Дублин Резерфорд Эдвард

— Суть в том, леди Маунтуолш, — признался бакалейщик, — что мне не нравятся протестантские правители Ирландии с тех самых пор, как они выбросили меня в окно и сломали мне ногу.

— Ох, мистер Макгоуэн… Мне очень жаль.

— Но в некотором смысле, — спокойно продолжил Макгоуэн, — мне, пожалуй, следует их поблагодарить. Потому что они не только оставили меня хромым, но и так разозлили, что я преисполнился желанием добиться успеха, взял себя в руки и расширил дело. И я уверен: если бы не их жестокость, я не был бы теперь тем, что я есть.

— Я, вообще-то, думал, — с усмешкой сказал Патрик, — что нужно отвести его к дяде Фортунату, раз уж теперь патриоты стали проявлять такой интерес к католикам.

Это действительно был последний резкий поворот в ирландской политике, а идея принадлежала Граттану.

Патриоты до сих пор не добились большинства в парламенте, но продолжали энергично действовать за его пределами. Они привлекли на свою сторону большинство торговцев-протестантов. А также множество мелких деревенских сквайров. И если крупные лендлорды могли счесть, что сейчас не время переворачивать правительственный корабль, то было и много мелких землевладельцев и фермеров, которые плевать хотели, раскачают они эту лодку или нет. Но оставалась еще и самая большая часть населения Ирландии, четыре пятых его, — католики. Уважаемые граждане вроде Патрика могли заявлять о своей верности в надежде на лучшее обращение в будущем, конечно, но это никоим образом не мешало патриотам обещать им куда больше, чем могло обещать правительство.

— Свобода торговли для Ирландии. Потом — исправление тех отвратительных законов о штрафах, что оскорбляют каждого католика, — требовал теперь Граттан.

Далеко не все протестанты были с ним согласны, но Граттан продолжал их убеждать.

— Это напугает правительство! — подчеркивал он. — Надавит на них, они удовлетворят хотя бы часть наших требований!

Что это было — истинное убеждение или хитрый расчет? Сказать трудно. Но в том и сила политиков.

— Я буду поддерживать патриотов, — заявил Джон Макгоуэн.

На следующий день Джорджиана снова стала расспрашивать Патрика о его друге.

— Мне не хотелось спрашивать у него самого, но кто и почему выбросил его в окно?

Патрик вкратце изложил ей всю историю, пропустив лишь некоторые детали.

— Интересно, почему он не преследовал их в судебном порядке? — поинтересовалась Джорджиана.

— И сделать всех торговцев-протестантов в Дублине своими врагами на всю оставшуюся жизнь? Нет, у него хватило ума промолчать. Его месть — стать богаче, чем большинство из них.

— Но разве Геркулес не состоит в том клубе? Он участвовал в этой истории?

— Он вполне мог там быть, — допустил Патрик. — Там много народу было. Но он точно не выкидывал Джона в окно, — тут же добавил Патрик, чтобы успокоить Джорджиану. — Ничего подобного.

В тот же вечер Джорджиана рассказала мужу о встрече с Макгоуэном.

— Я чувствую себя виноватой перед ним, Джордж, даже если Геркулес этого не делал. И мне бы хотелось как-то возместить ему… Уверена, его торговля должна была пострадать в последнее время, — добавила она. — Может, ты сможешь что-нибудь устроить?

— Насчет его физического увечья я согласен, — ответил Джордж. — Но его торговля, пожалуй, могла и не пострадать. Конечно, американские ограничения непопулярны, но те, кто занимается продовольствием, имеют большие заказы от британской армии и флота, так что у них все будет в порядке, пока продолжается война. Я знаю некоторых поставщиков соленых продуктов в Корке, так они уже почти составили себе состояние. — Он улыбнулся. — Ладно. Я поговорю кое с кем в замке, посмотрим, что можно устроить.

В следующем месяце Джон Макгоуэн получил большой контракт на поставку соленой говядины британской армии. А немного позже, встретив на улице Джорджиану, он сам подошел к ней и поклонился:

— Я отлично осведомлен, леди Маунтуолш, кого следует благодарить за тот контракт.

— Теперь ваши чувства к нам стали лучше? — спросила она.

— Нет. Но я чувствую себя богаче, — с улыбкой ответил Макгоуэн.

Геркулесу Джорджиана ничего об этом не рассказала.

— Патрик и его друг Макгоуэн могут получить удовлетворение раньше, чем они думают, — еще через какое-то время сказал ей Джордж.

Тактика Граттана работала. Лондонское правительство нервничало все сильнее. Война с американскими колониями перерастала в более широкий конфликт, торговля страдала, необходимо было собирать войска… И последнее, что было нужно чиновникам, так это еще внутренние беспорядки. И если Граттан подстегивал католиков, то самое время пойти на какие-то уступки.

— Они не хотят, чтобы все выглядело так, будто они отступили перед ирландскими патриотами, — объяснил Джордж. — И поскольку законы о штрафах одинаковы во всех трех странах, они хотят принять декларацию в Вестминстере сначала для Англии и Шотландии, а потом распространить ее и на Ирландию тоже.

Но, вернувшись как-то вечером домой, он грустно сообщил жене, качая головой:

— Предложения по Англии и Шотландии провалились.

— Неужели английские парламентарии так ненавидят католиков? — спросила Джорджиана.

