Судьбы и фурии Грофф Лорен

Матильда глубоко вздохнула и крепко сжала колени, чтобы они перестали так трястись.

– Хочу, чтобы мне оплатили учебу в университете, – сказала она. – Все четыре года.

Незнакомец положил обе ладони на стол и выдавил едкий смешок.

– Я думал, ты скажешь «сумочку». А ты, оказывается, решила продать себя в долговое рабство.

[Как же она была молода! И как умела удивлять!]

«Ох! – подумала Матильда. – Нет, он смеется надо мной!»

Ее лицо пылало, она чувствовала это, когда вылетела на улицу, под дождь. В дверях он накрыл ее голову своим плащом, а затем жестом подозвал такси. Наверное, он был сделан из сахара, раз так боялся попасть под дождь.

Матильда скользнула в салон, а он остался снаружи, согнувшись, но она так и не подвинулась, чтобы он тоже мог сесть.

– Мы можем обсудить это, – сказал он. – Прости. Ты удивила меня, вот и все.

– Забудь об этом, – отрезала она.

– Как я могу? – спросил он, ласково приподнимая ее лицо за подбородок. На Матильду накатило огромное искушение закрыть глаза и просто погреть лицо в его ладони, но она с ним справилась.

– Позвони мне в среду, – сказал он, вкладывая в ее руку визитку.

Она хотела было снова сказать «нет» и скомкать визитку, но не сделала ни того ни другого.

Мужчина протянул водителю такси деньги, а затем мягко закрыл за Матильдой дверцу. Позже, когда она ехала в поезде домой, ее бледное лицо отражалось в окне, на фоне проносящейся мимо зеленой Пенсильвании. Но она задумалась так глубоко, что не замечала ни пейзажей, ни этого отражения.

В СЛЕДУЮЩУЮ СУББОТУ она снова приехала в город.

Что было до этого? Телефонный звонок. Вежливо назначенная встреча. То же красное платье, те же каблуки, та же прическа.

Встреча.

Матильда вспомнила о своей бабушке из Парижа, о том, как небрежно и в то же время элегантно та всегда выглядела, вспомнила о сырных объедках для крыс и голубей на подоконнике, о том, как высоко бабушка несла себя, несмотря на все жизненные трещины.

Матильда часто слушала то, что происходило в ее комнате, сидя в своем шкафу, и думала: «Никогда. Со мной такого не случится. Я скорее умру».

Никогда – довольно лживая штука. У нее не было ничего лучшего, а время шло.

Мужчина ждал ее на вокзале. Он не притронулся к ней, даже когда она села в обитый кожей салон его машины. Кажется, он ел леденцы от горла – в воздухе пахло ими. Глаза Матильды были сухими, но мир вокруг все равно почему-то казался расплывчатым. Комок у нее в горле был больше, чем оно могло вместить. Швейцар у дверей показался ей выходцем из Средиземноморья – лохматый и коренастый, хотя Матильда его особо и не рассматривала. Внутри все было покрыто гладким, блестящим мрамором.

– Как тебя зовут? – спросил ее седовласый мужчина, когда они вошли в лифт.

– Матильда, – ответила она. – А твое?

– Ариель, – сказал он.

Она взглянула на свое отражение в блестящей медной двери лифта: размазанное пятно красного, белого и золотого. Очень тихо она сказала:

– Я девственница.

Он достал платок из нагрудного кармана и промокнул лоб.

– Меньшего я и не ждал, – сказал он и галантно, но как будто в шутку поклонился, а после открыл перед ней дверь.

Он передал ей стакан холодной газированной воды. Квартира у него была огромной, по крайней мере, казалась такой. Две стены состояли сплошь из стекла. Остальные были белыми, с гигантскими мерцающими разными цветами картинами. Он снял пиджак, повесил его на вешалку, сел и сказал:

– Можешь чувствовать себя как дома.

Она кивнула, подошла к окну и взглянула на лежащий внизу город. Через пару минут он сказал:

– Под «можешь чувствовать себя как дома» я подразумевал «можешь снять одежду».

Матильда отвернулась от него, скинула туфли, расстегнула платье и позволила ему упасть к ее ногам.

