу, как я пацаном дрочил? Брат водил телок, а я подглядывал в портьерную прорезь, как он их дерет, и дрочил. А потом…

Аникушка внезапно разворачивается и катит по траншее прочь.

– Что с ним? – спрашивает Анка.

Я пожимаю сочленениями, от которых отходит верхняя пара конечностей.

– То же, что и со всеми, – поясняю я. – Не знаю, как там было у вас на Южном фронте…

– Я тоже не знаю, – перебивает Анка. – Вернее, не помню.

– Зато я все помню. Знаешь, я ненавижу косорылых. За то, что они со мной сделали, за то, что развязали войну, за то, что погибла мама, – за все. Но еще больше я ненавижу себя – то, что от меня осталось. Ненавижу, потому что по-прежнему думаю и чувствую, особенно потому что чувствую. Я держусь, давлю это в себе, заставляю себя не думать, не гневаться, не отчаиваться, не сопереживать. Но попробуй тут заставь, когда память сохранила то, что свойственно человеку. Честность, порядочность, чуткость, стыдливость…

– Мертвые сраму не имут, – говорит Анка. – Кем ты был до войны?

– Преподавал математику гимназистам.

– Надо же. – На пару секунд Анка замолкает. – А я училась в педагогическом. Не доучилась. Мне двадцать один. Было, – поправляется она. – А сейчас я даже не знаю, сколько мне – уже двадцать четыре или все еще двадцать один.

* * *

Наутро Аникушку отправляют в тыл на профилактику, мы с Анкой остаемся в траншее вдвоем.

– Знаешь, Андрей, – говорит она. – Вчера, когда этот спросил…

– Его зовут не «этот», а Аникей, – перебиваю я.

– Да, извини. Представляешь, у меня никого не было. Вообще. Даже не целовалась ни разу. Я была некрасивая, страшненькая, а потому стеснительная и робкая. Переживала ужасно.

– Зато теперь ты красавица, – отпускаю я сомнительную шутку. – Хоть сейчас замуж.

Анка не отвечает, и я чувствую себя неловко. Кладбищенский юморист, говорю я себе. Ослоумный кадавр. Некоторое время мы молчим, затем автоматика посылает в мозг сигнал тревоги.

«Переход в режим «А». Отмена: переход в режим «А» отменен».

– Наш, – говорит оставшаяся, как и я, в человеческом режиме Анка. – Это наш.

«Варяг», сминая гусеницами радиоактивную пыль, на полной гонит к пригорку. Никакая сила теперь не может ему помешать. Мертвый человек не хочет больше существовать, и обязать его к этому не вправе никто.

«Варяг» достигает подножия, взревывая, идет на подъем. У меня еще есть надежда, что он передумает – бывало, некоторые передумывали.

Он не передумывает. Полминуты спустя до нас доносится грохот взрыва. Аннигиляшки противника сократили счет.

– Как тебя звали на самом деле? – внезапно спрашивает Анка. – До войны.

– Игорем. А тебя?

– Только не смейся. Аней. Я была книжной девочкой, читала запоем и все подряд, играла на пианино, малевала натюрморты, в общем, вовсю готовилась к жизни старой девы. И совсем не думала умирать.

– Никто не думал. Я вот тоже ни сном ни духом.

Неожиданно я начинаю рассказывать о себе. Сам не знаю отчего: кому интересна история мертвого человека. Я рассказываю о маме, о заведшем новую семью отце, о чудом набранном проходном балле при поступлении в университет, об учебе, о первой безответной любви, а потом, в конце, об Аленке.

– Здорово, – говорит Анка, когда я умолкаю. – Ты часто о ней думаешь?

Я стараюсь не думать, отчаянно стараюсь забыть. Я не могу.

– Да, – признаюсь я. – Постоянно, подолгу и по много раз в день.

– Тяжко?

– Да. Тяжко.

– Может быть, тогда и тебе, – Анка поворачивается ко мне корпусом, – подчистить память?

– Нет, – отвечаю я. – Ни за что. Лучше уж на переплавку или за пригорок.

Память и ненависть – все, что у меня осталось. Я не откажусь от них, пока жив. Усмехаюсь мысленно: следует говорить «пока мертв».

* * *

Аникушка возвращается на третий день – с блестящим корпусом, новыми траками и на полную заряженными батареями.

– Ремонтники говорят, затевается что-то, – делится новостями Аникушка. – Они там к начальству ближе. Пополнение к нам поступило, говорят, по всему фронту. С Южного, которого, дескать, вообще больше нет.

– Как это больше нет? – подает голос Анка.

– Не знаю. Может быть, мы и вправду замирились там с косорылыми. А еще вчера понаехали какие-то шишки, из живых. Выряженные чуть ли не в лунные скафандры. Суют носы во все щели. В общем, наверняка что-то затевается.