— Нет. Дело в простых людях в Англии и Шотландии. Это они кричат: «Никакого папизма!» Даже беспорядки на улицах случались. Но все-таки по ирландскому законодательству работа продолжается. Берк уверен, что сумеет провести через лондонский парламент некоторые скромные меры по Ирландии. Осмелюсь предположить, мы сможем сделать то же самое здесь, в Дублине.

Так оно и вышло. Летом 1778 года «Акт о папистах» прошел через оба парламента, хотя и имел противников. В Дублине, несмотря на тот факт, что акт поддержало правительство, было слишком много преданных протестантов, которые отказывались следовать даже своим обычным лидерам, включая Геркулеса Уолша. «Акт о папистах» был весьма ограниченным, но при этом глубоко символичным, потому что в тот век, когда земля означала все, он позволял ирландским католикам приобретать землю любого вида и завещать ее своим наследникам. Фортунат и Джорджиана ходили вместе с Патриком и всей семьей Теренса Уолша в парламент, чтобы наблюдать за тем, как этот акт проходит через палату общин. Граттан и патриоты радостно приветствовали последнее голосование.

На следующий вечер Фортунат устроил прием в своем доме. Пришло множество патриотов, включая и Граттана; пришли Джордж и Джорджиана, хотя и без Геркулеса; явилась вся родня Теренса; даже старый приходский священник Теренса был приглашен. Патрик привел с собой Джона Макгоуэна.

Джорджиана никогда не видела старого Фортуната таким взволнованным. Его лицо разгорелось, глаза ярко сверкали, и он выпил весьма солидное количество кларета. Он произнес короткую пылкую речь, на которую Граттан ответил весьма элегантно. Снова и снова Фортунат, нежно гладя Патрика по плечу, повторял:

— Это начало, мой мальчик. Это то, чего так хотел мой дорогой отец.

И заявил всем, когда гости уже расходились, что сегодня был самый счастливый вечер в его жизни.

Оглядываясь назад, Джорджиана понимала: не следовало удивляться тому, что после подобных волнений той ночью у старика случился апоплексический удар. К рассвету вся родня собралась у его постели.

Всем и без врача было ясно: Фортунат умирает. Его лицо стало серым. На лбу выступили маленькие капельки пота, дышал он с трудом. Но он отчетливо понимал, кто находится рядом, и хотя не мог много говорить, все же дал понять, что желает попрощаться с каждым по очереди. Джорджу и Джорджиане он прошептал несколько слов благодарности. Геркулесу не сказал ничего, но вроде как пожал руку, погладил по руке Китти. Элизе и Фицджеральду сказал одно-два слова и позволил ей поцеловать себя. Так же он попрощался и с семьей Теренса, хотя видно было, что Фортунат уже очень устал. И тем не менее он настоял на том, чтобы Патрик еще раз наклонился к нему, взял его за руку и прошептал:

— Я так горжусь… так горжусь…

Доктор шагнул к старику, но Фортунат пытался объяснить, что он еще кое с кем хотел бы пообщаться. Смотрел он на Джорджиану.

Когда она подошла к нему, старик взял ее руку и слабо, но нежно сжал. Он явно хотел что-то сказать и набирался сил для этого. Наконец он как будто был готов.

— Одно разочарование… — Голос Фортуната звучал едва слышно. Джорджиана наклонилась ближе, чтобы расслышать его слова. — Одно сожаление.

Джорджиана напряглась и чуть не отпрянула. Конечно, она поняла: Фортунат говорил о разочаровании в Геркулесе — в ее сыне, обладавшем грубой и жесткой натурой, так непохожей на мягкость Патрика. Но сейчас не время было возражать.

Фортунат снова собрался с силами. Он хотел шепнуть что-то еще. Джорджиана не могла отказаться выслушать его и наклонилась еще ниже.

— Мне хотелось бы, — прошептал Фортунат так, что никто другой не мог его услышать, — чтобы я мог быть Джорджем.

И в последнем усилии сумел поцеловать ей руку.

Джорджиану охватило такое чувство облегчения, что она едва не рассмеялась. И с огромной нежностью снова наклонилась и поцеловала старика в щеку.

Доктор вежливо, но решительно отстранил ее. Пощупал пульс Фортуната. Джорджиана вернулась к Джорджу. Все ждали. Фортунат внезапно попытался сесть. Его глаза открылись очень широко. Потом он упал на спину, и все поняли: это конец.

— Что он тебе сказал? — спросил Джордж, когда они вышли из спальни.

— Вообще-то, ничего, — ответила она.

— Он очень тебя любил.

— Да.

А потом, когда они уже поднимались по лестнице наверх, Джорджиана внезапно разрыдалась.

Через несколько дней было оглашено завещание Фортуната. Основная часть наследства переходила к Джорджу, однако имелись некоторые пояснения: хотя Фортунату хотелось бы, чтобы старое поместье в Фингале оставалось во владении старшего в роде, его сын все же может, если у него нет нужды в деньгах, распределить доходы между членами их большого рода. Это Джордж и сделал сразу же, с полного согласия Джорджианы. Еще завещание содержало ряд распоряжений о личных дарах разным людям, включая некое кольцо для Джорджианы и несколько ценных гравюр для Геркулеса.

Но было в завещании и еще одно распоряжение: примерно пятая часть собственности должна без каких-либо условий отойти его племяннику Патрику. Никто этого не знал и не предвидел, и уж в последнюю очередь сам Патрик. Но поскольку все прекрасно знали о любви Фортуната к юноше и о том, что собственный отец Патрика почти ничего ему не оставил, никому и в голову не пришло на такое жаловаться.

