Незаконнорожденная Уэбб Кэтрин

– Джозефина Аллейн однажды мне призналась… – произнесла Рейчел тихим и сдавленным голосом, – что муж некогда продемонстрировал ей великую преданность. Вот, оказывается, в чем она заключалась. Миссис Аллейн, верно, имела в виду данное Ричарду задание притвориться влюбленным в Элис и помочь от нее избавиться.

– Думаю, так оно и было, – согласилась Пташка, по-прежнему глядя на Рейчел немигающим взглядом. – Но вы понимаете, миссис Уикс? Вы понимаете, как они со мной поступили? Те самые люди, которым я служила, с которыми жила бок о бок, которых любила… эти люди забрали ее у меня. Мою сестру. Вы понимаете? – снова спросила Пташка, и Рейчел молча кивнула. – Меня обвели вокруг пальца. Ах, как же я ошибалась… – сказала Пташка.

– Мы обе ошиблись, причем во многом, – проговорила Рейчел и замолчала, тяжело вздохнув. – Выходит, Джонатан Аллейн не имел ко всему этому ни малейшего отношения, – холодно добавила она. Но за этой холодностью стояло горе, которое грозило захлестнуть ее своей черной волной.

– Да. Ни малейшего. Он ее любил и оберегал, а я все те девять лет, которые прошли с тех пор, как он возвратился из Испании, только и делала, что мучила его и заставляла страдать! Я призывала на его голову все возможные проклятия! – воскликнула Пташка прерывающимся голосом, потому что ее трясло от нервного возбуждения. – Но он же сам признался… Я слышала, как он говорил, что убил… Он сказал, что на его руках кровь…

– Он вовсе не имел в виду кровь Элис, – возразила Рейчел. На лице Пташки появилось выражение крайнего замешательства, но в этот миг в голове Рейчел всплыло воспоминание, которое повергло ее в трепет. – Ох! Когда мы встретились… Когда Ричард Уикс увидел меня в первый раз, его реакция была очень необычной. Я… приняла ее за любовь! Он сказал, что моя догадка верна, и я восприняла его слова как доказательство истинности моего предположения. Но любовь тут была ни при чем. Он увидел во мне Элис. Он ее узнал! Точно так же, как ты в таверне. Как миссис Аллейн и Джонатан в доме в Лэнсдаунском Полумесяце.

– Да, именно так, – подтвердила Пташка. – Я знала, что он когда-то состоял на службе у лорда Фокса, но до нынешнего дня не подозревала, что он был знаком с Элис. А сегодня он признался, что ее лицо буквально преследовало его. Думаю, из-за чувства вины. Он сказал, что намеревался все исправить…

– Женившись на мне? – прошептала Рейчел, и Пташка кивнула.

– Но я все равно не понимаю… – продолжила девушка. – Не понимаю, почему миссис Аллейн пустилась во все тяжкие, стараясь от нее избавиться! Разве не достаточно было отпустить Элис домой, сказав, что семья никогда не допустит ее брака с Джонатаном?

– Нет, не достаточно.

«Почему я сразу об этом не догадалась? Ведь если происхождение Элис давало Джонатану повод причинить ей вред, то у его матери оснований для этого имелось куда больше».

– Она приходилась ему одновременно и сестрой, и теткой, – с горечью произнесла Рейчел. – Она стала воплощением гнусности, хотя в том и не было ее вины.

Теперь пришел черед Рейчел рассказывать, и она описала все, что случилось с ней после того, как она прочитала письмо, которое Саттоны так долго от всех скрывали. Пташка молча слушала, приоткрыв рот.

Потом она отвернулась и принялась снова глядеть на пламя.

– Наверное, она заслуживает сочувствия, – пробормотала наконец Пташка. – По-видимому, следует пожалеть Джозефину Аллейн за то, что Бог послал ей в отцы такого мерзкого старого развратника, и… ей пришлось так долго страдать от его совсем не родственной привязанности… Но я не испытываю к ней жалости. Я ее не чувствую. Ведь она так подло обошлась с Элис, которая ни в чем не виновата. И если Элис приходилась ей дочерью… Как она могла?

– Она сделала это ради чести семьи.

– Чести? Да разве от нее хоть что-то осталось? – горько возразила Пташка.

– От нее действительно мало что осталось, – согласилась Рейчел. – Настолько мало, что оставшиеся крохи были для нее особенно драгоценны, и она готова была пойти на любое преступление, лишь бы слух о ее бесчестии не дошел через Элис до ушей Джонатана. Плохо было уже то, что Элис могла рассказать, кто приходится ей отцом. Но то, что она узнала от Дункана Уикса всю правду и явно намеревалась ею поделиться, было просто невыносимо.

– Выходит, старик повинен в смерти Элис не меньше, чем его сын, – пробормотала Пташка, и ее лицо омрачилось от какой-то невысказанной мысли. – Но ведь Джозефина не могла знать, что в тот день старый Уикс так разоткровенничался?

– Дункан Уикс не желал ничего дурного, – твердо проговорила Рейчел. – Элис… Элис, наверное, сообщила обо всем в письмах, которые перехватили и доставили в Бокс. Если их прочитал хозяин поместья, то, скорее всего, Джозефина Аллейн тоже узнала их содержание.

– А я служила ей с тех пор, как пропала Элис, почти половину своей жизни.

Пташка сделала глубокий судорожный вдох, и Рейчел взглянула на нее в тревоге.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Закончить начатое.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы сказали, что убили сегодня Джонатан Аллейна…

– Не то чтобы убила. Я…

– Я же избавила нас от мистера Уикса. Так что теперь остается лишь один человек, ответственный за смерть Элис. Потому что… – Пташка замолчала, и внезапно ее лицо исказилось от душевной муки. – Потому что если Элис мертва и Джонатан тоже… и Дик Уикс… а Бриджит фактически при смерти… то, выходит, у меня никого не осталось. Но Джозефину Аллейн я не пощажу ни за что.

