Начало звёздного пути Санфиров Александр

– Николай, неужто решил тестя навестить? Ну, рассказывай, какими судьбами в наших краях? Ох, а возмужал, возмужал!

Обнявший гусара Вершинин опустил руки и отступил назад, разглядывая своего гостя. Это был все тот же Николка, но вот перемены в его облике были разительны. Если ранней зимой прошлого года Илья Игнатьевич увозил в Энск юношу с округлыми чертами и мечтательным выражением лица, то сейчас перед ним стоял молодой мужчина, уже знакомый с бритвой. А его пристальный и внимательный взгляд говорили о том, что он уже не раз встречался с опасностью в бою.

– Здравствуйте, Илья Игнатьевич, вот так получилось, тоже не думал, не гадал, а попал в ваши палестины. Представьте себе, месяц назад получил пакет из Петербурга, с приказом о переводе, пришлось срочно собираться. Ну и конечно, проезжал по тракту, так никак не мог мимо вас проехать, – улыбаясь, сказал корнет. Его голос звучал сильно и уверенно. Вершинин, глядя на молодого офицера, в который раз поздравил себя с прошлогодним поступком. Как всегда интуиция его не обманула.

«Однако, – подумал он, – быстро парень делает карьеру, ну я и молодец, далеко за женихом для дочери не ходил».

– Ну, что мы тут стоим, – спохватился он, – давай пошли в дом. Сейчас конюх ваших лошадей расседлает, твой денщик пусть в людскую шагает, там его накормят. Один секунд, я насчет бани распоряжусь.

Вершинин крикнул, и моментально вокруг них возник людской круговорот. Илья Игнатьевич между тем увлек Николку в дом.

Они прошли вестибюль и вышли на широкую открытую веранду, где уселись в легкие кресла, через несколько минут на столике рядом с ними стояли бутылки с вином, бокалы и легкая закуска. Вершинин уже разливал вино, когда на веранду вышла Фекла, она была одета по-домашнему и была так привлекательна, что Николка как всегда покраснел.

– Хе-хе, – довольно произнес Вершинин, – не робей, Фекла тебя не съест.

– Здравствуйте, Николай Андреевич, – улыбнулась та, – никак вас не ожидали, вроде бы вам еще на Кавказе служить надобно.

– Так и я никак не ожидал, Фекла Прововна, да вот приказ у меня в Петербург ехать.

Фекла оживилась.

– Так и хорошо, и мы вслед за вами отправимся. Свадебку вашу устроим, – и вопросительно посмотрела на Вершинина.

Тот задумчиво почесал затылок.

– Признаться, такая мысль мне в голову не пришла. А что, вот весенние работы закончатся, на месяц-другой можно будет отъехать. Наверно, так и сделаем. Так что, Николай, жди нас через месяц в Петербурге. Ты-то как собираешься сейчас добираться?

– Я, Илья Игнатьевич, надеялся, что у вас оставлю лошадей и все имущество, ну кроме подарков отцу и Катеньке, а далее с денщиком отправлюсь на перекладных. У меня сроки уже выходят. Очень долго выбирался с Кавказа, пришлось попутчиков ожидать, опасно до вашей губернии в одиночку ехать.

– Но ты хоть пару дней у нас побудешь? – спросил помещик.

Николка виновато улыбнулся.

– Вообще-то завтра уже рассчитывал ехать.

– Ну что же, ты человек военный, приказ у тебя, так что задерживать не буду, – согласился Вершинин, – но сегодня гуляем. Пошли ко мне, сейчас найдем, что тебе надеть, а это все снимай. Фекла, ты там проследи, чтобы мундир князю прачки не испортили. Баня-то, надеюсь, топится?

– Конечно, Илюша, ты еще домой не зашел, а уже воду таскать начали.

– Это хорошо, и проследи, чтобы в мыльне у Николки было кому его помыть, поняла?

Фекла вздохнула, но ничего не сказала и зашла в дом.

Шеховской вопросительно посмотрел на Вершинина.

– Ну что ты так на меня смотришь, – пробурчал тот, – думаешь, не знаю, что ты с женщинами не спал. Вот сегодня и попробуешь. Я в твои годы уже полдеревни девок испортил.

– Может, не надо, – промямлил Николка, заливаясь краской.

– Ну вот, – заржал помещик, – боевой офицер, в сражениях побывал наверняка, а как про баб, так сразу в кусты.

– Вы не понимаете, Илья Игнатьевич, мне перед Катенькой будет стыдно и неприятно, – выдавил тот в ответ.