Никому, кроме Геркулеса.

Джорджиана прежде видела своего сына раздраженным, холодным, самодовольным, даже грубым, но никогда не видела его таким злобным и была рада тому, что он пришел в отцовский дом, когда она была одна. Он был вне себя от ярости.

— Да как он посмел оставить столько всего Патрику?! — кричал Геркулес. — Все должно было достаться мне!

— Но нам это совсем не нужно, Геркулес, — мягко сказала Джорджиана. — Поместье все равно будет твоим, и то состояние, которое ты унаследуешь, огромно.

— Ты что, не понимаешь главного?! — продолжал кричать Геркулес. — Это собственность Уолшей! Наша!

— Фортунат распорядился тем, что принадлежало ему лично. И твой кузен Патрик тоже Уолш, между прочим.

— Из проклятой католической ветви, чтоб им сгнить в аду! — ревел Геркулес. — Если чертов папист возьмет это, так он просто вор!

Это было уже слишком.

— Ты завидуешь, Геркулес, потому что твой дед любил Патрика. Тебе бы лучше постараться скрыть это.

Но к огромному изумлению Джорджианы, Геркулес вдруг уставился на нее пугающим ледяным взглядом.

— Ты не понимаешь, мать, — холодно произнес он. — Мне наплевать, что мой дед обо мне думал, и всегда было плевать, с самого детства. Что до Патрика, так я просто презираю его. Но любой, кто забирает у меня какую-то собственность, — продолжил он таким тоном, какого Джорджиана никогда не слышала, — становится моим врагом. А я уничтожаю своих врагов. А дед… Ну, я вообще не желаю больше слышать его имя.

— Он оставил тебе несколько гравюр. Надеюсь, ты хотя бы их сохранишь, — с неприязнью сказала Джорджиана.

Геркулес глянул на нее как на пустое место:

— Я их продал сегодня утром. За пятьдесят гиней. — И ушел, громко хлопнув дверью.

Джорджиане очень трудно было по-прежнему любить сына после такого заявления, хотя она, будучи его матерью, очень старалась.

Если Джорджиана осуждала поведение своего сына, то в последующие месяцы она стала задумываться и о том, можно ли оправдать некоторые из его политических взглядов.

Напряжение в Ирландии постепенно нарастало. Несмотря на успех патриотов в деле отношения к католикам, ничего больше не изменилось. Ограничения ирландской торговли продолжали действовать. И пока Граттан продолжал свои горячие атаки на парламент, его друг Нэппер Тэнди был занят организацией дублинских торговцев: подражая американским повстанцам, они угрожали прекратить покупку английских товаров.

— Сволочная толпа! — так называл их Геркулес.

Но у него были и серьезные возражения.

— Одно дело, когда Граттан нападает на нас в парламенте, — заявлял он, — но их с Тэнди, похоже, не интересует, какими средствами они пользуются. И дело закончится тем, что народ взбунтуется и выйдет на улицы.

Другим поводом для тревоги была защита Ирландии.

— Франция теперь воюет с Британией, а наши лучшие военные части отправлены в Америку, — говорил Джордж. — И если Франция вздумает вторгнуться к нам, мы окажемся практически беззащитными.

Парламент проголосовал за организацию милиции, но это не произвело на Джорджа впечатления.

— Это всего лишь пустой жест, денег-то нет, чтобы платить этой милиции.

Поговаривали также о созыве добровольцев. И в Ульстере это уже началось.

Однажды субботним утром Джорджиана выглянула в окно своей спальни и увидела их — отряд примерно из сотни человек, одетых кто во что горазд. Они маршировали по Меррион-сквер; у одних были мушкеты, у других — только копья. Возглавлял отряд какой-то офицер, и за ним гордо несли знамя святого Георга. Держал знамя молодой человек, в котором Джорджиана узнала одного из Дойлов. Шагали мужчины более или менее в ногу и выглядели весьма довольными собой.

Минут через десять после этого пришел Геркулес.

— Видела добровольцев? — спросил он. — Они прошли мимо моего дома, так что, думаю, направились в эту сторону.

К удивлению Джорджианы, Геркулес, несмотря на его чувства к Фортунату, недавно переехал в дом деда. Правда, он уничтожил все следы пребывания старого джентльмена, перекрасил и отремонтировал все до последнего дюйма.

— Мне удобнее жить на Сент-Стивенс-Грин, — пояснил он, — и Китти здесь нравится.

— Они выглядели прекрасно, — отозвалась Джорджиана о добровольцах.

— Прекрасно? Они выглядели как сплошная неприятность! — возразил Геркулес.

— Но все они добрые протестанты, готовые защищать свою страну.

Добровольцы стали уже собираться по всему острову. И горожане-протестанты, и деревенские сквайры — всех сплотила единая цель. И какими бы ни были взгляды любого протестанта в других отношениях, ни один из них не желал французского вторжения.

— А ты заметила, кто нес знамя этого отрядика? Один из Дойлов, а их же водой не разольешь с Тэнди! Разве ты не видишь?! — нетерпеливо воскликнул Геркулес. — Это проклятые патриоты Граттана, только теперь они вооружились!

Так ли это было? Джорджиана и Джордж как раз в тот день ужинали в Ленстер-Хаусе. Когда они перед началом ужина разговаривали с герцогом, Джорджиана спросила, что он думает об этом.