– Не может быть, чтобы ты собиралась причинить вред миссис Аллейн… Ведь не хочешь же ты ее убить? – прошептала потрясенная Рейчел.

– Убить? Это не приходило мне в голову. А собственно, почему бы и нет?

– Потому что… если ты это сделаешь, то подвергнешь опасности собственную жизнь!

– Мне… мне на это плевать.

Сжав кулаки, Пташка решительно поднялась на ноги. Рейчел вскочила, встав рядом с ней.

– Опомнись! Ты не должна покушаться на ее жизнь! Обещай, что не станешь этого делать! – крикнула она.

– Почему? Разве вы не помните, что сами сказали совсем недавно? Разве она заслуживает жалости?

– Я ее вовсе не жалею. Я боюсь за тебя, – отозвалась Рейчел, хватая Пташку за локоть, чтобы остановить и не дать уйти.

Та бросила на нее подозрительный взгляд:

– В чем дело?

– Если… если ты с ней что-нибудь сделаешь и тебя за это отправят на виселицу, то… то у меня тоже никого не останется. Разве мы чужие? Разве я не твоя подруга?

Рейчел разжала руку и отпустила локоть Пташки. Чугунная плита, нагреваясь, потрескивала. Пташка отвела глаза в сторону и снова повернулась к двери.

– Может, и подруга. Но все равно мне нужно идти, – проговорила она.

– Что же мне делать? – спросила Рейчел.

Пташка, поколебавшись, оглянулась через плечо:

– Остается лишь ждать. Не все, что падает в реку, потом находят. Думаю, когда Элис умерла, Дик бросил ее тело в Эйвон. Скорее всего, течение унесло его в море, где оно стало пищей для рыб и… чаек, – проговорила она и судорожно вздохнула. – Если Дика выловят из воды и опознают, то сюда придут. Лучше изобразить удивление, когда вам сообщат неприятную новость, а потом притвориться убитой горем. Сможете? – спросила девушка. Рейчел кивнула. – Это случится в ближайшие несколько дней, если случится вообще. Вам остается только ждать.

– А что потом?

– Теперь вы сама себе хозяйка, миссис Уикс, – ответила Пташка и осмотрелась по сторонам. – У вас есть дом и торговля, которую можно вести самой или нанять управляющего. А не захотите, так продайте лавку. А я теперь вернусь в Лэнсдаунский Полумесяц, – проговорила она и посмотрела на Рейчел спокойным и печальным взглядом. – Я дам о себе знать.

Пташка закрыла за собой дверь, и, когда на лестнице смолк звук ее шагов, Рейчел поняла, что осталась одна. Какое-то время она стояла посреди пустой комнаты. «Муж умер. Я опять свободна. И я снова никто. Оказывается, он женился на мне лишь потому, что я напоминала ему об Элис. Я никогда не играла в его жизни главной роли». Она стояла как вкопанная, пока ноги не одеревенели так, словно кровь совсем перестала в них поступать. Затем, поняв, что она больше ни на что не способна, Рейчел легла в постель. Она очень устала, и сон сморил ее прежде, чем она успела закрыть глаза. Последняя мысль принесла смешанное чувство вины и облегчения – она вдруг осознала, что сон не будет прерван поздним возвращением Ричарда и его грубым прикосновением. А потом ей привиделись Джонатан и его медная мышка. Снилось, что она и есть эта самая мышь, что именно ее он сделал из меди, выточив из блестящего металла с превеликим тщанием все мельчайшие детали. Ей казалось, что он держит ее у себя на ладони, убаюкивая, как в колыбели, и она ощущала себя в безопасности – впервые с тех пор, как умерли родители. Рейчел чувствовала, что любима. Затем она проснулась, одна в темной комнате, и вспомнила, каким видела Джонатана в последний раз – окровавленным, лежащим в неловкой позе на покрытой инеем земле.

Пташка посоветовала ждать – ничего другого ей не оставалось. Сперва она сидела дома, затем раздались удары в дверь, и она вскочила на ноги, задыхаясь от страха. Но пришедший не сообщил никаких новостей о Ричарде. Это был один из покупателей, который, найдя лавку закрытой, принялся ломиться в дом к хозяину.

– Мне нужно потолковать с вашим мужем, мадам. Пожалуйста, попросите его спуститься, – сказал богато одетый посетитель с багровым лицом. Он был крайне разгневан, и его глаза метали молнии.

– Мистер Уикс… его нет дома, сэр.

– Тогда будьте добры сказать, где я могу его найти, потому что он должен кое за что ответить. В последнем бочонке, который он мне доставил, должен был быть лисабонский портвейн, выдержанный и мягкий. Именно за этот божественный напиток я заплатил столь высокую цену. А вместо него получил невызревшее вино с резким вкусом, которое невозможно пить, хоть там и есть мед, с помощью которого продавец пытался превратить свою дешевую бурду в нечто более благородное… А хогсхед[96] рома, который я от него недавно получил, был так разбавлен водой, что даже ребенок смог бы пить его, не пьянея! – Мужчина поднял палец и наставил его на лицо Рейчел. – Так не годится, мадам! Никто не посмеет сказать, что меня, Корнелиуса Гибсона, провели столь постыдным образом! Я собираюсь призвать его к ответу, можете так и передать, мадам. Его постигнет заслуженное наказание, и в Бате все будут знать, что он бесчестный человек и торгует отвратительным пойлом.

С этими словами Корнелиус Гибсон спустился с крыльца и зашагал по улице, элегантно помахивая тростью из черного дерева. Рейчел закрыла дверь и прислонилась к ней, переводя дыхание.

«Неужели теперь, когда я стала вдовой, меня ждет новый позор, вызванный его долгами, плутнями и мошенническими проделками?»