Вершинин удивленно посмотрел на него.

– А при чем здесь моя дочь, она твоя жена перед Богом и людьми, а это, – тут он покрутил рукой в воздухе, – ну, хоть узнаешь, с какого конца к этому делу подходить, – закончил он свою мысль.

Шеховской решил оставить этот разговор, в котором чувствовал себя неловко, и спросил:

– Илья Игнатьевич, а как моя бабушка поживает? – спросил он помещика.

Тот усмехнулся.

– Неплохо твоя бабка поживает. Замуж, поговаривают, вышла.

– Замуж?! За кого? – удивился князь. – И с чего ей замуж захотелось?

– Ну, так, полагаю, – сообщил Вершинин, – после того, как ей я пятьдесят рублей наградных денег выдал, женихов у нее хоть отбавляй. Но она замуж вышла за бобыля одного в Чугуеве, ты его знать должен, Никанором вроде бы его зовут. Мне Фекла уже месяца два назад эту историю рассказала. Я ведь уже несколько лет приказал меня по таким делам не беспокоить и разрешения моего на таинство церковное не спрашивать.

– Интересно, – сказал Николка, – чего ей взбрело в голову замуж выходить, она же старая совсем?

– Хе-хе, какая же она старая, – снова засмеялся помещик, – это для тебя старая, а для Никанора в самый раз. Сразу прохиндей понял, кого надо в жены брать, тем более я ее от оброка освободил.

Шеховской огорченно сказал:

– Плохо, я-то надеялся ее увидеть, подарок ей привез, шаль турецкую, а теперь даже не успею ее навестить.

– Да не расстраивайся ты так, – начал успокаивать его Вершинин, – переживет твоя бабка, а шаль отдай Фекле, она найдет с кем передать, и приветы твои тоже. Давай лучше выпьем по паре бокалов, да пойдешь в баню собираться.

Когда распаренный Николка вышел из бани, уже темнело. С реки веял прохладный ветерок и приятно обдувал разгоряченную кожу. Шел он крайне недовольный собой. Ведь он дал себе слово, что в бане не прикоснется и пальцем к дворовым девушкам, которые будут с ним. Однако эти мысли так и остались только мыслями. Когда две обнаженные хихикающие молодые особы зашли в мыльню и начали вертеться вокруг него, демонстрируя свои прелести, он пытался не реагировать, но беспокойный орган сразу предал его, а после того, как одна из девиц нахально прикоснулась к предателю, из головы князя вылетели все клятвы и обещания.

Но сейчас он шел и вновь давал себе слово: никогда больше ни в мыслях, ни в делах не изменять свой невесте.

В столовой был уже накрыт ужин, и его за столом ожидали Илья Игнатьевич и Карл Францевич. За ужином Николка уже подробней рассказал о своем недолгом пребывании на войне, оба собеседника слушали его затаив дыхание. Судя по виду, Илья Игнатьевич явно был доволен поведением зятя на Кавказе. Но, выслушав историю про дуэль, счел своим долгом предостеречь зятя от таких приключений.

– Видишь, Коля, тут мы, конечно, с князем тоже виноваты, не смогли тебе объяснить, как в обществе офицеров надо себя вести. Но ты молодец, вот только про дуэль свою не распространяйся. Думаю, твой командир тоже хода этой истории не даст. А вот то, что карточный долг простил, не знаю даже, что и сказать, я бы, к примеру, не простил. Ну да ладно, простил и простил, не расстраивайся. У Андрея Григорьевича таких имений не одно и не два.

Они сидели еще долго за полночь, и только к двум часам Илья Игнатьевич сообщил, что надо укладываться спать.

Николке постелили в бывшей комнате Катеньки, где все еще оставался запах ее духов. Ему казалось, что она вот-вот зайдет сюда, и ему становилось жутко стыдно за сегодняшнюю баню. Когда он засыпал, то ему показалось, что он видит большую комнату в Петербурге и свою невесту, сидящую в кресле с книгой. Она подняла глаза, с укором посмотрела на него, улыбнулась и сказала:

– Спокойной ночи, Коленька.

Утренние сборы затянулись почти до обеда, когда на барской коляске Шеховской вместе со своим денщиком и багажом отправились до ближайшей почтовой станции. Напоследок он обнялся с помещиком. Вершинин, когда обнял будущего зятя, с удивлением понял, что тот намного сильнее и крепче, чем он.