— Боюсь, ваш сын может оказаться прав, — ответил тот. — Я лично сомневаюсь, будет ли от добровольцев много пользы, явись сюда хорошо обученные французские солдаты. Но мы ничего не можем сделать, чтобы помешать создавать такие отряды. Полагаю, нам следует говорить, что мы заодно с ними, и надеяться, что сможем как-то ими управлять. — Он посмотрел на Джорджа. — Могу я рассчитывать на вашу поддержку, Маунтуолш? — Благородное лицо аристократа сморщилось в усмешке. — В конце концов, если не можешь их разбить, присоединяйся к ним.

Пару месяцев спустя Геркулес и Китти обзавелись первым ребенком. Это был мальчик. Джорджиана явилась посмотреть на младенца и поздравить родителей. Роды прошли благополучно.

— Мы назовем его Уильямом, Вильгельмом, — решительно заявил Геркулес. — В честь Вильгельма Оранского.

И только дома Джорджиана позволила себе рассмеяться.

— Я чуть не захихикала прямо там, — сказала она мужу, — но, слава небесам, сдержалась. Ты должен увидеть этого малыша. — (Похоже, семейные гены в своем бесконечном менуэте решили проявить чувство юмора.) — Он как две капли воды похож на Патрика!

Радостные семейные события не смогли отвлечь Джорджиану от того, что жизнь в Дублине становилась все более беспокойной. Нэппер Тэнди и его торговцы начали осуществлять свои угрозы, и английские товары не принимали в портах.

— Английские торговцы тканями уже почувствовали укус, — весело говорил Джорджиане Дойл.

Многие газеты поддерживали эту акцию. С каждой неделей добровольцев становилось все больше. Теперь у многих были настоящие мундиры и знаки различия, и они упорно и целенаправленно учились воинскому делу. Возможно, теоретически они и собирались сражаться с французами, но не оставалось никаких сомнений в том, что большинство из них — люди Тэнди.

Летом Геркулес ненадолго ездил в Лондон и вернулся мрачным. Он встречался там со многими политиками, включая и лорда Норта, премьер-министра.

— Никогда не видел человека, который так жалко выглядел бы на своем месте, — сообщил Геркулес. — Он страстно желает уйти в отставку и не уходит только по просьбе короля. Американские события его просто раздавили. Половина членов парламента как будто готовы уступить колонистам, но король твердо стоит на своем. А от событий в Ирландии премьер просто в отчаянии. Он даже признался мне наедине, что гадает сейчас, нельзя ли вообще распустить наш парламент и управлять островом напрямую из Вестминстера. Не могу сказать, что виню его за это. — Геркулес пожал плечами. — В Лондоне вообще сплошные бесхребетники.

Немного времени спустя Геркулес снова зашел к родителям, на этот раз в бешенстве. В руках он держал какую-то газету.

— Вы это видели?! — закричал он.

В газете был напечатан некий памфлет. Его автор советовал Ирландии последовать примеру Америки и полностью отделиться от Британии.

— Он даже имеет наглость называть это естественной справедливостью! А вы знаете, кто это сочинил? Не кто иной, как этот патриот, член парламента, Чарльз Шеридан! — Он холодно посмотрел на родителей. — Моя семья продолжает относиться к этим Шериданам как к друзьям! — прорычал он. — Но я должен вам заявить, что это плохие люди!

Но для Джорджианы события, заставившие ее допустить правоту Геркулеса, случились осенью.

Как только началась новая сессия парламента, патриоты снова подняли шум. Граттан требовал, чтобы Ирландии раз и навсегда дали право свободной торговли, и желал покончить с английским правлением. Тем временем добровольцы устроили несколько небольших парадов, во время которых патриоты держали речи. Но по улицам полз слух, что это всего лишь вступление.

— Дождитесь дня рождения короля Вилли! — говорили люди.

Из всех праздников протестантского календаря не было более популярного среди дублинских торговцев, чем день рождения Вильгельма Оранского. Каждый ноябрь они отмечали его торжественными обедами и преданными речами. И потому, когда стало известно, что добровольцы решили устроить парад перед статуей короля Вилли на Колледж-Грин, площади у Тринити-колледжа, стало ясно: это будет нечто особенное.

Так уж получилось, что Джордж уехал по делам в имение в Уэксфорде, и потому Джорджиана, желая увидеть парад, попросила Геркулеса пойти с ней.

— Ты не должна и близко к ним подходить! — заявил Геркулес. — Сиди дома! Прежде всего я не доверяю этим добровольцам. И даже если они будут держаться прилично, я не хочу, чтобы тебя там видели.

— Я совершенно спокойно могу посмотреть на них, и никто ничего не подумает, если я пойду с тобой, — возразила Джорджиана.

— Уж точно не пойдешь. Я запрещаю тебе туда идти!

Возможно, если бы Геркулес не сказал этого, Джорджиана и осталась бы дома. Он, видимо, желал защитить ее, но Джорджиана не собиралась терпеть приказы от сына. Поэтому она, ничего ему не сказав, собралась пойти на парад. Но все же было бы слишком глупо для леди отправляться в одиночку в такую огромную толпу, и она задумалась, кто бы мог ее проводить. И вдруг сообразила, что знает идеально подходившего человека.

Она уже сгорала от нетерпения, когда пришел Дойл. Торговец пребывал в добродушном настроении.