Я пожимаю механическими сочленениями. Новостями нас не балуют, да нам они по большому счету и безразличны. Если ты давно умер, поневоле станешь безразличным к тому, что происходит в мире живых. Затевается, значит, затевается, мы тут для того и сидим, зарывшись в землю, чтобы участвовать в чужих затеях.

На следующий день на профилактику отправляюсь я. Сколько же траншей здесь отрыто, думаю я, пробираясь извилистыми петляющими ходами сообщения в тыл. А подземелий под ними еще больше: бункеров, складов, штабов, убежищ. Прямо-таки город мертвых, в буквальном смысле притом.

В тылу меня встречает Сержант, мы спускаемся в мастерские. Обыкновенно шумный и развязный, сегодня Сержант почему-то молчалив и серьезен. Я смотрю на него – верткого, тощего, вдвое меньше меня ростом, в разы более подвижного и маневренного.

– Что-то не так, Сержант? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Сержант один на шесть или семь боевых расчетов, воинской специализации у него нет – стандартный киборг-универсал. Интересно, за какие заслуги его в Сержанты произвели.

– Ты вот что, Андрей, – говорит Сержант, когда двери мастерской разъезжаются перед нами. – Будут что спрашивать, отвечай: всем, мол, доволен. Для твоего же блага, понятно тебе?

– Нет, – удивляюсь я. – Непонятно. С чего бы это меня стали спрашивать?

Сержант останавливается в дверях.

– Ратмирку утром списали, – говорит он.

– Какого Ратмирку? Как списали? Куда?

– Ракетчика. Подчистую списали. Работяги говорят, с ним потолковал штатский. И все, спекся Ратмирка. Ладно, пошли.

До вечера три ремонтника обновляют мне износившиеся механические детали, затем меняют батареи. Я с ними почти не разговариваю, да особо и не о чем. Ремонтники такие же мертвяки, как и я, только почему-то угодившие вместо окопов в подземные мастерские.

На следующее утро я перемещаюсь в лабораторию. Здесь тестируют мои электронные модули, один за другим. Наблюдать собственное устройство на экранах довольно любопытно. В особенности впечатляют тянущиеся от черепной коробки по всему корпусу нейронные виброжгуты, похожие на расползающихся из норы змей.

Живой появляется, когда я уже полностью смонтирован, укомплектован и готов к отбытию. Наряд его напоминает мне не лунный скафандр, как Аникушке, а, скорее, водолазный костюм.

– Представьтесь, рядовой, – велит он.

Я называю свое прозвище, модель и перечисляю основные характеристики.

– Аннигилятор Андрей, – бубнит живой из-под похожего на водолазную маску намордника. – Скажите, аннигилятор, вы хотите жить?

Я подавляю внезапное желание его пристрелить. «Жить», неужели он не представляет, насколько этот глагол цинично звучит, когда речь идет о таких, как я.

– Никак нет, – отвечаю я, справившись со злостью. – Я не испытываю несбыточных желаний.

– Я имею в виду существовать, – поправляется живой. – Если бы вам предложили прекратить существование, что бы вы ответили?

– Я не имею права, – заученно отвечаю я. – Пока идет война, мой долг – защищать Родину. Я всем доволен, – поспешно добавляю я, вспомнив Сержанта. – Мое существование меня устраивает.

– Ну а если война закончится? Как вы видите свое будущее после войны?

– Никак не вижу, – честно признаюсь я. – На это у меня есть начальство.

– Хорошо, рядовой. Спасибо. Вы свободны.

* * *

– Андрей, – колесит ко мне Анка, едва я появляюсь на передовой. – Знаешь, я жутко рада.

– Чему рада? – автоматически переспрашиваю я.

– Да тебе же, дуралей. Я… Знаешь, я, наверное, соскучилась.

Будь у меня сердце, оно пропустило бы ритм, а может, наоборот, забилось бы сильнее. Еще я, по-видимому, покраснел бы от удовольствия, будь у меня хоть что-нибудь, способное краснеть. Сейчас же вместо всего этого я испытываю странное, неведомое доселе и неуютное чувство.

– Что новенького? – превозмогаю я это чувство.

– Ничего. Ни одного инцидента за двое суток. Андрюша, ты бы сказал этому своему…

– Что сказал?

Анка не отвечает, и я, обогнув ее, двигаюсь по траншее к тому месту, где застыл Аникей.

– Что тут у вас? – спрашиваю я. – Полаялись, что ли?

Десять минут спустя выясняется, что полаялись, и не раз. Что всякие фифы – такие же дохлячки, как остальные, но слова, видите ли, им не скажи. Что Аникушка не виноват, если у некоторых трупов отсутствуют не только половые признаки, но и чувство юмора. И что видал он таких напарниц там, где нам всем давно положено находиться, – в гробу.

– Травит один за другим пошлые анекдоты, – жалуется Анка часом позже. – Озабоченный покойник – это что-то запредельное. У меня такое впечатление, что, будь у него чем, он бы меня изнасиловал прямо тут, на позициях.