«Ну и Геракл вымахал, – подумал он, – ему бы в гренадерах служить, а не гусаром. Ай, а не все ли равно, если будет у графа Бенкендорфа под рукой, воевать ему уже не придется», – закончил он свою мысль.

Когда они выехали за околицу, кучер щелкнул вожжами, и лошадь двинулась резвей, но, пробежав около версты, опять перешла на шаг. Вокруг не было ни ветерка. С безоблачного ярко-голубого неба солнце жарило не по-весеннему, вдоль дороги поднималась зеленая свежая трава и лошадь то и дело пыталась ее ухватить.

– Не балуй! – кричал ей в эти моменты кучер. Денщик почти сразу уронил голову на баулы и захрапел.

Князю же не спалось. Впервые с момента выезда из Моздока ему не надо было тревожиться о дороге, и вроде можно было последовать примеру Егорки, но спать не давали мысли о том, что ждет его в Петербурге. Когда он подумал о Кате, то опять ему стало не по себе, и он вновь укорил себя за малодушие, проявленное вчера, когда он не смог отказаться от навязанных ему в баню девиц.

Чтобы избавиться от этого чувства, он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и стал вновь играть в странную игру, которую в последние несколько дней устроило ему подсознание.

Началось это через день или два после выезда из Моздока. Он лежал на охапке сена в неказистой избушке грека-рыбака на берегу Азовского моря. На следующий день они собирались на шаланде отправиться в Крым, чтобы оттуда, присоединившись к тыловому обозу, выехать на север. За хилой глинобитной стеной слышался шум ветра и плеск прибоя. Он закрыл глаза, собираясь заснуть, когда перед ним возникла зеленоватая надпись на неизвестном языке, которую он почему-то вполне понимал. Она гласила:

Введение в курс обучения десантника космических войск Содружества.

Испуганно открыв глаза, Шеховской обнаружил, что надпись никуда не исчезла, а продолжает висеть в воздухе. Затем она сменилась другой:

Для дальнейшего усвоения материала вам необходимо вновь принять прежнюю позу…

«Боже мой, что со мной происходит, – испуганно подумал князь, – опять странности».

От испуга заколотилось сердце, он вскочил и начал ходить по маленькой каморке, пропахшей водорослями и рыбой.

Но откуда-то взявшаяся волна спокойствия сняла его волнение. Удивляясь себе, он вновь лег на свою убогую постель и закрыл глаза. В его голове вихрем завертелся водоворот фигурок, беспорядочно двигающихся в быстром темпе, и сознание ушло.

Когда утром он встал, собираясь кликнуть своего денщика, в его голове совершенно четко прозвучали слова: «Курсант Шеховской, приступить к выполнению разминочного комплекса первого уровня».

Как сомнамбула, он вышел наружу и начал делать упражнения, которые почему-то были ему очень знакомы.

В какой-то момент князь возмутился: «Почему я должен делать непонятно что и зачем, я не хочу и не буду».

Он выпрямился и хотел идти к дому, откуда на него в полном недоумении смотрели его обитатели. В это момент в сознании прозвучал смешок, и пролетели картинки недавнего боя, где он получил свое ранение. После чего были показаны действия, которые он должен был бы совершить, чтобы избежать этих ран.

«Понятно, – решил для себя князь, – неведомая сила, сидящая в моей голове, хочет, чтобы я научился воевать. А я, – сказал он упрямо сам себе, – не хочу этого делать под принуждением и не буду».

После этих мыслей у него появилось ощущение, что он вновь остался один, никаких надписей и непонятных желаний что-то делать у него не возникало.

«Вот так, – подумал он удовлетворенно, – я сам буду решать, что мне делать», – и пошел к костерку, на котором его денщик готовил скудный завтрак.

После оного они довольно быстро переправились через неширокий пролив, и Шеховской поехал представляться командиру обоза, с которым ему предстоял дальний путь по степным шляхам. В течение дня раздумывать о ночных видениях времени не было. Но зато когда он лежал на шинели под обозной телегой и слушал негромкий разговор сидящих у костра нижних чинов, его голову посетила мысль. «Интересно, а я уже никогда не смогу ничему научиться, эта сила, наверно, обиделась?»

Как бы отвечая на его вопрос, вновь зажглась надпись:

Курсант Шеховской желает проложить обучение? Да или нет?

Не раздумывая, он мысленно сказал: «Да».

Надпись заморгала и исчезла, а вместо нее опять закружился хоровод неясных образов и фигур. Самое интересное, что на этот раз он, находясь в этом гипнотическом состоянии, мог четко фиксировать все, что происходит вокруг. Его органы чувств четко доложили в один момент, что к телеге, под которой он спал, подходят два человека.