— Замечательный день! — заявил он. — И я даже договорился о кое-каких встречах там.

Они прошли по Меррион-сквер, мимо огромного фасада Ленстер-Хауса, повернули налево и дальше уже направились на запад вдоль серой стены, окружавшей территорию Тринити-колледжа справа от них. Улицу заполонил народ, все шли в ту же сторону, и вскоре началась такая давка, что Джорджиана порадовалась обществу Дойла. Когда они миновали Килдэр-стрит и вышли к главным зданиям колледжа, Джорджиана уже старалась держаться как можно ближе к торговцу, а он уверенно пробирался сквозь толпу.

Наконец они очутились перед колледжем, и Джорджиане показалось, что парад увидеть ей не удастся, поскольку вокруг площади стояло оцепление, а толпа стала уже такой плотной, что Джорджиана видела лишь верхнюю часть огромного здания парламента, нависавшего над головами. Однако Дойл неожиданно повернул к какой-то двери.

— Тут у меня есть один друг, — пояснил он с усмешкой.

И через несколько мгновений они поднимались по лестнице узкого дома с магазинчиком внизу, на этаж, где располагались спальни. На верхней площадке их тепло приветствовали известный портной и его семья и тут же пригласили в простую комнату, где был накрыт стол с закусками и сладостями. Джорджиане предложили горячего шоколада и подвели к одному из окон, из которых вся семья портного и их слуги собирались наблюдать за происходящим.

А зрелище было примечательным. Все широкое пространство Колледж-Грин было расчищено. И хотя толпа вокруг сдержанно гудела, сама площадь словно затаила дыхание, ожидая момента, чтобы отразить эхо восторженных голосов. В центре на высоком гранитном пьедестале сидел на коне каменный король Вильгельм, похожий на римского генерала, готового повести войска к победе. За ним бесстрастно смотрел на все классический фасад Тринити-колледжа, явно не сомневавшегося в том, что он все знает о подобных событиях, а вот новенькое здание парламента, дерзкое, как Колизей, явно надеялось увидеть нечто забавное. В частных домах каждое прямоугольное окно как будто превратилось в театральную ложу для леди и джентльменов, а некоторые из слуг пробрались на крыши.

Через какое-то время грохот барабанов и звуки дудок сообщили о приближении добровольцев.

Они действительно устроили отличное представление. Сначала двигалась кавалерия. Всадников было более сотни. Красные мундиры, обнаженные мечи, сверкающие шлемы с плюмажами; и в седле они держались отлично. Когда конница появилась на площади, толпа взорвалась радостными криками. Потом пошла пехота: шляпы-треуголки, синие или зеленые мундиры с белыми перевязями, белые лосины. Рядовые несли мушкеты; офицеры, с перевязями через плечо, шагали, обнажив мечи. У каждого отряда были своя эмблема и цвета; маршировали они безупречно, а барабаны отбивали резкий ритм, пока отряды выстраивались на площади по трем сторонам от статуи. Но куда сильнее поразило Джорджиану то, что следом за пехотой выехал артиллерийский обоз с полудюжиной полевых пушек. Она и не подозревала, что у волонтеров есть пушки. И каковы бы ни были их намерения, они были готовы к делу.

— Там три моих сына, — услышала она довольный голос Дойла.

К восторгу толпы, отряды с безупречной точностью продемонстрировали несколько простых строевых упражнений, потом офицеры и знаменосцы выдвинулись вперед, чтобы отсалютовать статуе короля Вильгельма и почтительно склонить перед ним знамена. А затем, по приказу, с трех сторон площади прозвучали залпы; солдаты стреляли в воздух так, что почти исчезли в дыму, а по площади Колледж-Грин снова и снова прокатывалось эхо.

Но вот дым рассеялся. Волонтеры застыли неподвижно, сами напоминая статуи. И тут произошло нечто невероятное.

Первый стяг с надписью появился в центре дальнего ряда, прямо за статуей. Он был натянут на два шеста, и на его зеленом полотнище было аккуратно написано на латыни, римскими буквами:

PARATI PRO PATRIA MORI

Готовы умереть за нашу страну. Отлично! Благородное заявление. Толпа зааплодировала. Но тут слева развернули еще одно полотнище — белая ткань, красные буквы, так же аккуратно написанные, как на первом, но на этот раз по-английски:

СВОБОДНАЯ ТОРГОВЛЯ

Толпа взревела. Джорджиана задохнулась от изумления и посмотрела на Дойла. Тот одобрительно кивал. А справа уже поднялся третий стяг. Красная ткань, белые буквы, немного шире, чем на двух первых.

СВОБОДА ТОРГОВЛИ ИЛИ РЕВОЛЮЦИЯ

Джорджиана просто не верила своим глазам. Толпа взревела еще громче прежнего. Революция? В добром протестантском Дублине? Да о чем только они думают? Джорджиана уставилась на офицеров. Неужели они собираются допустить подобное? Но они явно не только допускали, но и одобряли. Потому что отдали приказ о новом залпе, а три стяга поднялись при этом еще выше.

Снова прозвучали команды. Отряды развернулись. Возглавляемые кавалерией, они сделали полный круг по площади, знамена и стяги раскачивались над их головами. Когда они проходили перед парламентом, Джорджиана увидела, как из него вышли люди, в том числе и ее сын, и наблюдали за происходившим. Конечно, они не могли не заметить яркие надписи. А за пехотой с угрожающим грохотом прокатились по мостовой пушки.