Вечером она отправилась на поиски Дункана Уикса, но не нашла его ни в комнатушке, где жил старик, ни в «Голове мавра», ни в других кабаках, мимо которых проходила. Она снова вернулась домой нести свою одинокую вахту, но ждать пришлось недолго. Вскоре после того, как она закрыла за собой дверь, в нее постучали – медленно, тяжеловесно. От недоброго предчувствия у нее по спине пробежал холодок.

«Это не разгневанный покупатель. Мужа наконец нашли».

Ее сердце затрепетало, когда она отворила дверь. На крыльце стоял высокий худой человек в коричневой шинели и засаленной черной шляпе, с крючковатым носом, неестественно румяными щеками и черными как уголь глазами.

– Миссис Уикс? – осведомился он тихим и до странного мягким голосом. Рейчел кивнула. – Мадам, я Роджер Кадуоллер, портовый констебль. Должен с прискорбием вам сообщить, что сегодня в реке выловили труп человека, в котором несколько лодочников опознали Ричарда Уикса, вашего мужа. – Констебль говорил бесстрастно и делал паузы, словно ожидая, что Рейчел заполнит их причитаниями и плачем.

«Значит, он и в самом деле мертв. Я должна выглядеть удивленной, убитой горем».

– Он… до сих пор не пришел домой, – шепнула Рейчел едва слышно.

– Да, мадам. И боюсь, уже не вернется.

– Где он?

– Тело отнесли к гробовщику, это за Хорс-стрит. Вы можете туда пойти?

– Пойти? Для чего?

Сердце у Рейчел сжалось.

«Неужели он думает, что я его убила?»

– Так нужно, мадам. Вы должны его опознать. Посмотреть на него, если сможете, и признать своим мужем, чтобы у нас не осталось никаких сомнений.

Мужчина смотрел на нее пристально, ни разу не мигнув с тех пор, как она отперла дверь. Рейчел не смогла выдержать его взгляд и отвела глаза.

– Хорошо, – едва выдавила она из себя.

Они с Роджером Кадуоллером несколько минут молча шли по Столл-стрит, затем по Хорс-стрит, а потом свернули в маленький переулок. День был холодный, пасмурный, из низких туч сыпался нудный моросящий дождик. Констебль остановился перед зажатой между двумя домами узенькой лесенкой, ведущей вниз, а затем провел Рейчел в сырой темный двор. Там он указал на перекосившуюся дверь, когда-то покрашенную черной краской, которая теперь отслаивалась и шелушилась. «Я должна выглядеть удивленной, убитой горем». Внезапно ужаснувшись собственной бесчувственности, Рейчел приложила руку ко рту. Колени у нее подогнулись, и она оперлась другой рукой о стену, чтобы не упасть. Впрочем, ни Роджер Кадуоллер, ни морщинистый старик-гробовщик, в мастерской которого они оказались, не обратили внимания на ее поведение. «Я не удивлена и не убита горем. Я в ужасе». У Рейчел свело живот и ноги стали ватными. Ей совершенно не хотелось смотреть на труп Ричарда, но ее без всяких разговоров повели к мертвому телу. Еще несколько шагов вниз по лестнице, и она оказалась в холодном сводчатом подвале, в который едва проникал свет через узкую щелку окна, расположенного под самым потолком. Там на деревянном столе лежало тело Ричарда Уикса, раздетое до подштанников. В ушах Рейчел раздался странный звон. И подвал, и все, что в нем находилось, поплыло куда-то вдаль. «Нет, это я уплываю». Неверными шагами она подошла к столу и встала рядом.

Волосы у Ричарда спутались, в них виднелись речной ил и клочья водорослей, бледная кожа была чистой, на ней не было видно ни царапин, ни следов иных травм. Но даже и без ран было видно, что он мертв. И его неподвижность, и то, что он казался меньше, чем в жизни, и мраморная белизна лица – все свидетельствовало о смерти. Никакого запаха от него не исходило. Рейчел знала, что, если дотронуться, он окажется холодным и окоченевшим. Теперь, когда из его тела ушла жизненная сила, оно стало твердым и неподатливым. Волосы на груди и руках выглядели слишком темными, грубыми. Рот был закрыт, но нижняя челюсть слегка отвисла, отчего подбородок выглядел не таким волевым, как обычно. Веки опухли и покраснели. Но даже таким его лицо было красиво. Рейчел вглядывалась в него долго, пристально и не могла точно определить, какие чувства испытывает. «Ты не любил меня, но любовь была тебе знакома. Ты привык распускать руки, но никого убивать не хотел. Ты так и не простил отца за смерть матери, но ведь и он не хотел ей зла. Было ли в тебе что-то хорошее или только плохое?» У нее имелось еще немало вопросов, но она знала, что ответов на них все равно не получит. Сердце оставалось пустым – горя в нем не было.

– Это мой муж, – проговорила Рейчел спустя несколько долгих минут, когда гробовщик начал обнаруживать признаки нетерпения.

– Благодарю, мадам, – отозвался констебль ровным, бесстрастным голосом.

– Как он… оказался в реке?

– Не знаю, мадам. Вроде никто не видел и не слышал, чтобы он с кем-то подрался. Те, кто вытащил вашего мужа из воды, надеялись привести его в чувство и нажимали на грудь, чтобы из легких вытекла вода. Так вот, от нее сильно разило сивухой.

– Чем?

– Дешевым бренди, мадам, – ответил констебль.

Рейчел кивнула, показывая, что поняла.

– Вода теперь чертовски холодная, мэм, – пояснил гробовщик. – Скорее всего, он налакался в стельку, споткнулся и дал дуба раньше, чем успел догадаться, что тонет.

Констебль поморщился, услышав простецкую речь гробовщика, но, похоже, был согласен с ним по существу.

– Понятно, – прошептала Рейчел.

– Речники, которые его знали, утверждают, что он был из тех торговцев вином, которые слишком часто… пробуют свой товар на вкус, – добавил констебль.