– Видал, Мотя, как баре спать могут, – сказал один из них, – лежит себе на шинелке и в ус не дует, а я вот, как собака, промерз, похоже, поутру заморозок случится.

– Слышь, Иван, может, накроем чем-нибудь гусара, пьяный, небось, спит, а то замерзнет еще до смерти, – проявил он заботу о ближнем.

Николка в ответ пошевелился и натянул на себя край шинели.

– О, гляди, – сказал тот, которого звали Иваном, – пьяный, пьяный, а холод чует. Вишь, шевелится. Давай пошли дальше, до смены караула еще далеко.

Караульные уходили, и ощущение готовности к действиям также оставляло готовое к прыжку и схватке тело.

Утром, когда он открыл глаза, лагерь уже просыпался и начинал готовиться к дальнейшему пути. Шеховской выбрался из-под телеги и огляделся. Все вроде было, как обычно, около кашеваров толпился народ, ожидая, пока им плюхнут в котелки пахнущую дымком кашу. В телеги запрягали лошадей, а его денщик уже взнуздал всех коней и навьючил на них весь груз.

И как вчера, в его голове появилось мысленная команда приступить к разминочному комплексу. Он отошел от бивака и спустился к ручью, в этой низинке можно было, особо не привлекая внимания, проделать упражнения, которые он откуда-то узнал.

Первые движения были несколько порывистыми и неуклюжими, но по мере того как тело разогревалось, движения князя становились все быстрее, и вскоре он полностью отдался их завораживающему ритму. Когда он остановился, то увидел, что на него открыв рот смотрит денщик.

– Ну, чего тебе? – спросил Шеховской.

– Ваш сиясь, завтрак готов, извольте откушать, и авангард уже в пути, нам тоже надобно поспешать, – ответит тот.

И сгорая от любопытства, спросил:

– Ваш сиясь, а что это вы тут изображали, это танец, может, какой?

Николка улыбнулся:

– Нет, не танец, это я экзерсис такой делаю, для ловкости, чтобы с саблей ухватка лучше была.

– А-а-а, – протянул Егорка, посчитавший, что понял всё.

Через час они уже ехали по степи, греясь в лучах поднимающегося солнца.

«Обычный желтый карлик и обычная кислородная планета, каких тысячи в Содружестве», – лениво текла мысль в голове у князя.

Он дернул головой и огляделся.

– Чего изволите? – сразу встрепенулся едущий рядом денщик.

– Нет, ничего, просто задумался, – сердито объяснил князь.

«Какой к бесу желтый карлик, какая планета, о чем я думаю», – встревожился он.

И в ответ на эти мысли в голове возникла картина звездного неба, совершенно отличная от земного небосвода, потому что звезд там было неизмеримо больше. И он знал многие из них. Они светили знакомыми огоньками, ровно, не подмаргивая, как будто между его глазами и звездами не было никакой преграды. Но вот сотни из них укрупнились, и над этой сверкающей гроздью появилась надпись «Звездное содружество».

Он продолжал как ни в чем не бывало ехать на коне, но сейчас его сознание как бы раздвоилось, одна его часть продолжала следить за дорогой и окружающей обстановкой. А вот другая наблюдала за разворачивающей перед его внутренним взором картиной.

Он висел в пустоте среди холодно светящих звезд, а вокруг разворачивался бой. Несколько чудовищных непонятных сооружений обдавали друг друга светящимися лучами, от чего на них вспухали гигантские взрывы и отрывались куски обшивки. Много мелких летательных корабликов разрывались, оставлял после себя обломки, на которые сразу осадком выпадал серебристый туман.

Неожиданно его внимание привлек один из больших кораблей, он начал растворяться прямо в пустоте, и сейчас князя влекло туда же, в эту воронку небытия. Пройдя ее, он обнаружил себя опять висящим в пустоте, но сейчас он смотрел на огромную планету с морями, облаками. Он сразу понял, что смотрит на Землю, но не успел восхититься этим зрелищем, как из корабля, по-прежнему находящегося почти рядом с ним, вылетело намного меньшее устройство, напоминающее две сложенные тарелки, и устремилось к планете. Сам же корабль медленно двинулся туда же и, двигаясь все быстрее, огненным факелом вошел в атмосферу. Провожая его глазами, Шеховской увидел, как он булавочной головкой упал в океан.

Эта картина еще несколько мгновений стояла перед внутренним взором и затем исчезла.