Волонтеры уходили по Дейм-стрит в сторону Дублинского замка, а толпа продолжала аплодировать. Все выглядели радостными, никакого беспорядка не было. Но Джорджиана все еще пыталась понять: что все это означает? Неужели она сейчас видела первый шаг к революции?

Благодаря любезности хозяев они с Дойлом после ухода отрядов задержались еще на какое-то время, чтобы поговорить. Джорджиана прислушивалась к беседе, и ей уже было ясно: этот портной и Дойл считают само собой разумеющимся, что все их знакомые — патриоты. А лозунги с угрозой революции они, похоже, не приняли всерьез.

— Думаю, это разбудит правительство, — заметил портной.

Наконец Джорджиана с Дойлом покинули гостеприимный дом, на Колледж-Грин было относительно тихо. Парад завершился, и добровольцы расходились небольшими группами. Джорджиана и Дойл выходили с территории колледжа, когда Дойл заметил на Дейм-стрит одного из своих сыновей. Это был младший из них, мужчина около тридцати, и в мундире сержанта он выглядел очень эффектно. С ним рядом шагали двое добровольцев, хотя мундиры на них немного отличались. Дойл помахал сыну, подзывая к себе.

Вежливо поклонившись Джорджиане, сержант Дойл любезно поинтересовался, понравился ли ей парад, на что она ответила уклончиво, и сообщил отцу, что они с братьями собираются скоро зайти к родителям.

— Я приведу с собой и вот этих хороших парней из Ульстера, — заявил он. — Они приехали из Белфаста, чтобы посмотреть на нас. Я надеюсь, мы произведем на них впечатление.

Те двое, о которых шла речь, выглядели спокойными мужчинами приятной внешности, примерно того же возраста, что и молодой Дойл.

— Мы уже под впечатлением, — с улыбкой сказал тот из них, что был выше ростом.

— Под большим впечатлением, — подтвердил второй с таким же северным акцентом. — Отличная выучка.

— А как насчет лозунгов? — не удержалась Джорджиана. — Свобода торговли или революция? Вы что, собираетесь сражаться с британцами, как американцы?

Мужчины из Ульстера переглянулись.

— Наши предки создали Ковенант, — ответил высокий. — Когда на кону принципы, может оказаться необходимым и оружие.

— Но только если этого нельзя избежать, — вставил второй.

— Да. Только если этого нельзя избежать.

Высокий открыто улыбнулся Джорджиане. Его голубые глаза смотрели добродушно и открыто. Похоже, она где-то видела его раньше?

— Но я не знаю, кто вы такие, — заметил Дойл.

— Эндрю Лоу, — представился высокий. — А это мой брат Алекс.

— Рад нашему знакомству, джентльмены. А это леди Маунтуолш.

То, как вдруг изменилось выражение лиц мужчин, ошеломляло. Они переглянулись и замолчали. Оба как будто превратились в ледяные глыбы.

Джорджиана смотрела на них во все глаза. Так вот почему высокий показался ей смутно знакомым. И в самом деле, всматриваясь в их лица, она теперь видела и другое сходство, не бросавшееся в глаза, но достаточно очевидное, с ее дорогим отцом.

— Так вы сыновья Дэниела Лоу?

Эндрю Лоу слегка наклонил голову, просто признавая факт, но не произнес ни слова.

Конечно, Джорджиана все понимала. Почему-то — она и сама не знала, почему именно, — ей невероятно хотелось поговорить с ними, узнать их получше.

— Мне очень жаль, что наши семьи не близки, — тихо сказала она, изо всех сил стараясь произнести это тоном дружеским, но все же полным достоинства.

Но если она и предложила мир, то предложение принято не было. Мужчины продолжали молчать, словно мысленно молились о том, чтобы Господь избавил их от ее общества. Взгляды Эндрю и Алекса Лоу оставались мрачными, но в них не было ненависти. Братья получили хорошее воспитание. Однако весь их вид говорил, что они, члены пресвитерианской общины, смотрят на нее как на существо, к которому нельзя прикасаться: как на женщину, изменившую мужу, или, что еще хуже, как на падшую женщину. К Джорджиане никто прежде так не относился. И это привело ее в замешательство.

— Ну, — произнес молодой Дойл, — полагаю, нам пора идти.

И оба Лоу, вежливо поклонившись его отцу, отправились восвояси.

По дороге к Меррион-сквер Дойл не стал упоминать об инциденте, и Джорджиана была предоставлена своим мыслям. Она чувствовала себя смущенной и расстроенной, как будто весь ее мир вдруг перевернулся вверх ногами. И когда они с Дойлом дошли до просторной Меррион-сквер, которая всегда нравилась Джорджиане, на сердце у женщины было тяжело. То ли из-за парада, то ли из-за того, что ее отвергли родственники, — она не могла разобраться, — но ее вдруг охватило ощущение опустошения и потери.

И Джорджиана никак не могла избавиться от депрессии. События того дня словно стали толчком к процессу, подрывающему ее силы, и в следующие недели чувство тоски продолжало одолевать Джорджиану подобно коварным подводным растениям, обвивающим пловца и тянущим его ко дну.

Через месяц после парада лорд Норт и его правительство решили, что разумнее дать ирландцам то, чего они хотят, и ограничения с ирландской торговли были сняты. Граттан и патриоты ликовали.

— Это должно их успокоить, да и добровольцев тоже, — заметил муж Джорджианы.