– Ну уж прямо-таки изнасиловал… – Я осекаюсь. Мне становится скверно, так скверно, как не было, пожалуй, никогда с тех пор, как я умер. Образ, который я зримо представил, чудовищен. Он отвратителен, ужасен, он попросту за гранью добра и зла. Совокупляющиеся киборги, трахающиеся мертвецы. Неживые, уродливые и злобные куклы, тщащиеся выдать себя за людей. Ничего более унизительного и горького я раньше не ощущал.

– Меня спросили сегодня, – наконец говорю я, – хочу ли я жить.

– Жить? – Анка лязгает металлическими сочленениями.

– Представь. Потом поправились: хочу ли, дескать, продолжать существование. Я ответил, что да. Сказал: всем доволен.

– И что?

– Знаешь, я подумал сейчас… Подумал, что раскаиваюсь в этом.

* * *

– Расскажи, как это бывает, Андрей.

– Что «это»?

– То самое, между мужчиной и женщиной. Я читала об этом, конечно, еще тогда, раньше. Но никогда не говорила, ни с кем.

Я молчу. Я ничего не хочу, не собираюсь рассказывать. Это постыдно для мертвеца – рассказывать о том, что бывает между живыми людьми. Сейчас я позову Аникушку, его дважды просить не надо.

Я не двигаюсь с места. Для нее это важно, понимаю вдруг я. Очень важно, она не стала бы иначе просить. Я начинаю рассказывать. Сначала косноязычно, запинаясь от дурацкой стыдливости, потом все более откровенно и, наконец, прямым текстом, не стесняясь в выражениях. Ловлю себя на том, что нарочито использую самые грубые и бесстыдные слова, ставшие абстрактными для меня и потому утратившие, потерявшие скверный, похабный смысл. Я замолкаю.

– Еще, – требует Анка.

– Достаточно, – отказываюсь я.

– Если бы мы были живы, ты проделал бы все это со мной?

У меня нет сердца. Нет души. Отчего же мне сейчас так больно и, главное, где?

– Да, – слышу я свой лишенный выражения механический голос. – Мы с тобой занимались бы этим и еще многим другим.

– Расскажи мне, – снова просит Анка. – Не говори больше «мужчина» и «женщина». Говори «я» и «ты».

* * *

Я, видимо, схожу с ума. А может быть, уже спятил. В редкие минуты просветления я ужасаюсь тому, о чем мы с Анкой говорим день за днем напролет. И в особенности тому, что, когда говорим, я забываю. О том, кто мы, зачем мы здесь, как выглядим и что нас ждет. Я забываю, что не человек. Что я – ничто и никто, ноль, заточенное в броню мертвое пушечное мясо.

Артобстрел начинается ночью, внезапно. Переключившись в режим «Ч», я не сразу даже понимаю, что это артобстрел, их не было целых три года.

– В убежище! – во все динамики кричит откуда-то слева Аникушка.

Мы скатываемся по аппарели в убежище. Наверху грохочут, ярятся взрывы, трясется над головами земля.

Артобстрел длится три часа кряду, затем обрывается – внезапно, разом, как и начался.

Входную дверь заклинило. Мы срываем ее с петель, аннигиляторным разрядом Аникей уничтожает образовавшийся за дверью завал. Один за другим мы спешим из убежища наружу.

Линии обороны больше нет, вместо траншей – развороченная, перелопаченная разрывами земля.

– Вот они, – раздается в ресивере голос, то ли Анкин, то ли Аникея – не знаю.

Они переваливают через вершину бугра одновременно – десятки, сотни «Самураев», «Ниндзя», «Камикадзе». С ходу они начинают палить по тому, что еще несколько часов назад было нашими позициями. По нам.

«Переход в режим «А». Переход завершен, режим «А» установлен. Идентификация цели: множественные наземные цели. Расстояние до ближайшей: тысяча шестьсот двадцать два метра, скорость четыре и четыре метра в секунду. Наведение на цель: наведение завершено, упреждение полфигуры. Огонь! Идентификация цели… Расстояние… Скорость… Наведение… Упреждение… Огонь! Идентификация цели…»

Я считываю этот протокол уже под землей. Я не понимаю, не знаю, что произошло наверху, и не знаю, как сюда попал.

– Артобстрел, – объясняет Анка. Она толкает меня перед собой куда-то вглубь и вниз, в темноту. – Они возобновили обстрел и накрыли и нас, и своих.

– Кто «они»? – не понимаю я.

– Косорылые. А может, и наши.

– Как это «наши»? – ужасаюсь я. – И где Аникей?

– Да так. Огонь был со всех сторон. Аникей убит, расщеплен на атомы. От обороны ничего не осталось, от наступающих тоже.

Я ошеломлен.

– А как же мы с тобой?..