Если бы сейчас кто-нибудь внимательно разглядывал князя, то ничего бы не заметил. Он невозмутимо продолжать двигаться на своем скакуне, но в его душе бушевала буря. Мощный ум почти сразу понял реальность показанной ему картины и соотнес ее с уже имеющимися знаниями. Но все равно осознание того, что человечество не одиноко в мире, и что есть другие разумные существа, свободно передвигающиеся за пределами Земли, его потрясло. Было совершенно ясно, что ему повезло найти иноземный артефакт, благодаря которому он стал нормальным, разумным человеком.

«Вот только нормальным ли? – усмехнулся он про себя, вспомнив свои возможности. – Мои способности весьма далеки от нормальных. Интересно, а могу ли я как-то общаться с этим артефактом?»

Эта мысль его настолько увлекла, что он до очередного привала все пытался что-либо спросить у черного камушка, в свое время так неосмотрительно взятого с собой дурачком Мыколкой. Но, увы, ответа не было. На все его мысленные мольбы и приказы никто не отвечал. Но вот когда на привале он спешился и прилег передохнуть, его опять закрутил в себе водоворот странных непонятных знаний. И он летел, вбирая его в себя между холодно сверкающими, равнодушными звездами.

Обоз двигался медленно, из-за большого количества раненых и больных. Почти после каждого ночлега приходилось копать могилы для умерших. Их складывали туда без гробов, пожилой изможденный поп быстро читал заупокойную молитву, после чего в степи оставался еще один холмик, в котором лежали неизвестные воины Русской империи.

Офицеров в обозе было немного, и опять, почти как в эскадроне, князь никак не мог вписаться в общество. На привалах большинство из них играли в карты, если удавалось разжиться спиртным, пили. На странные упражнения князя, которые не удавалось скрыть, смотрели с усмешкой, но ничего не говорили.

Генерал-майор Езерский, откровенно тяготившийся своим болезным воинством, переложил все тяготы командования на своих подчиненных. Но, видимо, и ему доложили о странностях Шеховского, и он как-то вечером вызвал его к себе в палатку.

Когда корнет, войдя туда, доложил о прибытии, генерал, который сидел за столиком и вкушал кофий, заваренный ординарцем, приветливо сказал:

– Заходите, корнет, присаживайтесь, не робейте. Вы знаете, когда-то имел честь знать вашего отца. Очень вы напоминаете батюшку, вылитый Андрей Григорьевич. Вот только, скажем так, ваш батюшка в юности был изрядный шалун, хе-хе. А вы уж очень серьезны. Наслышался в Моздоке о ваших подвигах, надеюсь, что они не останутся незамеченными его императорским величеством. А сейчас все же хочу спросить, чем это вы, голубчик, занимаетесь на привалах? Признаться, мы все озадачены, уже разговоры всякие пошли. Может, вы развеете мои опасения?

– Ваше высокопревосходительство, – начал Николка, – ничего особенного в моих экзерсисах нет. Просто я продумываю систему подготовки разведчиков во вражеских тылах.

На лице генерала явно нарисовалось недоумение.

– Но, корнет, простите, я не понимаю, зачем вам это надо. У нас есть казаки, они природные пластуны, куда хочешь, проберутся. У вас, у гусар, совсем другие задачи. А вы так и вообще, насколько я наслышан, в жандармский корпус собираетесь.

И тут он начал соображать.

– Понимаю, понимаю, так вы, Николай Андреевич, к будущей службе готовитесь. Всё, больше ни о чем вас не спрашиваю. Вот только объясните старику, что же это за экзерсисы такие странные? Вы уж простите, тоже не утерпел, глянул краем глаза на ваши старания, не видел ничего похожего раньше.

Князь выругался про себя.

«Вот черт, в этой степи нигде не спрятаться, кто-нибудь да заметит», – а вслух сказал:

– Ваше высокопревосходительство, я вот уже год сам придумываю эти упражнения для развития силы и ловкости.

– Ну и как у вас успехи, – скептически спросил Езерский, – что-нибудь получается?

– Получается, – сказал Николка, обиженный скепсисом в словах генерала, – могу из вашей охраны любого казака на саблях победить, да и без оружия тоже.

Генерал заметно оживился.

– Прямо-таки любого, – спросил он с хитринкой. – Вы уверены, молодой человек?

– Господин генерал, – оскорбленным тоном произнес корнет, – я никому не давал еще повода сомневаться в моих словах.

– Ну-ну, успокойтесь, корнет, какие вы все молодые, горячие, – процедил Езерский.