В начале весны сняли ограничения в правах для пресвитерианцев. Джорджиана надеялась, что Лоу в Ульстере будут этим довольны. И действительно, первые месяцы 1780 года прошли без особых событий. Похоже, суждение Джорджа было верным. И по мере того как становилось теплее, Джорджиана полагала, что вот-вот начнет чувствовать себя лучше. Но этого не случилось, и в середине апреля Джордж предложил:

— Почему бы не поехать в Уэксфорд? Может быть, перемена места тебя порадует?

Какая жалость, думала Джорджиана, что они проводили так мало времени в своем большом доме в паладианском стиле — всего один-два месяца каждое лето. Гораздо чаще они отправлялись в куда более скромный фамильный дом в Фингале. Возможно, это лишь говорило о мягком характере ее мужа. Сделав все необходимое для возвышения семьи в глазах света, он остался человеком скромным, все тем же добродушным деревенским джентльменом, каким и был всегда, а не важным лордом. Что до Джорджианы, то она была счастлива вести именно такую жизнь.

Но если некоторые из новых ирландских особняков были построены на манер английских и вокруг них разбили огромные ландшафтные парки, то Маунт-Уолш вовсе не производил впечатления блестящего загородного поместья. Перед роскошным большим домом были лишь простые лужайки, защищенные невысокими изгородями от оленей. Но за лужайками по обе стороны от дома лес и рощи создавали простой и строгий фон. Пейзажи в Уэксфорде были чудесными, и их открытые поля и скромные холмы, типичные для этой местности, казались почти родными английским фермерам-йоменам, поселившимся здесь.

Уже началось лето. Каждое утро Джорджиана просыпалась под торжественные звуки утреннего птичьего хора и выходила прогуляться в поле, над которым кружили вороны, или отправлялась на ферму и наблюдала за доярками. Она начинала испытывать пусть не подъем духа, но хотя бы покой.

Она мысленно благодарила мужа. Он не мог быть с ней постоянно, но старался проводить с женой как можно больше времени. И держался безупречно. Всегда чувствовал, когда Джорджиане хочется побыть одной. Он занимался каким-нибудь делом, однако всегда был где-то рядом, и это успокаивало Джорджиану. Джордж, с его широким лицом и добродушными манерами, не страдал особыми амбициями, но уж никак не был глуп, и Джорджиана уважала его. Когда они прогуливались по деревенским тропам, он поддерживал ее за талию сильной рукой, и Джорджиана чувствовала себя уютно и радовалась тому, что у нее такой милый и понимающий супруг.

Однако в его отсутствие она ощущала себя одинокой. Несколько слуг в доме были привезены из Дублина. Для людей же, работавших в имении, и для фермеров-арендаторов они с Джорджем оставались чужаками. Да, работники держались достаточно дружелюбно и вежливо, хотя и настороженно, потому что прекрасно знали, чьи деньги уплачены за поместье. С некоторыми из них Джорджиана более или менее сблизилась и очень обрадовалась, обнаружив в доме кое-кого, кто, похоже, был еще более одинок, чем она сама.

Эту девушку звали Бригид. Ей было всего шестнадцать, тоненькое, бледное темноволосое существо. Как и многих деревенских девушек, ее отправили служанкой к местному фермеру поблизости от дома, примерно в тридцати милях выше по побережью. Для девушки из большой семьи это наилучший выход — зарабатывать себе на жизнь и учиться быть хорошей домохозяйкой, пока, по Божьей воле, она не найдет себе мужа. Но тот фермер не слишком хорошо с ней обращался, и она провела в его доме всего год, а потом местный священник, услышав от друзей о новой вакансии, побеседовал с ее родителями и договорился о встрече девушки и ее матери с экономкой Маунт-Уолша, и та ее наняла. Работа в таком замечательном месте означала некие новые возможности, и мать девушки, получив заверения, что здесь дочери будет хорошо, оставила ее там.

Однако Бригид не чувствовала себя счастливой. Не потому, что с ней дурно обращались, ничего подобного. Просто Маунт-Уолш находился слишком далеко от ее дома, и повидаться с семьей она вряд ли теперь могла больше двух раз в год.

— Она бледненькая как привидение и тощая как кочерга, — сказала экономка Джорджиане, — но я не могу заставить ее съесть больше нескольких крошек.

Поэтому Джорджиана взяла девушку под свое крыло, сделав своей временной горничной, учила причесывать и укладывать ей волосы и даже смогла разговорить Бригид. Джорджиана узнала, что отец Бригид был ремесленником и что девушка умеет читать и писать. Чувствуя хорошее к себе отношение, она вроде бы стала немного бодрее и даже прибавила в весе пару унций. Но непредвиденным следствием этой заботы для самой Джорджианы стало то, что она и сама немного ожила.

К июлю, когда приехали Геркулес и Китти вместе с маленьким Уильямом, Джорджиана действительно чувствовала себя лучше. И была рада приезду гостей. И если иногда в отсутствие родителей Геркулес проверял, как идут дела в имении, и вел себя так, будто имение принадлежит ему, и если даже время от времени он заявлял, что куда лучше мог бы использовать это место в политических целях, Джорджиана знала: он не хочет обидеть ее. Просто такова уж была его натура. И если он предупреждал мать, что некоторые местные сквайры и фермеры, которые ей нравились, на самом деле проклятые патриоты и что у него есть тому доказательства, Джорджиана не обращала на это внимания.

По большей части Геркулес держался вполне мило. А Китти буквально расцвела. Возможно, она и не умела говорить на умные темы, но в деревне чувствовала себя как дома. Она прекрасно знала, что и как следует делать, и все вокруг, от рабочих на земле до судомоек на кухне, вскоре обращались к ней с дружеским уважением, словно знали ее всю жизнь. Она, пожалуй, смогла бы управлять тут всем лучше, чем я, с некоторой завистью думала Джорджиана. И, видя, как Китти прогуливается рука об руку с Геркулесом, откровенно счастливая, Джорджиана была вынуждена признать, что Геркулес очень правильно выбрал жену.

Но самую большую радость доставлял малыш Уильям.

Это был чудеснейший мальчик. А поскольку Джорджиана была его бабушкой, никто, похоже, не имел ничего против того, что она проводила с ним много времени. И если у Геркулеса и Китти были другие дела, они с радостью оставляли малыша с ней, и она играла с Уильямом долгие часы. Иногда Джорджиана призывала на помощь Бригид, и девушка отлично управлялась с ребенком. Уильям был веселым малышом. И он все так же был похож на Патрика, хотя Джорджиана об этом помалкивала.

Как-то раз повариха, работавшая в доме у Фортуната много лет, вполне невинно заметила, обращаясь к Геркулесу:

— Ну разве этот малыш не похож на мастера Патрика, когда тот был таким же маленьким?

— Ничего подобного! — холодно откликнулся Геркулес.

— Ох, вы тогда были слишком молоды, чтобы помнить, — благодушно сказала повариха.

— Да не похож он на него ничуть! — взорвался Геркулес и одарил повариху таким бешеным взглядом, что та больше никогда не возвращалась к этой теме.

А Джорджиана подумала: очень хорошо, что Геркулес не хозяин в этом доме, или бедной женщине пришлось бы уже собирать вещички.

У Джорджианы занятия с Уильямом создавали ощущение, что она снова обзавелась собственным ребенком. Присутствие в доме малыша и радостная перспектива долгих лет, когда он будет расти и меняться, весьма помогли ей поправиться. К концу лета Джордж сказал ей с улыбкой:

— Ну, теперь ты гораздо больше похожа на саму себя.

Той осенью она вместе с мужем вернулась в Дублин к началу парламентской сессии. Ничего особенного в течение тех месяцев не произошло. Приходили вести о том, что красные мундиры отлично расправились с американскими повстанцами на юге, но недавно назначенный генерал Корнуоллис разбил армию южан под командованием генерала Гейтса.

— Рабы бегут, чтобы присоединиться к нам, потому что мы обещали им свободу, — сообщал Джордж.

Нельзя сказать, чтобы такие новости огорчали Граттана и его патриотов. Добившись победы во время предыдущей сессии, он теперь добивался независимости ирландского парламента, но его мало кто поддержал. Потом стало известно, что молодой Ричард Шеридан выдвинул свою кандидатуру на выборах в лондонский парламент. К Рождеству они получили от него письмо, в котором говорилось, что Шеридан уже сблизился с некоторыми лидерами партии вигов. «Они полны решимости сделать что-нибудь для патриотов в Ирландии, — писал он, — если, конечно, нам удастся сдвинуть с места лорда Норта, а он стоит на своем, как Скала вечности».

В конце весны Китти подарила Геркулесу еще одного сына. Его назвали Августом. А Джорджиане было приятно думать, что он, скорее всего, был зачат в доме в Уэксфорде.

И именно в Уэксфорд она вернулась в мае, причем с радостью.

Джордж попросил Патрика сопровождать Джорджиану, поскольку у него самого были дела и он не мог уехать из Дублина еще несколько недель. Геркулес и Китти решили побыть с новорожденным ближе к Дублину, в доме в Фингале. Но Патрик, несколько месяцев подряд работавший без передышки, заявил, что будет весьма рад провести какое-то время в Уэксфорде вместе с Джорджианой.

Он оказался воистину чудесным спутником в дороге. Он как будто интуитивно знал, когда следует рассказать какую-нибудь веселую историю, а когда лучше помолчать. Иной раз он скакал рядом с каретой Джорджианы, иногда садился в карету, и они спокойно проехали днем через Уиклоу, а на ночь остановились в Арклоу, прежде чем поутру отправиться дальше и спокойно добраться к вечеру до Маунт-Уолша. Патрик сразу отправился поприветствовать повариху и прочих слуг, которых помнил с детства. На следующее утро Джорджиана позвала его объехать имение, и он так весело и добродушно разговаривал со всеми, с кем они встречались, с одними по-английски, с другими по-ирландски, что к концу дня определенно завоевал всех.

Патрик также навестил отца Финниана, местного священника, чтобы сообщить, не смущая протестантов в большом доме, что будет приходить на мессу, пока находится здесь. А два дня спустя, к немалому его восторгу, Патрик обнаружил, что один местный джентльмен, католик по фамилии Келли, имевший небольшое поместье всего в трех милях от Уэксфорда, был его добрым знакомым по Дублину.

И еще одно открытие сделал Патрик. Упомянутый джентльмен имел незамужнюю сестру на несколько лет моложе Патрика. Несколько дней спустя они приехали с визитом в Маунт-Уолш. Джейн Келли оказалась обаятельной, умной и хорошенькой.

— Я бы предположила, — сказала Джорджиана, когда гости уехали, — что тебе следует подумать о скорой женитьбе.