На ней было белье из черного хлопка, почти как у маленькой девочки, то самое, которое вызвало столько улыбок в агентстве неделей раньше. Лифчик она не надела, он был ей не нужен.

Она повернулась, убрав руки за спину и смерив Ариеля тяжелым взглядом.

– Снимай всю одежду, – сказал он, и она медленно стянула трусики.

Пару минут он молча разглядывал ее, а она ждала. Затем сказал:

– Повернись, пожалуйста.

И она послушно повернулась. Здания снаружи утопали в тусклом дыме, и, когда на доме напротив зажглись огни, они казались просто квадратиками света, парящими в космосе.

Когда он встал, чтобы подойти к ней, Матильда содрогнулась.

Он потрогал ее между ног и улыбнулся, увидев влагу на своих пальцах.

В сравнении с мясистым лицом его тело оказалось слишком худым и почти безволосым, если не считать ореолов темных волос вокруг сосков и полоски, тянущейся от пупка к паху. Он лег на белоснежный диван, и она вынуждена была корчиться над ним, пока ее бедра не начали пылать и подрагивать от напряжения.

Тогда он неожиданно раздвинул их и вошел, улыбнувшись при виде вспышки боли на ее лице.

– Нырять проще, чем протискиваться, милая, – сказал он. – Первый урок.

Матильда никак не могла понять, почему немедленно, в тот же момент, не встала, не оделась и не сбежала. Эта боль была воплощением ненависти. Она попыталась отвлечься, пялясь на один из золотых квадратиков света за окном, считая про себя, но он сжал ее лицо и силой повернул к себе.

– Нет. Пожалуйста, смотри только на меня.

И она смотрела.

В углу комнаты виднелся источник искусственного света, какие-то высокотехнологические часы. Их свет превратил часть его головы в пульсирующее зеленое нечто.

Казалось, он ждет, когда она сдастся, но этого не происходило. Она вся обратилась в камень и чувствовала только, как растет и усиливается давление внутри.

Когда последовало долгожданное облегчение, она тут же поднялась на непослушные ноги, ощущая только жгучую и всепоглощающую боль.

Он нарезал банан кружочками, выложил их на ее теле, медленно съел один за другим и сказал, что это был его ужин.

– И даже больше, – добавил он. – Похоже, я объелся.

Ей он заказал жареный сэндвич с сыром и картофель из ресторана напротив его дома. А потом, приблизившись к ее лицу, наблюдал, как она ест, отслеживая взглядом каждый кусок.

– Больше кетчупа, – говорил он. – Слижи сыр с пальца.

Утром он тщательно вымыл ее и проинструктировал, как привести себя в порядок, а после, сидя в горячей ванной, следил за тем, как она делает это, поставив ногу на тиковый стульчик.

Затем он уложил ее на огромную белую постель и развел ее колени.

На стене висела плазма, он включил ее и поставил кассету. На экране появились две девушки, рыжеволосая и темноволосая. Они вылизывали друг дружку.

– В первый раз никому не нравится то, что я собираюсь с тобой сделать, – сказал он. – Нужно немного пофантазировать, чтобы достичь эффекта. Сосредоточься. Несколько раз – и ты все поймешь.

Как же это было ужасно – видеть его отвратительное лицо там, чувствовать жар его рта и колкость щетины, а главное – то, как он наблюдал за ее мучениями.

Никто и никогда не подбирался к ней так близко. Ее ведь даже в губы никто не целовал.

Матильда закрыла голову подушкой и вздохнула, пытаясь представить себе молодого парня, без лица, просто его тело, мускулистое и красивое.

Она почувствовала, как в ней начала медленно расти волна. Сначала небольшая, она становилась все больше, темнее и страшнее и в конце концов обрушилась на Матильду с такой силой, что она закричала в свою подушку.

Ариель отнял ее [внезапный поток белого света] и со смехом сказал:

– А ты умеешь удивлять, малышка!

Она и не знала, что так сильно ненавидит китайскую еду, до того момента, как он заказал ее и велел Матильде съесть, сидя перед ним на ковре. Все, начиная c «Му-шу» с тофу и заканчивая креветками с брокколи, все-все-все, до последней рисинки. Он не взял ни кусочка – просто сидел и смотрел.