– Ну да, он был выпивохой, таким же, как его отец, – безучастно отозвалась Рейчел. «Я не собираюсь выставлять тебя в лучшем свете, чем ты того заслуживаешь, Ричард». – Мне чаще доводилось видеть его пьяным, нежели трезвым.

Они еще с минуту стояли в молчании, глядя на бледный труп Ричарда, как будто усопший мог сесть и унылым кивком подтвердить свою печальную участь.

«Если они ждут, что я его поцелую на прощание, они этого не увидят никогда».

– Вы уже сообщили его отцу о смерти сына?

– Нет, мадам. Вы знаете, где тот живет?

– Да, – ответила Рейчел, повернувшись спиной к покойному мужу. – Пойду сообщу ему о случившемся, а потом вернусь, чтобы распорядиться насчет похорон, – сказала она гробовщику.

– Как вам будет угодно, мэм, – кивнул старик.

Взглянув на него, Рейчел быстрым шагом направилась к выходу из подвала, поднялась по лестнице, выскочила со двора, пронеслась по переулку и выбежала на Хорс-стрит, где, задыхаясь, остановилась и жадно втянула в легкие уличный смог, пытаясь вытеснить из них не имеющий запаха воздух смерти.

Потом она медленно пошла к дому, где жил Дункан Уикс, чтобы сообщить ему худшую весть из всех, какие только могут получить любящие родители. Она колотила во входную дверь до тех пор, пока не сбила в кровь костяшки пальцев. Наконец ее впустила в дом хмурая седая старуха в грязном платье, с красными глазами и с восковыми губами. Рейчел спустилась вниз и еще несколько минут стучала в дверь Дункана. За ней не раздавалось ни звука, поэтому Рейчел ее дернула. Та оказалась не заперта и со скрипом распахнулась.

Внутри царил такой же холод, как и всегда, в углах таились густые тени. Огня в очаге не было, и не горело ни свечки, ни лампы. В нос ударил какой-то кислый запах. Она обернулась и на полу за опрокинутым креслом увидела лужицу рвоты. Рейчел с растущим чувством тревоги посмотрела в сторону кровати. На ней, скорчившись, лежал Дункан Уикс, завернутый в одеяла так, что виднелось одно лицо. Он был безжизненным и бездыханным, как и его сын. Рейчел присела рядом.

– Мистер Уикс? Отец? – позвала она, хоть и понимала, что это бессмысленно.

У старика глаза были плотно закрыты, брови насуплены и сведены вместе, губы слегка приоткрытого рта почернели. Старуха, которая незадолго до того впустила Рейчел, подошла сзади и посмотрела на труп.

– Допился, – сказала она, потянув носом. – Лихоманка его наконец забрала. Последние несколько ночей я слышала, как его душил зверский кашель.

С рассеянным видом Рейчел оправила одеяло вокруг подбородка Дункана. «Я знала, что он болен, и ничего не предприняла. Просто вылетело из головы».

– Простите меня, мистер Уикс, – чуть слышно произнесла она сдавленным голосом. «В этом мире не осталось доброты».

– Можете послать моего мальчугана за гробовщиком, если у вас найдется для него пенни, – сказала старуха.

– Спасибо, – проговорила Рейчел, вынимая из кармана монетку. – Пусть он сходит к тому гробовщику, что в переулке за Хорс-стрит. Там лежит тело Ричарда Уикса, который приходился Дункану сыном.

– Я знаю этого мастера.

– Позовите его, пожалуйста. Если Дункана заберет он, отец с сыном хоть какое-то время побудут вместе.

– Судьба выкидывает жестокие фортели, – кивнув, заметила старуха.

Монета исчезла в ее костлявой руке, и Рейчел вышла со странным ощущением, что ее голова увеличивается в размерах и становится очень легкой. «Как я была права, когда сказала Пташке, что у меня скоро тоже никого не останется». Рейчел еще никогда не ощущала своей оторванности от внешнего мира так остро, как теперь. Она шла по улицам и казалась себе невидимой; ее плоть словно утратила вещественность. «Я могу исчезнуть, не оставив никакого следа. Как Аби. Как Элис». Она чувствовала себя лодкой, увлекаемой прочь течением. Веревка, которой та была привязана, оборвалась, и теперь ничто не мешало реке унести ее неведомо куда. Горе и чувство вины так угнетали Рейчел, что все другие ощущения притупились, и от всего произошедшего осталось лишь звенящее эхо, заполнившее огромное пустое пространство, образовавшееся внутри ее.

Огоньки зажженных фонарей с трудом боролись с темнотой. Город словно закрывался на ночь. Захлопывались ставни, даже двери трактиров больше не были призывно распахнуты из-за моросящего дождя и пронизывающего холода. Горожане спешили к своим домам, не желая оставаться на улице в такую погоду. «Минувшие три дня были самыми долгими в моей жизни». Рейчел попыталась представить себе, какой теперь станет ее жизнь. Ни мужа, ни семьи, ни встреч с Джонатаном, ни каких-либо поводов для надежды. «Останутся ли Саттоны моими друзьями? Теперь знакомство со мной может показаться им неудобным, и кроме того, капитан винит меня в том, что случилось с Джонатаном». Положение, в котором очутилась Рейчел, казалось ей невыносимым. Усталая и продрогшая, она доплелась до своего дома и поднялась на крыльцо. Окна оставались темными, внутри никто ее не ждал. Но каким бы мрачным ни выглядело это жилище, другого у нее не было. Когда Рейчел открыла дверь, ее внимание привлек листок желтоватой бумаги. Подхваченный с пола сквозняком, он запорхал в воздухе, точно маленькое привидение. Она наклонилась, подняла его, снова вышла на улицу и встала под фонарем, чтобы прочесть написанное. Рейчел пробежала взглядом по строчкам два раза, а потом закрыла глаза и, охваченная бурей радости, опустилась на ступеньку крыльца, едва держась на ногах. «Мистер Аллейн спрашивал о вас. Приходите немедленно. Пташка».