– Может быть, вы соблаговолите показать нам ваши умения, а мы развлечемся немного, – спросил он мгновение спустя.

– Буду весьма рад, ваше высокопревосходительство, мне тоже хочется проверить свои силы с достойным противником, – ответил Шеховской.

– Ну и отлично! – воскликнул генерал и кликнул ординарца. Тот, уяснив задачу, мигом исчез в нужном направлении.

Когда князь вместе с генералом вышли наружу, в стане царило оживление. А среди казаков, которые отдельным кошем располагались рядом, доносился шум, чуть ли не до ссоры.

– Слышите, князь, – с усмешкой сказал генерал, – там все считают себя знатными рубаками, не могут выбрать, кто будет с вами биться, так что смотрите, не подведите нас.

– Простите, ваше высокопревосходительство, – сказал Шеховской, – я вас оставлю, надо приготовиться к схватке.

– Идите, идите, голубчик, – сказал Езерский, явно довольный намечающимся развлечением.

Между тем у казаков гомон стих, видимо, боец у них был выбран.

Когда Шеховской, приготовившийся к бою, появился в центре лагеря, ему пришлось пройти уже через плотную толпу зрителей, ожидающих увлекательного зрелища. Увидев его, толпа расступилась, раздались ободряющие возгласы офицеров, которые хоть и не очень общались с князем, но переживали за корпоративную честь и надеялись, что Шеховской ее не посрамит.

Князь вышел на пустое место, где предполагался бой, и поклонился. Его противника еще не было. Но вот зашумели казаки, и тот появился, это был худой жилистый мужчина, одет он был не в мундир, а в свободные шаровары, заправленные в татарские ичиги, и рубаху, перетянутую узорчатым поясом. И в обеих руках он держал по сабле.

Ординарец генерала, взявший на себя обязанности распорядителя боя, громко объявил:

– Господа, сейчас мы будем свидетелями боя между корнетом Лейб-гвардии гусарского полка князем Шеховским и хорунжим войска Донского Петро Чирковым. Схватка будет происходить с боевым оружием, поэтому прошу участников помнить об этом и только имитировать смертельные удары.

Шеховской и Чирков встали напротив друг друга. Казак стоял, опустив сабли к земле. На лице была веселая ухмылка, но глаза цепко следили за противником. Лишь когда он заметил саблю в руке у князя, его лицо на долю секунды приняло удивленное выражение.

Князь, в отличие от казака, был в мундире и только снял доломан, он был значительно выше ростом и намного массивнее, и поэтому рядом с тем производил впечатление некой неуклюжести.

Раздался сигнал к бою, и Чирков почти прыгнул к Шеховскому и обрушил на того град ударов с обеих рук.

Но князь даже не сдвинулся с места. Его отделанная серебром черкесская сабля летала, как молния.

– Дзанг, дзанг, – звенела она, успевая легко отбивать все удары противника. Казак хищно ощерился и еще больше усилил темп. Но Шеховской лишь пренебрежительно улыбнулся и, казалось, без усилий принял предложенную скорость. Восхищенным зрителям временами казалось, что его сабля как бы размывается в воздухе, Неожиданно князь шагнул вперед и, отбив с силой обе сабли, показал, что хочет нанести удар в лицо, но казак с хеканьем, раскинув руки в стороны, легко сделал сальто назад. И снова принял боевую стойку. Со стороны зрителей раздались восхищенные возгласы, которые резко оборвались, потому что немыслимо быстро князь, сделав шаг вперед, упал на продольный шпагат, а его сабля уперлась прямо в пах противнику. Наступила тишина.

– Ты, эта, князь, сабельку-то убери, – шепотом сказал хорунжий, по его лбу потекли капельки пота, – оставишь меня ненароком без наследников.

В Петербург, наконец, пришли белые ночи. И сейчас над городом царил белый призрачный свет. На Дворцовой набережной не было ни души, но вот послышался цокот копыт по мостовой, и на набережную с Миллионной улицы вывернула карета в сопровождении конной охраны.

Запряженная парой гнедых коней, она медленно двинулась в сторону Дворцового моста и, переехав через него, остановилась на Стрелке Васильевского острова. Из кареты легко спрыгнула молодая девушка и, смеясь, подошла к балюстраде.

Было тепло, в воздухе стоял аромат сирени, а с реки ветерок приносил свежесть воды.

К дверям кареты подошел соскочивший с лошади охранник и опустил лесенку, по которой осторожно спустилась богато одетая пожилая женщина. Она слегка поежилась и подошла к своей молодой спутнице.