– Если тебе нужно домой, можешь принять душ, и я отвезу тебя на вокзал, – сказал он.

Несмотря на рожу, как у горгульи, он определенно был добрым.

Матильда кивнула. Она уже трижды мылась в его мраморной ванной, и каждый раз – после еды. Кажется, она начала его понимать.

– Мне нужно вернуться вовремя, завтра в школу, – сказала она.

– Ты носишь форму?

– Да, – соврала она.

– О боже, – простонал он, – надень ее на следующей неделе.

Она опустила палочки.

– Значит, ты решил?

– Это зависит от того, в какой колледж ты хочешь.

Она сказала ему.

– Рад это слышать. Ты умная девочка.

– А может, и нет, – сказала она, жестом обводя квартиру вокруг и свое голое тело с рисом, прилипшим к груди. Она улыбнулась и тут же согнала улыбку с лица. Незачем ему знать, что у нее есть чувство юмора.

Он встал и направился к двери.

– Хорошо. Договорились, – сказал он. – Будешь приходить ко мне в пятницу вечером и уходить в воскресенье. Во избежание глупых вопросов, для всех ты – моя крестница. Начиная с сегодняшнего дня, наш контракт продлится четыре года. Летом будешь работать в моей галерее. Посмотрим, как хорошо я смогу научить тебя всему, что тебе нужно знать. Можешь сниматься в своем агентстве для каталога, если тебе нужно как-то объяснить, откуда у тебя деньги. И надо будет достать для тебя противозачаточное средство. И пока мы вместе, чтобы избежать всяких ужасов вроде болезней и прочего, не вздумай прикасаться или даже просто смотреть на другого мужчину или женщину. Если я услышу, что ты хотя бы поцеловала кого-нибудь другого, нашей сделке конец.

– Даже не собираюсь подумать о чем-то таком, – сказала она и представила про себя черный член. – Куда ты? – спросила она.

– Хочу купить тебе нормальное белье. Это просто неприлично – разгуливать в таком. Иди в душ, потом можешь поспать, я вернусь через несколько часов.

Он подошел к двери, но внезапно остановился и обернулся.

– Матильда, ты должна понять, что это просто сделка. Не хотелось бы, чтобы ты думала, что за этим может скрываться что-то еще.

Она широко улыбнулась – впервые за все это время.

– Сделка, – повторила она. – И никаких эмоций. Будем роботами.

– Прекрасно, – сказал он и закрыл дверь.

Оставшись в одиночестве, Матильда почувствовала себя омерзительно. Она взглянула на свое отражение в темном окне, за которым неторопливо шевелился город. Потрогала свой живот, грудь, шею. Взглянула на руки и увидела, что они мелко дрожат.

Она была не больше испорчена, чем та девушка, которая еще совсем недавно ехала в поезде, но все же отвернулась от своего отражения.

ПРОШЛО ДВА МЕСЯЦА. Школа закончилась, и она переехала в квартиру Ариеля. Из дома дяди взяла совсем немного: несколько книжек, красное платье, очки, свою потрепанную детскую фотографию, на которой она была милой и круглощекой француженкой – такой, какой была до того, как стала плохой.

Все эти вещи с легкостью уместились в ее школьный рюкзак.

Она написала водителю записку и оставила ее под сиденьем машины, пока он сам был в ванной. Она бы не вынесла вида всех его подбородков и гигантского живота, наверняка бы разревелась. В последний раз постучавшись в дверь дядиного кабинета, она повернула ручку и вошла, не дожидаясь приглашения. Он взглянул на нее поверх очков. Косой луч света из окна падал на бумаги, лежащие на его столе.

– Спасибо за то, что приютил меня на эти пару лет, – сказала она.

– Ты уходишь? – спросил он по-французски. Снял очки и откинулся на спинку кресла, глядя на нее. – Куда?

– К своему другу, – ответила она.

– Лгунья.

– Да, – легко согласилась она. – У меня нет друзей. Можешь назвать его моим покровителем.

Он улыбнулся.

– Эффективное решение всех твоих проблем, – сказал он. – И куда более приземленное, чем я рассчитывал. Но, впрочем, чему удивляться. В конце концов, я рос со своей матерью.

– Прощай, – сказала она и направилась к двери.

– Увы, – сказал он, и она остановилась, схватившись за дверную ручку. – Я был о тебе лучшего мнения, Аурелия.

Я надеялся, что ты найдешь себе работу на ближайшие несколько лет, будешь работать и лелеять мечту об Оксфорде или вроде того. Надеялся, что ты окажешься бойцом, окажешься более похожей на меня. Должен признаться, ты меня разочаровала.

Она ничего не ответила.

– Знай, что здесь ты всегда сможешь найти пропитание и ночлег, – сказал он. – И навещай меня время от времени. Мне будет интересно посмотреть, во что ты превратишься. Уверен, это будет нечто совершенно дикое. Или же дико совершенное и заносчивое. Ты либо покоришь весь мир, либо станешь матерью восьмерых детей.

– Я никогда не стану матерью восьмерых детей, – сказала она, зная также, что никогда не станет навещать дядюшку. Ей от него уже ничего не было нужно. Она бросила последний взгляд на лживую прелесть его оттопыренных ушей и округлых щек, и уголок ее рта выгнулся.

Направляясь к выходу, она мысленно попрощалась с домом. С тайной сокровищницей под лестницей, по которой она, надо признаться, будет тосковать, с длинным коридором запертых дверей и огромным дубом перед входной дверью.

Затем она вышла на улицу и побежала. Побежала по сбитой грязной тропке, облитой ослепительно-белым солнечным светом. Каждый удар ноги о землю был немым «прощай». Прощайте, коровы на лугах меннонитов, прощай, июньский ветерок, прощайте, кусты диких голубых флоксов. Она ужасно вспотела на бегу, но этот пот казался самым сладким.

ЛЕТО ЕЕ ДЕВЯТНАДЦАТИЛЕТИЯ было невероятно длинным.

Она узнала много нового, например то, что человек может сделать с помощью своего языка или одного только дыхания. Узнала, каков на вкус латекс и какой запах может быть у смазанной маслом кожи. Почувствовала, как кровь замирает в жилах во время представления в Тэнглвуде. Когда она рассматривала картины Джексона Поллока и слышала у себя над ухом теплый мужской голос, ощутила вдруг всю прелесть происходящего. Соленый жар, кислые коктейли Писко на террасе, болезненно-медленно тающие кусочки льда на ее сосках, и он, наблюдающий за ней со стороны двери. Он учил ее, как правильно есть, как заказывать вино. Как заставлять людей верить, что ты с ними согласна, не произнося ни слова. В такие минуты в его взгляде появлялась какая-то нежность, но она старалась делать вид, что ничего не замечает.

«Это просто сделка», – напоминала она себе, когда ее колени начинали пылать от боли от долгого стояния на плитке в душе, пока он запускал ей пальцы в волосы.

Он покупал ей подарки: браслеты, фильмы, от которых ее лицо пылало, белье, представляющее из себя три ленточки и кусочек шелка.

А затем она пошла в колледж. Время летело быстрее, чем она думала. Занятия стали для нее светом в царстве темных уик-эндов. Она буквально впитывала все, что рассказывали на лекциях. Друзей у нее не было. Ариель отнимал почти все время, оставшееся она посвящала учебе и прекрасно знала, что если заведет хотя бы одного друга, то потом уже не остановится, слишком уж она изголодалась по компании.

Теплыми весенними днями, когда солнечные лучи расцветали желтыми цветами форсайтии в уголках ее глаз, сердце Матильды становилось буйным и непослушным, и она готова была отыметь первого попавшегося парня, проходящего мимо нее. Но на кону стояло слишком много, чтобы рисковать этим в угоду искушениям.

Она обкусывала ногти до крови, глядя, как люди вокруг обнимаются, смеются и обмениваются только им одним понятными шуточками. В пятницу вечером, сидя в поезде, мчащемся в мерцающий в тумане Хадсон, она готова была выть от отчаяния, а во время съемок в агентстве делала вид, что она одна из тех девушек, которые чувствуют себя в бикини как рыба в воде и с радостью готовы продемонстрировать любопытному миру свой новый шелковый бюстгальтер. Но ее самыми лучшими фотосессиями стали те, во время которых ей нужно было сделать вид, что она хочет убить фотографа. А затем снова апартаменты Ариеля, обжигающий ковер и искусанные губы. И когда его руки скользили по ее спине или раздвигали ее ягодицы, она снова и снова думала: «Сделка, сделка, сделка».

Когда поезд вновь увозил ее в колледж, душа Матильды разворачивалась все шире с каждой милей. Так прошел один год, потом второй. Затем наступало лето, которое она проводила в апартаментах и в галерее безвылазно, словно рыбка в аквариуме. Она училась и училась. Три года. Четыре.

И вот наступила весна выпускного года. Жизнь расстилалась перед Матильдой, словно слишком яркий свет, на который было больно смотреть.

В Ариеле появилась какая-то исступленность. Он стал все чаще зазывать ее на долгие четырехчасовые ужины, затаскивал с собой в ванную. Она могла проснуться утром в воскресенье и обнаружить, что он внимательно за ней следит.

– Переходи ко мне на работу, – припечатал однажды Ариель, когда, нанюхавшись, выносил ей мозг лекцией на тему гениальности картин Ротко. – Ты можешь работать на меня в галерее, я еще немного подучу тебя, и мы возьмем приступом Нью-Йорк.

– Может и перейду, – покладисто отвечала она, а про себя думала: «Да ни за что». И снова напоминала себе: «Сделка. И ей скоро конец».

Скоро она будет свободна как ветер.

11

ВЕЧЕРОМ ЕЙ СТАЛО ОДИНОКО.

Матильда спустилась и обнаружила, что Бог сжевала кухонный коврик и оставила на полу растекшуюся лужу, и теперь смотрит на нее с воинственным блеском в глазах. Матильда приняла душ, надела белое платье и распустила влажные волосы так, что они быстро намочили ткань.

Она засунула собачку в переноску, собрала ее игрушки и еду в сумку и положила в машину. Сначала Бог громко лаяла на нее с заднего сиденья, а затем затихла.

Она стояла перед главным магазином в городе, стояла и стояла, пока случайно не увидела какое-то смутно знакомое семейство. Зимой они с Лотто нанимали этого мужчину расчистить от снега их парковку, у него было лицо дельца, хоть и слегка заторможенного. Женщина работала в приемной у дантиста, она сама была огромной, а ее зубы – мелкими и белыми. Глаза у их детей были, как у молодых оленят. Матильда присела на корточки, чтобы лучше их видеть, и сказала:

– Хотите взять моего песика к себе?

Мальчик кивнул, глядя на Бог и посасывая сразу три пальца. Девочка прошептала:

– Я вижу ваши грудки…

– Миссис Саттервайт? – спросила женщина, неодобрительно оглядывая ее, и Матильда наконец поняла, что ее белое дизайнерское платье оказалось не самой лучшей идеей и выглядит она неприлично. Она не подумала об этом.

Матильда передала собаку мужчине.

– Ее зовут Бог.

Женщина испуганно вдохнула:

– Миссис Саттервайт!

– Тише, Донна, – услышала Матильда, направляясь к машине. – Оставь бедную женщину в покое.

Она поехала домой. В пустом доме гуляло эхо. Матильда была свободна. Теперь ей не о чем было беспокоиться.

КАК ЖЕ ДАВНО ЭТО БЫЛО.

Она помнила тот день, когда свет упал с неба, точно сквозь дутое зеленое стекло.

Тогда у нее еще были длинные светлые волосы, выгоревшие на солнце. Скрестив стройные ноги, она читала «Лунный камень». Она покусывала ноготь и думала о своем новом парне, о своей нежной недельной любви, с приходом которой весь мир стал ярче. Даже колеса поезда выстукивали его имя: «Ло-тто-Ло-тто-Ло-тто».

Какой-то противный коротышка наблюдал за ней со скамейки, но Матильда, погруженная в книжку, его не замечала. В тот момент она еще не была знакома с Чолли. С тех пор как они с Лотто обрели друг друга, он проводил с ней каждую свободную минуту, оставив свою комнату в общежитии в распоряжение своего друга детства, который, насколько она знала, нелегально посещал лекции. Кроме Матильды, гребли и лекций, у Лотто больше ни на что не хватало времени.

Так вот, она его не знала, но Чолли знал ее очень хорошо. Он тоже был на той вечеринке, когда Лотто обернулся и увидел Матильду, а она увидела его. Тогда Лотто чуть не передавил половину народа, чтобы до нее добраться. Прошла всего неделя. Чолли не верил, что это может быть чем-то серьезным. Да, она была милой, но Чолли не мог себе представить, чтобы Лотто в двадцать два года добровольно привязал себя к одной-единственной дырке, когда перед ним расстилалась целая жизнь безудержного секса.

А еще Чолли был уверен, что, будь Лотто красавчиком, он никогда не достиг бы такого успеха. Но его плохая кожа, высокий лоб и нос картошкой превратили его по-бабски милую мордашку в нечто по-мужски сексуальное.

Затем, буквально день назад, он случайно увидел их вместе под кипящим конфетти цветов вишневым деревом и почувствовал себя так, словно ему дали под дых. Вы только взгляните на них – высокие, сияющие. Ее грустное бледное лицо – лицо, которое обычно никогда не улыбалось, – в тот момент буквально светилось от счастья. Как будто она всю жизнь жила в холодной темноте, а сейчас ее выпустили на солнце. А он. Как могла вся его неуемная энергия сосредоточиться только на ней?!

Они сливались, как молекулы в диффузии. Лотто смотрел на ее губы, пока она говорила что-то, а затем мягко сжал ее подбородок и поцеловал, сомкнув свои длинные ресницы. Она не остановилась и продолжала говорить, так что ее губы двигались и двигались, а затем она рассмеялась в его рот. В тот момент Чолли понял, что у них все очень серьезно. Что бы ни происходило между ними, оно носило такой взрывной характер, что даже преподаватели оборачивались вслед, когда эта пара проходила мимо. Тогда же Чолли понял, что представляет собой Матильда.

Он, пожиратель жизни, с легкостью узнал другого такого же. У него не было своего дома, и он обрел его у Лотто. Она отняла у него даже это.

[В следующее воскресенье после встречи в поезде Чолли дремал в постели Лотто под ворохом одежды, когда в комнату вошел сам Лотто. Он так широко улыбался, что Чолли решил никак не выдавать своего присутствия и просто промолчать. В состоянии эйфории Лотто взял телефон и позвонил во Флориду этой жирной шлюхе, своей матери, которая когда-то хотела оторвать Чолли яйца. Лотто пошутил над чем-то, странные у них все же были отношения. А затем вдруг сказал матери, что женился. Женился! Да ведь они же еще дети! Чолли заледенел от ужаса и пропустил оставшуюся часть разговора, оставаясь неподвижным в своем укрытии, до тех пор пока Лотто не ушел. Не может этого быть. И в то же время он знал, что это правда. А спустя еще пару минут бедный Чолли уже вовсю всхлипывал и рыдал, прячась под ворохом одежды.]

Но в тот день в поезде Лотто еще можно было спасти от этой девицы. И Чолли решил воспользоваться этой возможностью. Он прошел по проходу и сел позади Матильды. Прядь ее волос свесилась со спинки сиденья, и Чолли осторожно понюхал ее. Розмарин.

Она встала на Пен-стейшн, и Чолли последовал за ней. Они поднялись из вонючего подземного перехода навстречу жаркому солнцу. Она подошла к черной машине, водитель открыл дверь, и Матильда скользнула внутрь.

Над запруженным толпой центром города палило полуденное солнце.

Чолли передвигался на удивление быстро, хотя пот и одышка затрудняли дело. Когда машина остановилась перед картинной галереей, Матильда вышла.

Швейцаром там работала горилла в костюме и со статен-айлендским акцентом. Чолли решил состроить дурачка – так будет быстрее всего.

Он спросил:

– Вы не знаете, кто эта блондинка, которая только что вошла?

Швейцар пожал плечами. Чолли вынул из кармана десятку и протянул ему. Тогда швейцар сказал:

– Подружка владельца квартиры 4-B.

Чолли уставился на него, и швейцар снова протянул ладонь. Пришлось отдать ему все, что у него было, но зато это сработало. Мужчина усмехнулся и сказал:

– Она уже много лет навещает его, с тех пор как была еще совсем девчонкой. Сечешь, о чем я? Он вроде как продавец произведений искусства. Зовут Ариель Инглиш.

Чолли ждал, что он скажет еще что-нибудь, но швейцар заупрямился:

– Это все, что ты можешь получить от меня за эти крохи, приятель.

Позже Чолли сидел в ресторане напротив и наблюдал за дверью из окна. Его пропотевшая рубашка высохла. Официантка уже устала спрашивать, не хочет ли он чего-нибудь заказать, поэтому просто долила кофе в его чашку и ушла.

Когда здание напротив окутали сумерки, Чолли сдался и решил вернуться в колледж. В конце концов, у проблемы есть выход. Он поищет эту галерею в телефонных книгах или проведет расследование…

Но тут вдруг швейцар шевельнулся и открыл дверь, и оттуда выбралось какое-то чудовище с мясистой рожей и телом, похожим на струйку дыма, облаченную в костюм. В его движениях и даже стрижке чувствовалось огромное состояние. За ним следовал живой манекен. Чолли даже не сразу узнал ее. Матильда шла на очень высоких каблуках, ее форменная юбка была урезана до минимума, волосы подняты, а лицо покрывал слой косметики.

[Она отказалась продлевать срок сделки больше чем на четыре года. Уязвленный Ариель, зная, как ее можно уколоть, заставил ее одеться во все это.]

На ее лице застыла та самая слабая улыбка, одновременно загадочная и притягательная, а глаза напоминали окна заброшенного здания. Она шла с таким видом, будто впервые оказалась в этом мире и не знала, какой эффект производят ее соски, видневшиеся сквозь полупрозрачную блузку. Они пересекли улицу, и Чолли оцепенел от ужаса, когда понял, что они направляются в тот же ресторан, где сидит он.

Они расположились в кабинке в углу. Мужчина сделал заказ за обоих: себе попросил греческий омлет из белых яиц, а ей – шоколадный коктейль. Лотто наблюдал за их перевернутым отражением в металлической подставке для салфеток. Она ничего не ела и просто пялилась прямо перед собой.

Мужчина что-то шептал ей на ухо, а затем его рука исчезла в темноте между ее ног. Матильда была совершенно спокойна, никак не воспротивилась и позволила ему это сделать.

[Внешне она, может и оставалась спокойной, но лишь потому, что ей хорошо удавалось контролировать внутренний взрыв.]

Чолли был потрясен. Он почувствовал, как внутри развернулся ураган: он был в ярости от обиды за Лотто и в то же время боялся потерять то, что так старался сберечь. Он в смятении вскочил и отправился на вокзал. Поезд мчался сквозь мрак, и в пути Чолли прижимался разгоряченным лбом к холодному стеклу, а дома, в Вассаре, упал на постель Лотто, пытаясь придумать, как сказать ему, кто на самом деле его подружка.

Шлюха.

А потом он просто заснул. Проснулся, услышав смех в общей комнате и шум телевизора. На светящихся часах была половина первого ночи.

Он вышел из комнаты и чуть не потерял сознание от изумления. Нет, у происходящего было только одно объяснение: у Матильды была сестра-близнец. Девушка, сидящая у Лотто на коленях, была одета в семейные трусы, ее волосы были собраны в растрепанный хвостик, она смеялась над тем, что Лотто шептал ей на ухо, и просто не могла быть той, кого Чолли видел сегодня. Он наверняка ошибся. А может, ему это приснилось?

На столе стоял наполовину съеденный яблочный пирог, и Чолли покачнулся от голода.

– Привет! – Лотто обернулся к нему. – Чолли, ты ведь еще не знаком с моей… – Он вдруг рассмеялся. – …моей Матильдой? Девушкой, от которой я просто без ума. Матильда, это – Чолли, мой самый старый и лучший друг.

– О! – Она слезла с него, подошла к Чолли, высокая, как башня, и обняла его. – Рада с тобой познакомиться. Лотто мне о тебе много рассказывал.

От нее пахло сливочным мылом и, конечно, розмарином.

Много лет спустя, когда садовник попытался вырастить розмарин на балконе его пентхауса, Чолли сбросил горшки вниз и с удовольствием смотрел, как они разбиваются и цветы гибнут в тучах грязи.

– Знаешь, – сказал он, – я вроде как видел тебя раньше.

– Ее трудно не заметить. Шесть футов совершенства, и ноги до луны, – сказал Лотто.

– Нет. Сегодня видел. В поезде в город. Это точно была ты.

На лице Лотто промелькнуло замешательство, а затем он сказал:

– Наверное, это была какая-нибудь другая красотка. Матильда сдавала письменный экзамен по французскому языку в компьютерном классе весь день. Я прав, Эм?

Глаза Матильды невероятно сузились, когда она рассмеялась. Чолли почувствовал с их стороны холодок.

– Да, все утро, – сказала она. – Но я быстро справилась. Там было всего десять страниц. Пока ты торчал с командой по гребле на ланче, я съездила в город в Метрополитен. Нам нужно было сделать евхаристическую поэму, а я не хотела делать те же дурацкие «Лилии» Моне, что и все остальные. Вообще-то я только вернулась. И спасибо, что напомнил, Чолли, – сказала она. – Я привезла Лотто подарок, купила в магазине сувениров.

Она подошла к своей гигантской сумке и достала оттуда книжку. На обложке была изображена картина Шагала, Чолли узнал об этом позже, когда ему удалось стащить книжку. По правде говоря, Матильда тоже стащила ее, когда навсегда покидала квартиру Ариеля. Тогда же он выписал ей последний чек.

Теперь она могла спать с Лотто.

– «Слепой крылатый купидон», – прочитал Лотто. – На создание картины автора вдохновило произведение Шекспира «Сон в летнюю ночь». О, – сказал он, целуя ее подбородок. – Это идеально.

Она взглянула на Чолли. Ее глаза сверкнули в темноте, и на этот раз не столь благосклонно.

Ну хорошо, подумал Чолли. Ты еще увидишь, какой я терпеливый. Я разрушу твою жизнь в тот момент, когда ты будешь ждать этого меньше всего.

[Все по-честному. Она разрушила его жизнь.]

План начал формироваться на самом краешке его сознания. Он улыбнулся ей и увидел свое отражение в темнеющем окне. Оно ему понравилось, там он выглядел куда более худым, бледным и привлекательным, чем был на самом деле.

12

МУЖ НЕ РАЗБУДИЛ ЕЕ С ЧАШЕЧКОЙ КОФЕ В РУКАХ.

Каждый день, который они прожили под одной крышей, он будил ее и вручал чашку кофе с молоком.

Без этого все было не так.

Она открыла глаза и увидела, что уже давно утро. Внутри Матильды пролегла бездонная пропасть.

Она побездельничала какое-то время, затем умылась, поговорила с псом, который метался между ней и дверью. Открыла занавески и увидела мир, погруженный во мрак ледяного сердца зимы.

Долгое время она смотрела и смотрела на подъездную дорожку.

«Дуло пистолета, – подумала она. – Он оставил меня. С того самого момента, как я увидела его, я знала, что этот день придет».

Она спустилась вниз по тусклой лестнице, но его не оказалось на кухне. Пока она взбиралась на чердак, шептала что-то, чтобы немного успокоиться.

Когда она открыла дверь и увидела его за столом, на нее обрушилось огромное облегчение. Его голова была опущена. Похоже, он работал всю ночь напролет и уснул. Матильда окинула взглядом его львиную гриву, седые виски и потрясающий лоб. Его нежные пухлые губы.

Но когда она коснулась его, кожа Лотто была чуть теплой. Глаза – открытыми и пустыми, как зеркала. Он вовсе не отдыхал здесь!

Она скользнула на стул позади него и прижалась к его спине, от копчика до шеи. Засунула руки под рубашку, чувствуя тонкий слой жирка. Палец до середины погрузился в пупок. Ее руки спустились вниз, пальцы скользнули под пижамные штаны и боксеры, запутавшись в волосах. Там еще было тепло.

Долгое время она сжимала его, чувствуя, как покорно его голова покоится у нее на руках. Она чувствовала, как его тело уходит. Встала, только когда перестала чувствовать, что это – его тело. Как слово, которое утрачивает всякий смысл, если повторять его слишком часто.