* * *

Когда Пташка вернулась в дом в Лэнсдаунском Полумесяце, там царил переполох. Прошло всего несколько часов с тех пор, как она побывала у дерева влюбленных, встретила там Дика, узнала от него правду о смерти Элис, а потом отправилась к Рейчел Уикс, чтобы разделить с ней груз своих забот, но казалось, что миновало несколько недель. В атмосфере суеты и пересудов, которыми были заняты слуги, ее отсутствие было незамеченным, и она погрузилась в реку событий так плавно, что на ее поверхности не появилось ни малейшего всплеска.

– А, вот и ты! Нашла время отлучаться… передай мне вон ту говяжью кость и намели соли, – сказала Сол Брэдбери, когда Пташка зашла на кухню.

Голос ее звучал не слишком печально, и можно было предположить, что весть о смерти Джонатана до нее пока не дошла. Пташка послушно взяла тяжелую лопаточную кость, на которой еще оставалось немало жареного мяса, и отнесла поварихе. Сол бросила ее в стоящую на плите огромную кастрюлю с водой, ловко увернувшись от брызг.

– В чем дело? – спросила Пташка. – Что происходит?

– Что происходит! Хозяин разбил голову и лежит в постели без чувств, а хозяйка бегает по дому как полоумная и кричит, что если снова встретит где-нибудь миссис Уикс, то выпустит ей кишки. А Доркас уже несколько раз падала в обморок при виде крови… Недавно пришел доктор. Он сейчас у мистера Аллейна, и мне велено приготовить говяжий бульон к тому времени, когда хозяин очнется…

– Значит, он вовсе не умер? – обрадовалась Пташка, и сердце у нее забилось так сильно, что перехватило дыхание.

– Умер? Господи, конечно нет! Этого еще только не хватало, милочка. Тебе не кажется, что ему и без того достаточно неприятностей?

– Конечно. Я только…

Не задумываясь о том, что делает, Пташка повернулась к лестнице и пошла наверх.

Она едва удостоила взглядом грузного человека, выходившего из комнат Джонатана, но все-таки смутно вспомнила, что это один из врачей, которые на протяжении многих лет безуспешно пытались вылечить хозяина от головных болей. В самих покоях было светлее, чем когда-либо на ее памяти. Свечи горели и в стенных канделябрах, и на каминной полке, и на рабочем столе, и на прикроватной тумбе. Кабинет и спальня купались в их золотом свете, глубокие тени были изгнаны из углов. Казалось, зловещее заклятие наконец снято, и помещения, отпугивавшие несколько поколений горничных, приобрели обыденный вид. Они были, конечно, не прибраны и захламлены разными необычными предметами, но все-таки перестали выглядеть угрожающе. Нас может пугать лишь то, чего мы не знаем. То, что нам неизвестно. То, что нам не под силу понять. Джонатан лежал в дальней комнате в центре этого моря света. Он был бледен, темные волосы разметались по подушке, а на повязке, закрывавшей лоб, проступало красное пятно крови. Пташка подошла к кровати, встала у изножья и только тут заметила Джозефину, сидевшую по другую сторону на низком стуле. Ненависть вспыхнула у Пташки в груди, но тут хозяйка заговорила:

– Доктор говорит, он не умрет. У него сломано запястье, но рана на голове неопасна. Она только сильно кровоточит. Но мой мальчик останется жив и скоро очнется.

Джозефина произнесла эти слова, не обращаясь ни к кому конкретно. Она вела беседу с мебелью в комнате, с Богом, со всеми и ни с кем. Она говорила с судьбой, сообщая ей, как обстоят дела, и предупреждая, что та не должна ничего менять. Пташка посмотрела на нее. Лицо Джозефины застыло в неподвижной маске горя, глаза были широко раскрыты. Она буквально впивалась в сына пристальным взглядом.

«Джозефина его любит, но то, что она сделала, омрачило всю его жизнь. И она это знает».

Пташка ожидала, что ее охватит гнев, но этого не случилось.

«Она забрала Элис. И сделала это, отлично сознавая, какую подлость совершает, и скрывала свое преступление до сих пор. Она позволила мне ей служить и страдать от похотливого внимания ее отца, зная, что я иду на это ради возможности узнать что-нибудь об Элис. Она пичкала меня ложью».

Пташка говорила себе все это, но гнев не приходил, и она в растерянности пыталась понять почему.

«Потому что ее отец, мерзкое чудовище, надругался над ней так же, как надо мной. Потому что она мать Джонатана и теперь боится за него, как никто другой».

– Я могу вас пожалеть, но и это не убавит во мне ненависти, – пробормотала Пташка.

Джозефина Аллейн моргнула и повернулась, чтобы посмотреть на нее.

– Что ты сказала?

С минуту Пташка хранила молчание, вспоминая, как совсем недавно желала явиться к этой женщине и отомстить. И как испугалась Рейчел Уикс, поняв, что она замышляет. Но вот Джонатан оказался жив, и все изменилось. «Я больше не могу сказать, что у меня никого нет. У меня есть он». Пташка снова посмотрела на раненого, желая разобраться в своих чувствах к Джонатану теперь, когда ненависть развеялась, словно дым. В памяти тотчас всплыл день, когда он смеялся ее проказам и вместе с ней плавал в реке неподалеку от Батгемптона – незадолго до того, как уехал в Испанию и все переменилось. При этом воспоминании в ней зашевелился осколок былого горя. Слишком много они потеряли с того дня – и он, и она.

– Я рада, что он поправится, – сказала наконец Пташка.

Джозефина Аллейн повернулась к сыну и, казалось, не обратила внимания на слова Пташки. Она потянулась к нему и взяла в свои руки его ладонь – нежно и бережно.

– Ты все, что у меня есть, – прошептала она, и Пташке стало ясно, что Элис будет отомщена, за ее смерть эта женщина заплатит полной мерой.

«Я найду, что ему сказать, когда он придет в себя. И тогда вы потеряете сына, миссис Аллейн».

Джозефина провела с Джонатаном много часов, однако он так и не очнулся. Наконец она сдалась и ушла спать, приказав, чтобы ее немедленно позвали в случае любой перемены в его состоянии. Тогда Пташка вызвалась остаться рядом с больным, поскольку бодрствовать предстояло, по-видимому, всю ночь. Она села и стала ждать, отгоняя от себя сон. Сквозь полудрему она услышала, как напольные часы в вестибюле пробили два раза, и в этот момент вспомнила, как Рейчел Уикс говорила, что отдала Джонатану последнее письмо Элис. Пташка вскочила на ноги так стремительно, что стул под ней опрокинулся и со стуком упал. Она застыла на месте и напрягла слух, желая убедиться, что шум не поднял Джозефину с постели. Но было тихо. Длинный сюртук Джонатана висел на дверце изысканно украшенного шкафа, и Пташка, подкравшись, провела рукой по карманам, надеясь нащупать жесткий листок бумаги под мягкой материей. Когда это ей удалось, она вытащила его, на цыпочках вернулась к постели, поставила стул на ножки и посмотрела на лицо Джонатана долгим взглядом. Ее не оставляло ощущение, что он может догадаться о краже, очнуться и выхватить у нее письмо. Либо вообще прогнать из комнаты, выкрикивая вдогонку угрозы, как уже бывало не раз, когда она принималась искать этот самый клочок бумаги. «Нет. Он ни в чем не повинен. Мне просто надо почаще себе об этом напоминать». Сделав медленный вдох, чтобы успокоиться, Пташка развернула письмо.

Мой дорогой Джонатан!

Ах, почему от тебя так давно нет ни одной весточки? У меня дурные предчувствия. В последние несколько недель я писала тебе много раз и уже отчаялась получить ответ. Вдруг ты убит, ранен или пропал без вести? Или, возможно, письмо, полученное от твоей матери, заставляет тебя избегать общения со мной? Я ничего не знаю, любимый! Это жестоко. Скажу прямо, чего я боюсь, – как ни больно мне это писать. Обычно мы передавали наши письма работнику, который помогал нам на ферме, чтобы он отвез их на постоялый двор, где останавливаются почтовые дилижансы. Вчера я гуляла у моста и видела, как он вручил сложенный листок бумаги, очень похожий на мое письмо, какому-то неряшливо одетому парню, который унес его с собой. Я совершенно убеждена, что он никоим образом не связан с почтой или с постоялым двором. Неужели ни одно из моих писем не дошло до тебя, Джонатан? Но это дойдет – у меня есть план.

Я ходила в Бокс и виделась с твоей матерью. Знаю, этого не следовало делать, ведь меня туда никто не звал. Поверь, я не собиралась с ней встречаться и искала лишь лорда Фокса, чтобы узнать, нет ли у него новостей о тебе. Но судьба свела меня именно с твоей матерью, миссис Джозефиной Аллейн, и мне пришлось открыть ей цель моего прихода. Она такого наговорила, Джонатан! Она была так сердита и так жестока. Она меня ненавидит. Она рассказала мне кое-что о моем происхождении – это меня потрясло. И как будто одного этого было мало, вскоре мне довелось узнать, что у нее есть еще более веские причины меня ненавидеть. О них проговорился ее кучер. Ужасные, ужасные вещи, и я не желаю их раскрывать в этом письме на тот случай, если и оно попадет не в те руки. Я сообщала обо всем более подробно в моих прежних письмах к тебе – тех, на которые я не получила ответа. Прости меня, дорогой Джонатан. Мое отчаяние так велико, что я не подумала о последствиях. Слова без удержу лились с моего пера, и теперь, когда мои послания попали неизвестно куда, содержащиеся в них сведения могут тебе навредить. Еще раз прости. Кучер был пьян, но все же… он говорил с такой уверенностью! Он рассказал о том, что напугало бы и миссис Аллейн. Я порождение такой гнусности! Я проклята. Не приезжай к ним в Бокс, прошу тебя, Джонатан, – они лжецы и совсем не те, за кого себя выдают. И если ты все-таки воротишься, ни в коем случае не приезжай ко мне. Увидеть тебя мне будет невыносимо.

И вот еще что. Нашелся один человек с грубоватыми манерами, но зато с нежным сердцем. Он ухаживает за мной так, словно от этого зависит его жизнь. Его лицо мне знакомо – вне всяких сомнений, я его где-то видела. Не могу припомнить где, но он не из Батгемптона. Этот человек уговаривает выйти за него замуж и обещает увезти в Бристоль или в какое-нибудь другое место, где я захочу жить. Я сделала все, что могла, чтобы он отказался от своих намерений, но он приходит снова и снова, твердя, что без меня ему не жить. И в какой-то момент, в один из самых тоскливых дней, я подумала – должна тебе в этом сознаться, мой дорогой, – что я должна с ним уехать, исчезнуть из твоей жизни и знать, что ты больше никогда меня не увидишь. Это длилось лишь мгновение. С тех пор как я побывала у твоей матери, лорд Фокс перестал меня навещать. Я чувствую, что близится развязка, она висит надо мной, словно дамоклов меч. Это и заставило меня подумать, что я должна поддаться на уговоры этого очаровательного обманщика. Потому что он именно обманщик. Но я никогда не смогу этого сделать, любимый. Я никогда не позволю тебе считать, что я тебя предала, ведь если я уеду, твои родные непременно нашепчут тебе эту ложь. Ах, как я могу писать такие вещи о твоей матери и о человеке, которого всю жизнь любила и считала своим благодетелем? Подобное мне теперь кажется жестокой шуткой. Впрочем, вся моя жизнь была жестокой шуткой с самого начала.

Я порождение гнусности, любимый. Но я больше не имею права тебя так называть. Наша любовь сама была гнусностью. Я чувствую, как мое сердце разрывается, Джонатан. Оно разрывается на части, и я не знаю, смогу ли это перенести. Ты и я теперь должны жить врозь, отныне и навсегда. Я остаюсь здесь дожидаться решения своей судьбы, каким бы оно ни оказалось. И если мы никогда больше не свидимся вновь, то позволь мне поклясться тебе теперь – я любила тебя всем сердцем и буду любить всегда.

Та, которая всегда была твоей, но больше твоей быть не может.

^{Элис Б.}

Пташка перечла письмо два раза, после чего поднесла бумагу к губам и вдохнула, стремясь уловить последние следы едва ощутимого запаха своей названой сестры. «Все эти ужасные вещи она знала, но никогда о них мне не говорила. Хранила в себе». После истории с деревом влюбленных Элис пообещала больше не иметь от нее секретов, но этот секрет она ей не раскрыла. «Неужели она думала, что я стану меньше ее любить? Если бы она попросила меня убежать с ней и жить в пещере, я согласилась бы не раздумывая». Пташка опустилась на стул и какое-то время беззвучно плакала. Затем, когда в комнату стал проникать серый рассвет, она почувствовала беспокойство. Джонатан должен очнуться прежде, чем вернется Джозефина. Нужно, чтобы никто не помешал ей поговорить с ним. Дом был погружен в тишину. Даже Доркас еще не встала с постели, чтобы с шумом открыть ставни и начать просеивать золу, отделяя от нее тлеющие угольки. Пташка наклонилась над постелью и дотронулась до здоровой руки Джонатана.

– Сэр, – позвала она хриплым шепотом, – мистер Аллейн, вам нужно проснуться.

Пташка осторожно потрясла его за плечо. Оно было теплым и мягким.

«Что, если врач ошибается и он не очнется?»

Она взяла его ладонь в свою и сжала, после чего наклонилась вперед и резко хлопнула больного по щеке; страх сделал ее не в меру настойчивой.

– Очнитесь же, Джонатан! Вы нужны Элис! Вы нужны мне!

Брови у Джонатана дернулись.

– Тише, Пташка! – проговорил он, не открывая глаз. – От твоего крика у меня раскалывается голова.

Голос был слабый и хриплый, но Джонатан явно пришел в сознание. Во всяком случае он ее узнал. Пташка выдохнула, сразу почувствовав облегчение.

– Вы ударились головой, мистер Аллейн, – сказала она так тихо, как только могла. – И повредили запястье. Вы упали на верхнем выгоне.

– На выгоне? – Веки Джонатана затрепетали, открылись, и он задумчиво посмотрел вверх, на ламбрекен балдахина. – Да, теперь вспоминаю. Я пытался отыскать миссис Уикс. Она… Я кое-что сказал и только потом понял, как ужасно ей было это слышать. Она убежала в туман…

– Знаю. С ней все в порядке. То есть… вообще-то, у меня есть что вам сообщить.

– Ты знаешь? Откуда?

Он повернул голову, чтобы на нее взглянуть, и поморщился от боли, вызванной этим движением.

– Мы с ней подружились. Во всяком случае, я так считаю. Но сейчас выслушайте меня. Вы можете слушать? Вы понимаете меня? Мне нужно вам кое о чем рассказать.

Она встала и посмотрела на него сверху вниз. Джонатан ответил взглядом, полным тревоги.

– Понимаю, – проговорил он осторожно.

Тогда Пташка тихим голосом рассказала ему обо всем. О Дике Уиксе и дереве влюбленных, о Дункане Уиксе и о том, что он видел в карете, а потом сообщил Элис в тот день, когда она побывала в Боксе. О Рейчел Уикс, о том, почему Дик взял ее в жены. В довершение она поведала обо всем, что открыл ей Дик перед тем, как упал в реку. Джонатан выслушал ее, не шевелясь и не произнося ни звука, почти без какого-либо отклика на все сказанное, разве что в его взгляде появилась боль, которая стала расти, как грозовая туча. Когда Пташка закончила, она затаила дыхание и стала ждать.

– По-твоему, Пташка, я должен принять эти вести с радостью? – спросил он наконец.

– Кому такое может понравиться? Просто я оплакивала Элис как свою сестру и мечтала открыть правду о том, что с ней случилось. Вы тоже ее оплакивали и тоже хотели знать о ее судьбе. Поэтому я и рассказала вам всю правду, какой бы страшной и горькой она ни казалась.

– А тот, кто убил Элис, муж Рейчел Уикс, он мертв? Ты уверена в этом?

– Да, он умер, этот никчемный негодяй.

– Может, и никчемный, но, выходит, он тоже о ней горевал, хотя и по-своему. Марионетка, которую моя мать дергала за веревочки… Мне не следовало бы верить ни одному твоему слову, выгнать тебя вон – и на этом закончить.

– Но вы знаете, что я сказала правду.

– Ты обвиняла меня многие годы и была полностью уверена в моей вине.

– Я это помню и… прошу прощения.

– А теперь ты с такой же убежденностью винишь в ее смерти мою мать.

– Да, вашу мать и вашего деда, который был очень плохим человеком. Совсем не таким, каким казался. Мне это точно известно, и я не намерена от вас ничего скрывать, хотя вы и Элис его любили.

– Тебе известно, что он был плохим? Откуда тебе это известно? – гневно спросил Джонатан.

– Потому что… потому что он меня изнасиловал. В тот самый день, когда пришел сказать, что я больше никогда не увижу Элис. И потом делал это снова и снова, пока не умер. Клянусь жизнью, что не обманываю. – Джонатан отвернулся, как будто ему стало невыносимо на нее смотреть; и Пташка увидела, как из глаза у него выкатилась слеза и упала на подушку. – Вы, верно, не знаете всех подробностей его смерти, сэр?

– Он скончался от апоплексического удара, – произнес Джонатан холодно. – Внезапно и без страданий.