– Ах, Кати, – с французским прононсом произнесла она, – и что тебе пришла в голову такая легкомысленная идея, кататься по ночам. Уже свежо, а ты так легко одета, смотри, простудишься.

– Ну, что вы, Евдокия Ивановна, – улыбаясь, отвечала девица, – вы только посмотрите, какая вокруг благодать, разве днем так может здесь быть?

Вы знаете, у меня последние дни такое хорошее настроение, хочется шалить, как в детстве.

«Ну, ты, милая, недалеко ушла от этого времени», – подумала про себя княгиня Голицына и в который раз укорила себя, что согласилась на такую авантюру, кататься по ночному Петербургу. От свежего ветерка с Невы ее начал пробивать озноб. А вот Катенька веселилась вовсю. Она, напевая мелодию вальса, начала кружиться около кареты. Спешившиеся охранники с любопытством смотрели на нее.

– Душа моя, – спросила княгиня, когда девушка остановилась, – я тебя буквально не узнаю, ты последнее время ходишь такая радостная, может, получила хорошие новости?

– Нет, новостей я не получала, – ответила та, вновь начиная кружиться в вальсе, – но я думаю, что скоро должен приехать Коля.

– Ну всё, Катя, перестань, пожалуйста, это неприлично, – рассердилась Голицына, – увидит еще кто-нибудь! А почему ты думаешь, что скоро должен приехать Шеховской?

Когда княгиня услышала слова девушки, то вдруг ощутила укол ревности. За эти месяцы она, неожиданно для себя, привязалась к своей нечаянной ученице и даже отложила из-за нее поездку в Париж. И вот вдруг та говорит о приезде жениха.

– Евдокия Ивановна, – серьезно ответила Катенька, – я просто это знаю, чувствую, что он уже совсем близко, наверно, завтра он уже будет здесь.

Голицына облегченно вздохнула.

– Ну, моя дорогая, это далеко не факт, чувства нас могут обманывать сколько угодно. Скорее всего, ты выдаешь желаемое за действительное, – наставительно сообщила она своей спутнице.

Та в ответ беззаботно рассмеялась.

– А вот и нет, завтра он будет в Петербурге. Поэтому я с утра поеду к Андрею Григорьевичу, надо ему сообщить, чтобы он не волновался.

– Ох, Катенька, ты больше его разволнуешь своими известиями. Кстати, как он себя чувствует? – с интересом спросила княгиня.

– Надо сказать, что Андрею Григорьевичу последнее время гораздо лучше. Приступы подагры его совсем не беспокоят, и он даже выходит на прогулки, – сообщила Катенька.

– Так его кто-нибудь лечил? – тут же спросила Евдокия Ивановна.

Катенька опять засмеялась.

– У него не бывает докторов, разве вы не знаете, что они боятся старого князя. Его старый Энгельбрехт лечил всякими натираниями и всё.

– Ладно, – поморщилась княгиня, – давай оставим болезни, нечего лишний раз про них вспоминать. Кати, пожалуйста, садись в карету, поехали, отвезем тебя домой, что-то я продрогла совсем.

Ранним июньским утром в особняке князя Шеховского было суетно. С тех пор как от него на какое-то время отступила подагра, он явно воспрял духом и теперь пользовался каждым днем, чтобы что-нибудь изменить у себя в доме. Он давно навестил всех своих старых знакомых и приятелей, которые у него еще оставались, и теперь все время посвящал переделкам, чтобы привести дом, в котором он не жил почти два десятка лет, к новой жизни.

Когда ему доложили, что его посетила будущая невестка, он бодро сбежал по широкой мраморной лестнице и обнял улыбающуюся девушку.

– Катенька, как хорошо, что ты решила меня сегодня навестить! – возбужденно начал он говорить. – Как раз сейчас идет отделка вашей спальни, пойдем, ты посмотришь, какой у вас будет прелестный уголок.

Катенька поцеловала Андрея Григорьевича в небритую колючую щеку и сказала в ответ:

– Ах, Андрей Григорьевич, я приехала к вам сказать, что вскоре должен приехать Николенька. Может, даже сегодня.

– Как странно, – удивился князь, – никак ты получила от него известия? По моим прикидкам, он не может прибыть в Петербург ранее глубокой осени, ежели не в следующем году.

– Нет, – весело отвечала Катя, – никаких известий я не получала. Но мое сердце говорит, – тут она прижала руки к груди, – что он уже совсем близко.