– Ваш дед умер на Линетте, нашей новой горничной. Она сопротивлялась так яростно, что он перенапрягся и его сердце не выдержало. Вы просто везунчик, сэр, потому что, кроме вас, никто его не оплакивал. – «Если он мне не поверит, меня выгонят отсюда, и я больше никогда его не увижу». – И… вы узнали бы гораздо раньше… ну, то, что Элис приходилась лорду Фоксу дочерью, если бы капитан Саттон отдал вам ее письмо сразу, – проговорила Пташка и протянула листок бумаги. Рука Джонатана задрожала, когда он его взял. – Написанное здесь подтверждает справедливость моих слов.

Пташка ждала, когда Джонатан закончит читать, и видела, как двигались желваки у него под кожей, выдавая бурю одолевавших его чувств.

– Мать лгала мне всю жизнь, это я понял уже давно, – произнес он сквозь сжатые зубы.

– Сэр… – прошептала Пташка. – Сэр, можно у вас попросить одно из ее писем?

– Что?

– Мне очень хочется иметь у себя одно из писем Элис, которую я так сильно любила. Понимаете, просто для того, чтобы хранить какую-то вещь, которой касалась ее рука.

– У меня нет других ее писем, – нахмурился Джонатан. – О каких письмах ты говоришь?

– Обо всех ее письмах. О тех, которые писали ей вы и которые она писала вам. Ваши она хранила в спальне в шкатулке из розового дерева, которая исчезла после смерти Элис. Я думала, ее взяли вы. Это не так, сэр?

– Нет, не так, – покачал головой Джонатан. – Я не брал. А ее письма ко мне я… уничтожил. – На миг его голос дрогнул. – Я их сжег. Все. Когда вернулся и подумал, что она… когда поверил тому, что мне о ней рассказали. Теперь я об этом жалею… Очень жалею.

– Но если ваших писем нет у вас, то к кому они попали? А то письмо, которое я у вас потихоньку взяла, чтобы прочесть? То, которое вы незадолго до смерти Элис прислали из Коруньи, перед тем как покинуть Испанию?

– Я не знаю, кто их взял. Наверное, дед. А то письмо из Коруньи… Я его не отправил. И она его никогда не видела. Оно лежало у меня в кармане во время всего моего пути в Брайтон, а затем, когда я получил письмо Элис, оно пропутешествовало вместе со мной до Батгемптона. У меня так и не появилось случая его отослать. Оно хранилось у меня всегда.

– Вот как… – пробормотала Пташка, чувствуя, как у нее исчезает последняя надежда. – Выходит, письмо, возвращенное вам, является последним напоминанием об Элис, последним доказательством того, что она когда-то жила, если не считать воспоминаний.

– Да. Им было мало ее уничтожить, – проговорил Джонатан, опустив глаза. Его брови сурово сдвинулись, тонкие губы изогнулись в горькой усмешке. – Позови ко мне мать. Немедленно.

Пташка послушно встала, не говоря ни слова. Она тихонько постучала в дверь спальни миссис Аллейн, и та сразу же велела войти. Ее немолодое лицо осунулось от переживаний, но глаза тотчас вспыхнули надеждой и счастьем, едва Пташка сообщила, что Джонатан просит ее прийти.

«Радуйтесь, мадам. Еще немного, и вам предстоит почувствовать всю тяжесть своей вины».

Пташка шла за ней следом до спальни Джонатана, у двери которой миссис Аллейн обернулась и бросила на девушку хмурый взгляд.

– Почему ты тащишься за мной по пятам, словно комнатная собачка? Ступай на кухню, принеси говяжьего бульона и чая. Да прихвати бренди, пожалуй.

– Нет, мадам. Я больше у вас не служу, – возразила Пташка, и эти слова заставили ее сердце затрепетать от страха и восторга. От волнения у нее пробежал по спине холодок.

«Наконец-то я вырвалась на свободу».

– Что? Как ты смеешь со мной спорить? Немедля ступай и… – Она не закончила. Что-то в том, как Пташка стояла, наполненная решимостью, заставило Джозефину осечься. – Ну что ж, – проговорила она недоверчиво, но почти смирившись с происходящим. – Не служишь так не служишь. Значит, так тому и быть.

Пташка покачала головой:

– Вы меня не поняли, мадам. Я теперь служу вашему сыну. Только он может отослать меня прочь.

Джозефина пристально посмотрела на девушку и стала еще бледнее.

«Она, верно, хочет узнать, что дает мне право разговаривать с ней подобным образом. Ну, пусть узнает».

И тут Пташка поняла, что Джозефина побелела не от гнева, а от страха, и ей снова стало жаль свою бывшую хозяйку. Она вспомнила и прежние страдания Джозефины, и то, с чем этой женщине теперь предстояло жить.

«Вины Элис тут нет. Что посеешь, то и пожнешь, всегда говорила Бриджит в подобных случаях».

С надменным выражением, из-за которого ее лицо выглядело точно маска, Джозефина пошла к постели сына, и Пташка двинулась за ней, словно мстительная тень.

Джонатан осторожно приподнялся, чтобы сесть на постели прямее. Его лицо блестело от пота, и он глубоко дышал, раздувая ноздри.

– Джонатан! Дорогой мальчик, я так рада, что ты очнулся и хорошо себя чувствуешь, – сказала Джозефина.

– Ты в этом уверена? – спросил Джонатан, буравя ее гневным взглядом.

– Конечно… Почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что ты лгунья. Ты врала всю свою жизнь. Ты лгала моему отцу, лгала всему миру, лгала мне. Ты убила Элис Беквит своей ложью.

На миг Джозефина застыла, а потом метнула в Пташку яростный взгляд, подобный удару кинжала.

– Что тебе наплела эта девка? Какие сказки навыдумывала? Эта лживая крыса, навозный червяк… Да я и оставила-то ее у нас в доме лишь потому, что об этом просил твой дед…