Князь, оживление которого куда-то испарилось, задумчиво смотрел на нее.

– Не знаю, Катюша, может, и так, слышал я когда-то про такие случаи, что мать чувствовала, что с ее сыном или дочерью что-то происходит.

Но вот, что невеста приезд жениха предсказывает, не знаю, сомнительно мне как-то, – сказал он.

Катя топнула ножкой.

– И почему мне никто не верит! Ни мадам Боже, ни Евдокия Ивановна, ни вы.

Я же точно знаю, что он почти рядом. Может, уже в городе.

– Да, верю, верю я тебе, – улыбнулся Шеховской, – сейчас распоряжусь, чтобы его комнату в порядок привели. А пока пошли, моя милая, посмотришь женским взглядом, как отделка идет, может, что не по нраву тебе придется, сразу и исправим. А потом тебя – лакомку нашу, напою чаем с пирожными. Хорошо?

– Хорошо, – печально вздохнула Катя, – вижу, вы мне все равно не верите. Ну, и ладно, хоть комнату у Коли приберут. Идемте, Андрей Григорьевич, показывайте ваши тяжкие труды.

Шеховской опять с улыбкой сказал:

– А они вовсе меня не тяготят, последние два месяца я как будто лет десять скинул, как в молодости по лестнице бегаю. Ты знаешь, у меня с марта ни единого приступа подагры не было, ох прости Господь за похвальбу! – постучал он по деревянной панели.

И они вдвоем пошли на второй этаж, откуда доносился стук молотков, скрежет и другие признаки строительных работ.

Через два часа после осмотра всех новаций, которые устроил разошедшийся князь, они уселись в обеденном зале за стол и в чинной обстановке приступили к чаепитию, хотя вскоре должен уже был быть обед.

Неожиданно Катенька, которая собралась откусить тортика, вскочила и понеслась вон из комнаты.

Удивленный донельзя Андрей Григорьевич в недоумении смотрел ей вслед, пока не услышал шум с первого этажа. Тут он тоже бодро вскочил и понесся туда же.

Когда он спустился вниз, то в вестибюле увидел удивительную картину. В дверях стоял его сын, возмужавший, загорелый, с растерянной улыбкой на лице. А Катенька, обняв его за шею, висела на нем, болтала ножками, и радостно смеялась.

– Сынок, – негромко сказал старший Шеховской и присел на софу, – какими судьбами, мы тебя не ждали так скоро. Что-то произошло? – спросил он упавшим голосом.

– Ну что ты, папа, – сказал Николка громко, он поцеловал Катю и, взяв за талию легко, как перышко, поставил на пол, – все в порядке, просто меня вызвали в Петербург, не объясняя причин, в распоряжение графа Бенкендорфа. Пришлось срочно собираться и выезжать.

– Вот видите, Андрей Григорьевич, я же говорила, – не преминула Катенька влезть в разговор, – говорила, что Коля сегодня приедет.

Отец с сыном обнялись, старший Шеховской с улыбкой рассматривал Николку.

– А ты повзрослел, сын, – сказал он, – вроде и времени немного прошло, но на войне быстро взрослеют.

Он кликнул слуг, и те быстро унесли вещи молодого князя в его апартаменты.

Николка тем временем просительно сказал:

– Катенька, милая, я вас ненадолго оставлю. Приведу себя в порядок и приду.

– Хорошо, хорошо, сынок, – оживился Андрей Григорьевич, – иди наверх, у тебя благодаря Катеньке все прибрано, она к нам с утра приехала, все тебя ждала, была уверена, что сегодня ты появишься. Заставила меня начать готовиться к твоему приезду.

– Вот как? – сказал тот. – Мне тоже в пути казалось, что Катенька про меня все знает. – Тут щеки его заполыхали. И он быстро взбежал по лестнице вслед за слугами, тащившими его вещи.

– Что это с ним случилось? – удивился отец. – Убежал так неожиданно.

Катя улыбнулась:

– Не тревожьтесь, Андрей Григорьевич, с ним все в порядке.

Пойдемте, мне кажется, что надо вам распорядиться насчет обеда, вряд ли Коля удовлетворится пирожными.

– Ах да, конечно, – спохватился старый князь, хотя сейчас, пожалуй, впечатления старика Шеховской не производил.

Спустя минут сорок Николка, приведший себя в приличный вид и одетый в парадный мундир, спустился в столовую. С собой он нес огромный сверток и небольшую шкатулку.

Подойдя к столу, он торжественно сказал: