Дублин Резерфорд Эдвард

Дублинский театр «Смок-Элли» был воистину приятным местом. В течение зимнего сезона там игрались старые и новые пьесы, а летом туда привозили лучшие лондонские постановки. И в этом году должен был приехать актер Дэвид Гаррик, новая лондонская сенсация.

— Если твою пьесу поставят в «Смок-Элли», Том, обещаю, мы все сразу придем, — сказал ему Фортунат. — Но как ты собираешься существовать до тех пор?

Оказалось, Том решил находить разные небольшие заработки, в том числе и в концертном зале Музыкального общества. И именно это пришло на ум Уолшу, когда он обдумывал, как ему все устроить, когда будет исполняться «Мессия».

— Том, ты имеешь какое-нибудь отношение к распределению мест на концерте? — спросил он юношу, когда встретился с ним на улице.

— Я определенно могу кое-что устроить.

— А как ты отнесешься к тому, чтобы получить две гинеи?

— Я бы отнесся к этому очень, очень хорошо.

— Тогда, — сказал Фортунат, — на «Мессии» мне хотелось бы сидеть рядом с семьей мистера Генри Лоу.

И вот наконец они пришли. Судя по всему, Элизу Лоу задержал разговор с кем-то из знакомых. Фортунат постарался скрыть облегчение.

Да, без сомнения, это были они. Торговец, красивый и худощавый, все еще сохранивший волосы, спокойно улыбался. Его жена, суетясь вокруг дочерей, оглядывалась по сторонам; глаза у нее были светло-голубыми. Фигура у женщины оставалась неплохой. Вполне сносной. И — три дочери. Кто из них Лидия, сразу становилось ясно: та, у которой длинная шея. Она действительно выглядела очень бледной и нездоровой, как и говорил Теренс. Но что до двух остальных, то тут глаза Фортуната широко раскрылись. Что за красавицы! Одна светловолосая и улыбчивая, а вторая, с волосами, отливавшими красной медью, и полной грудью, выглядела весьма самоуверенной. Это Анна или Джорджиана?

Но где они сядут? Будет ли все так, как он надеялся? Фортунат смотрел вперед, рассеянно улыбаясь и сдерживая дыхание. Да. Все было идеально. Рядом с Фортунатом — Грей, а Генри Лоу — рядом с ним.

Вот тут-то и началось.

Повернувшись направо, достойный джентльмен Грей улыбнулся:

— О, мистер Лоу!

— Мистер Грей! Рад вас видеть, сэр. Дорогая, ты, наверное, не знаешь мистера Грея, но у нас с ним общие дела.

Потом мистер Грей спокойно спросил мистера Лоу:

— А вы знакомы с мистером Фортунатом Уолшем, членом парламента? Я состою в его партии.

— Ох… Нет, но я о нем слышал.

— Может быть, желаете познакомиться?

— Конечно! — с некоторым даже жаром ответил торговец. — Хотелось бы.

— Могу я представить вам мистера Генри Лоу? А это член парламента мистер Фортунат Уолш.

— Мистер Лоу. Рад знакомству.

— Мистер Уолш… — Генри Лоу взволнованно улыбался. — Для меня это честь, сэр, и я чрезвычайно рад знакомству.

Оратория была прекрасной и возвышенной. И для Генделя, для герцога, и для Музыкального общества, да и вообще для всех это было истинным торжеством.

Семья Лоу возвращалась домой пешком. Поскольку погода стояла прекрасная, а расстояние невелико, Генри Лоу не видел смысла садиться в карету. Торговец повернулся к жене:

— сли мы устроим ужин, думаю, нам следует пригласить Фортуната Уолша и его жену. Он весьма рассудительный человек. Думаю, он придет.

Его жена чуть было не сказала, что Уолш не только рассудителен, но и в большой чести у самого герцога и, насколько она знала, был на очереди на получение титула; что у него есть красивый холостой сын; что ради такого шанса она готова лечь на пороге собственного дома и предложить ему вытереть о нее ноги; но она, конечно, промолчала.

Лучше не делиться своими знаниями с мужем, он ведь мог этого и не одобрить. Так что она приберегла все для себя и дочерей.

— Как пожелаешь, дорогой, — ответила она.

И поблагодарила Бога не только за Генделя, но и за то, что именно в этот вечер Господь привел Фортуната Уолша в концертный зал Музыкального общества.

На следующее утро в дом Фортуната на Сент-Стивенс-Грин явились кузина Барбара и Теренс, желая узнать, как все прошло вчера.

— Все было великолепно! Тебе действительно стоило пойти послушать Генделя, — сказал Фортунат Барбаре.

— По части музыки мне достаточно тех гимнов, которые я могу петь в церкви, — решительно ответила Барбара. — Хватит болтать ерунду. Что насчет Лоу?

— Увидим. Но я думаю, — честно ответил Фортунат, — он на крючке. Кстати, его дочери невероятно хороши собой. В особенности мне понравилась рыжая. Джорджиана.

— А кто понравился Джорджу? — поинтересовался Теренс.

— Я пока не спрашивал. Но, учитывая обстоятельства, — сказал Фортунат с безупречной рассудительностью, — уверен, ему понравится та, которой понравится он сам.

— Мне нравится, как это звучит: «Джордж и Джорджиана», — весело заявила Барбара Дойл.

— Да, в этом есть приятная симметрия, — согласился Фортунат. — Но получится у нас что-то или нет, — добавил он, — мне все равно следует благодарить вас обоих. — Он улыбнулся брату. — Я не забуду, дорогой брат, как щедро ты отплатил за все, помогая мне.

Потом они еще минут двадцать с удовольствием говорили о деле, обсуждая эпизод за эпизодом, снова и снова поздравляя друг друга с тем, что так отлично все устроили.

И лишь затем Теренс Уолш заметил:

— Должен сказать тебе кое о ком, кто сейчас нуждается в помощи куда больше, чем любой из нас. Это мой пациент, бакалейщик Макгоуэн.

И он рассказал всю историю бакалейщика.

— И что ты собираешься делать? — спросил Фортунат.

— Хочу прямо сегодня пойти к некоторым знакомым торговцам-католикам. Я надеюсь, что мы могли бы создать небольшую компанию торговцев, способных спасти его и его дело, а оно, скажу вам, может быть все таким же прибыльным.

— Да, ты должен это сделать! — твердо заявила кузина Барбара. — Торговцы-католики частенько держатся друг за друга.

— Я искренне на это надеюсь, — согласился Теренс.

Вскоре после этого Барбара Дойл ушла, а Теренс еще на какое-то время задержался у Фортуната.

— Знаешь, кто еще пришел мне на ум, когда я уходил от Макгоуэна? — спросил брата Теренс после некоторого молчания.

— И кто же?

— Наш родственник Гаррет Смит. Я вдруг задумался о том, где он теперь, чем занимается.

— Судя по слухам, когда он уехал из Дублина, даже не завершив ученичество, то отправился в горы Уиклоу. Думаю, он дурно с тобой поступил.

— Он был молод.

— Он ведь никогда потом не пытался повидаться с тобой, хотя бы для того, чтобы извиниться или объясниться.

— Ну, возможно, он просто смущен.

— Выкинь его из головы, Теренс. Ничего хорошего из этого не получится. Тебе и без того есть о чем подумать.

— Наверное, ты прав. — Теренс встал. — Сегодня мне надо думать о Макгоуэне.

Фортунат решил, что бакалейщик стоит того, чтобы похлопотать о его спасении. А вот Гаррет Смит, наверное, нет.

Оба мужчины были бы очень удивлены, если бы увидели в этот момент кузину Барбару. Уйдя из дома Фортуната, она велела кучеру ехать на север. Миновав Тринити-колледж и великолепное новое здание парламента с огромным классическим фасадом, при виде которого можно было подумать, что это Лондоном управляют из Ирландии, а никак не наоборот, карета повернула к мосту через Лиффи и покатила дальше к Кау-лейн.

Барбара Дойл поддерживала господство протестантов и практически не имела дел с торговцами-католиками, но шанс подзаработать всегда стоял для нее на первом месте. И она рассудила, что Теренсу понадобится по крайней мере пара дней для того, чтобы организовать помощь Макгоуэну. А она всегда верила в то, что выигрывает тот, кто пришел первым.

И потому через несколько минут озадаченный бакалейщик с изумлением отвечал на приветствие довольно пугающего спасителя.

— Рассказывайте все! — приказала она. — И посмотрим, что тут можно сделать. — Она внимательно выслушала все подробности его неудачного предприятия, а потом заявила: — Я буду вашим партнером. И с этого момента хочу получать третью часть прибыли, но мы рассчитаемся со всеми вашими кредиторами. Через шесть месяцев от долга ничего не останется. Соглашайтесь или отказывайтесь.

— Я согласен, — нервно ответил Макгоуэн. — Но…

— Но — что?

— Долг велик. Я не представляю, как мы его вернем.

И тут Барбара Дойл улыбнулась.

— Я побеседую с вашими кредиторами. И мы придем к соглашению. Кто говорит, — тихо добавила она, — что мы собираемся возвращать всю сумму?

1744 год

Осенью 1744 года Джордж Уолш и Джорджиана Лоу поженились. И это событие выглядело таким же естественным и неизбежным, как и тот долгий мир, которым Ирландия наслаждалась уже почти целое поколение. Но все же легкая тревога витала в воздухе, как будто вдали заметили злобную ведьму, явно направлявшуюся к свадебному пиру.

— Французы идут. — Таков был слух.

Конечно, слухи о вторжении не были новинкой. В бесконечной борьбе европейских сил Британия теперь объединилась с врагами Франции, и, следовательно, французам естественным образом хотелось захватить Ирландию, чтобы позлить англичан. Такова уж была жизнь XVIII века. Но в последнее время возник новый слух. Наследник утраченной короны Стюартов, тщеславный молодой человек, которого шотландцам нравилось называть Красавчиком принцем Чарли — и которого французы опекали много лет, — собирался явиться в Шотландию и заявить о своем прирожденном праве. Восстание якобитов в Шотландии и вторжение французов в Ирландию: вот какого соединения событий страшился Лондон.

И на этот раз даже невозмутимый герцог Девонширский был озадачен. Полетели приказы. Отряды ирландского гарнизона должны были быть наготове. О любой сомнительной личности следовало докладывать. Любых подозрительных священников — выследить и арестовать. Ирландия замерла в ожидании. Рассеются ли угрожающие тучи на горизонте, как это случалось уже не один десяток лет? Или они соберутся в единую темную массу и ринутся через море к ирландскому берегу?

О’Тул прислонился спиной к стене и подставил лицо солнцу. Перед ним на траве сидели около десяти детей. О’Тул протянул одному из мальчиков книгу — «Войны Цезаря» на латыни:

— Переведи текст.

Мальчик начал. Получалось неплохо. Но через минуту или две он запнулся. О’Тул поморщился:

— Нет. Еще кто-нибудь?

Вызвался другой мальчик.

— Нет, еще хуже.

Все замолчали.

— Конал!

Мальчик неохотно откликнулся и начал переводить.

— Очень хорошо!

Смуглый мальчик с взъерошенными волосами и широко расставленными зелеными глазами сам никогда не вызывался отвечать, пока его не спросят. О’Тул на него не сердился. Хотя другие сидели на траве, Конал Смит устроился на небольшом плоском камне. Любая попытка ребят, даже если они были сильнее Смита, сдвинуть его с этого места приводила к тому, что пытавшиеся растягивались на траве, потому что юный Конал был необычайно силен для своих лет. Но смущало О’Тула другое: мальчик всегда знал ответ на вопрос учителя, но иногда делал вид, будто не знает. Тогда О’Тул долго смотрел на него, уверенный, что ответ Смиту известен, но наконец пожимал плечами и сдавался.

О’Тул любил этого мальчика почти так же сильно, как и собственную внучку. И от этого проводить уроки становилось труднее.

Школа за изгородью. Иногда учитель и несколько учеников действительно прятались за какой-нибудь живой изгородью, или на тайной полянке между деревьями, или в крестьянском доме, или, как теперь, за каменной стеной, и с их склона в горах Уиклоу открывался изумительный вид на Ирландское море. Школы за изгородями были незаконными, поскольку незаконно было давать образование детям католиков. Но такие школы существовали по всей стране, и их были сотни.

Прошло уже почти двадцать лет с тех пор, как О’Тул, вскоре после своей поездки в Килку, стал учителем в Ратконане. Его считали хорошим наставником, но не из самых лучших. Он блестяще знал классические языки и английский, историю и географию, его знание философии было довольно скромным, а с математикой и вовсе дело было плохо. А именно математику превыше всего ценили коренные ирландцы: арифметика была нужна для ведения счетов, геометрия — для выживания, и даже астрономия была полезна. Лучшие учителя школ за изгородями отлично знали математику и могли с гордостью писать после своего имени «астролог». Один старик, с которым приходилось встречаться О’Тулу, по фамилии О’Брайен, был как математик известен даже в Италии, а в Ирландии его называли Великим О’Брайеном. И такой была вся система незаконного образования для католиков в Ирландии.

Но если О’Тул обладал лишь скромным знанием математики, то у него были другие сильные стороны. Его стихи и музыка создали ему репутацию пусть не равную славе слепого О’Кэролана, но все же весьма серьезную. Изучая латынь, его ученики сначала должны были перевести текст с латинского на ирландский, а потом — на английский. О’Тул даже знакомил детей с английскими законами, поскольку для них это было полезно. И он уже выпустил троих, которые успешно вошли в торговую общину Дублина и Уиклоу, а еще один отправился во Францию, чтобы стать священником. Неплохой результат, считал О’Тул, для маленькой высокогорной деревушки.

Но не все его ученики так преуспели. Например, от Бреннанов он так ничего и не смог добиться. Но он должен был стараться. О’Тул тяжело вздохнул:

— Конал, пойди встань на стражу.

Пока маленькую школу никто не видел, Бадж, как правило, оставлял ее в покое. Но он ведь был местным лендлордом и мировым судьей, а потому иногда объезжал окрестности, чтобы проверить, можно ли заметить их уроки, которые он сильно не одобрял. И уж если замечал школу, то можно было ждать неприятностей. Поэтому О’Тул во время занятий поступал, как и большинство учителей за изгородями: выставлял часового.

— А теперь, Патрик, — заговорил он как можно мягче, обращаясь к старшему из мальчиков Бреннан, — позволь мне услышать, как ты читаешь.

И пока ребенок, запинаясь, продирался сквозь самые простые пассажи — О’Тул для того и отослал Конала, чтобы тот не видел этих болезненных мучений, — учитель лишь изумлялся: как вообще получилось, что юный Конал Смит, дитя с острым, ясным умом, мог быть по крови наполовину Бреннаном?

Иногда ему хотелось, чтобы он в свое время вмешался и предотвратил рождение Конала. Мысль была глупой, без сомнения, но вдруг он смог бы найти слова, чтобы убедить отца мальчика поискать другие пути в жизни, выбрать другую жену?

О’Тулу казалось, что был всего один такой день, когда у него имелся подобный шанс. Тот день в Килке, почти двадцать лет назад. Он ведь сразу отметил Гаррета Смита как талантливого человека. Он видел и гнев юноши, и его разочарование. Но разве что-то другое мог чувствовать умный юноша-католик? Если бы только О’Тул догадался, что было на уме у Гаррета, когда он спросил, знает ли О’Тул Бреннанов, а потом сказал, что они увидятся в Ратконане. Если бы только он знал.

И что бы он тогда сделал? Использовал бы все свое влияние, просто умолял бы юношу выбрать другой путь. Что угодно, лишь бы не дать ему погнаться за той невежественной девицей и превратиться в часть никудышной семьи Бреннан в Ратконане. Если бы он смог это сделать, Гаррет Смит наверняка не дошел бы до нынешнего жалкого состояния, а Конал — другой Конал, конечно, и, может быть, еще более примечательный, — родился бы от другой матери и совсем в других семейных условиях.

Но к тому времени, когда той осенью О’Тул вернулся в Ратконан, он обнаружил молодого Смита уже в семье Бреннан. А сердце Смита было полно темного гнева и презрения к Нари, который отослал девушку в горы, и к Уолшам и им подобным. Смит нелепо верил, что здесь, в хижине высоко в горах, он станет свободнее и чище, чем если бы работал у бакалейщика Макгоуэна в Дублине. Что ж, если бы речь шла просто о жизни в горах, он мог оказаться прав. В диких свободных местах или в великих монастырях вроде Глендалоха люди иногда находили себя. Но жить в хижине вместе с Бреннанами? Это совсем другое дело. Через год эта потаскушка подарила ему ребенка, потом второго. Молодому Смиту уйти бы от них, на древний манер, так считал О’Тул. Но Гаррет был слишком хорош для этого. Он повел девушку к священнику, женился на ней. И после того был обречен.

Ему следовало стать учителем в школе за изгородью. Да, ему пришлось бы еще учиться самому, но у него были для этого мозги. А я бы помог ему, думал О’Тул. Но тогда ему пришлось бы переехать, поскольку место учителя в Ратконане было уже занято, а второму здесь делать нечего. Местный священник дал Смиту какую-то работу. Но потом Смит поссорился со священником. Неужели в этом человеке крылось нечто такое, что постоянно толкало его к саморазрушению? Школьному учителю часто казалось, что да, есть. И посмотрите на Смита теперь. Простой рабочий. Плотник и резчик по дереву, постоянно к чему-то стремящийся, но ничего не достигающий. Сочиняет стихи, которые никогда не доводит до конца. Фантазирует о бунте якобитов, который не может осуществиться. Пьяница. И с каждым годом он пьет все больше. Муж женщины, которая уже умерла и семью которой он должен презирать в глубине сердца, поскольку эти люди неопрятны, ленивы и глупы. Отец детей, за которыми никто толком не ухаживает, а он болтает с ними о деле якобитов и о том, что с ним все обходятся несправедливо, или проклинает их и впадает в мрачную угрюмость.

У Смита было три дочери. Две, такие же неопрятные, как их мать, по мнению О’Тула, вышли замуж в долине. Третья работала служанкой в Уиклоу. Два мальчика умерли в младенчестве. А потом каким-то чудом родился Конал.

— Боюсь, и он умрет, как другие мальчики, — сказал О’Тулу священник, крестивший малыша.

И большинство людей в Ратконане тоже так думали. О’Тул помнил, каким был этот мальчик в три года — бледный, хрупкий, с великолепными зелеными глазами. Он выглядел так трогательно, что сердце разрывалось при мысли о том, что его век, возможно, будет коротким. Когда Дейрдре, внучка О’Тула, бывшая всего на несколько месяцев моложе Конала, подружилась с ним, О’Тул пытался мягко охладить эту дружбу из страха, что девочка испытает слишком сильную боль, если мальчик умрет. Но он не мог помешать ей играть с ним. Они бродили, держась за руки, по долине, где паслись овцы, или сидели рядом на камнях над заводью, образованной горным ручьем. Дейрдре делилась с ним едой, и они болтали часами.

— О чем вы говорите, Дейрдре? — как-то раз спросил О’Тул девочку.

— Ох, обо всем! — ответила Дейрдре. — Иногда он рассказывает мне разные истории, — добавила она. — О рыбах в ручье, и о птицах, и об оленях в лесу. Он так мне нравится!

И хотя сердце О’Тула упало, он не нашелся с ответом.

Гаррет сам привел к нему сына, когда тому исполнилось шесть лет. И как ни удивительно, он даже принес деньги за обучение.

— Учи его, — просто сказал он О’Тулу. — Научи всему, что знаешь.

— Но ты мог бы и сам его учить, — напомнил ему О’Тул. — И бесплатно.

— Нет! — выкрикнул вдруг Смит с внезапной страстью, а потом, немного помолчав, добавил: — Нет, я не гожусь ему в учителя.

Ужасное признание, но что мог ответить на это школьный учитель?

И он начал учить мальчика. И был изумлен. Память малыша поражала. Сказанное однажды он запоминал навсегда. А его мыслительные процессы, как вскоре обнаружил О’Тул, были абсолютно неординарными. Он мог молча слушать, а потом задавал вопрос, который показывал, что он успел обдумать каждый аспект темы и нашел то, что тебе казалось проще пока оставить в стороне. Но сильнее всего приводило в восторг О’Тула — и это был подлинный дар, такому не научить, — то, как Конал использовал язык, его странные полушутливые формулировки, в которых, как вы вдруг понимали, содержались удивительно точные наблюдения. Как ему это удавалось в столь нежном возрасте? Впрочем, а почему птица летает, а форель прыгает в воде?

И еще О’Тул заметил, что его юный ученик живет напряженной внутренней жизнью. Случались дни, когда мальчик выглядел рассеянным и занятым своими мыслями во время урока. И в такие дни О’Тул частенько видел мальчика, бродившего в одиночестве и наслаждавшегося пейзажем, и это одиночество никто не мог с ним разделить. И к тому времени, как этому бледному малышу исполнилось восемь лет, учитель уже любил его почти так же, как любил Дейрдре.

Вот если бы только еще не случалось таких дней, когда Конал не приходил на уроки в школу за изгородью. Узнав, что мальчик заболел, О’Тул шел в дом Гаррета Смита и там находил малышку Дейрдре, сидевшую возле постели: она поила Конала бульоном или тихонько пела ему, а мальчик лежал такой бледный, что казалось, он может покинуть их прямо в этот день.

Но два года назад он неожиданно начал набираться сил. И через год уже стал таким же крепким, как другие дети, а затем и обогнал их. И теперь физически он мог одолеть любого. И в то же время О’Тул отмечал некую новую крепость и жесткость его ума. Конал не просто превосходил всех на уроках, он буквально мгновенно одолевал любые задания, и учителю частенько приходилось ломать голову над тем, как найти для Конала задачу, которую тот не счел бы слишком легкой.

Маленькая Дейрдре тоже наблюдала за этим развитием с откровенным восторгом.

— Разве он не сильный?! — восклицала она.

А О’Тулу казалось, что его внучка словно бы чувствует себя ответственной за новое состояние Конала. И в то же время, судя по ее взглядам и по случайно оброненным словам, она как будто видела в нем все того же маленького бледного мальчика. И действительно, Конал иногда впадал в странное меланхолическое настроение, и тогда двое детей отправлялись на долгую прогулку по горным тропам.

Дейрдре была единственной настоящей подругой Конала. Он часто играл с другими детьми, но было ясно, что с ними он не делится откровенным. Для него в мире, кроме Дейрдре, существовало лишь два человека, с которыми он сблизился. Одним, возможно, был он сам, думал О’Тул. В их совместных занятиях учитель и ученик достигли некоторой степени доверительности. Вторым был отец.

О’Тул подозревал, что Гаррет Смит теперь не видел смысла в жизни, кроме сына. Он пил все больше и больше и выглядел лет на двадцать старше самого себя, и если бы не мальчик, то, пожалуй, все было бы еще хуже. И если эта любовь не простиралась до такой степени, чтобы вовремя внести скромную плату за школу за изгородью, то он все равно умудрялся заплатить рано или поздно. Вечерами, когда он бывал трезв, Гаррет мог иной раз часами беседовать с сыном. О’Тул часто гадал, о чем же они говорят, и однажды даже спросил Дейрдре. Но она не знала. Ей было известно лишь то, что однажды сказал ей Конал.

— Мой отец и твой дед — единственные люди, которыми я по-настоящему восхищаюсь.

Знал ли мальчик, что его отец не слишком уважаем? Деревенские обычно бывали вежливы, говоря с Коналом о его отце.

— Твой отец — великий читатель, — говорили они. — Он очень много знает. — Но за спиной у него они добавляли: — Он знает больше, чем работает, и меньше, чем пьет.

Но Конал уже и сам начинал это понимать. Как-то раз он грубо ответил отцу, и тот ударил его и сбил с ног. Правда, потом, когда его никто не видел, Гаррет разрыдался.

А Конал грустно сказал Дейрдре:

— Никто его не понимает, только я.

В общем, только отца и Дейрдре Конал по-настоящему любил и только им доверял. А после них, рассуждал О’Тул, скорее всего, стою я сам.

И вот теперь, когда Конал сторожил у школы за изгородью, а учитель думал об их разговоре накануне, он вдруг ощутил себя ужасно виноватым.

На его совесть тяжким грузом легла мысль о том, что он, возможно, предал мальчика.

Вскоре после полудня Роберт Бадж, землевладелец и мировой судья, отправился повидать Гаррета Смита. Когда семью Уолтера Смита лишили собственности, поместье в Ратконане выставили на продажу по смешной цене. Бенджамин Бадж не имел желания возвращаться туда, но его младший брат, сделанный из материала покрепче, был рад его купить. Баджи могли бы теперь утверждать, что они живут в Ратконане уже несколько поколений.

Бадж пока не решил, что делать с сыном Смита. От О’Тула неприятностей ждать не приходилось, это Бадж уже видел. Что до отца мальчика…

Но мальчик мог и подождать. Сегодня у Баджа было другое дело к Гаррету Смиту. И касалось оно дома в Ратконане.

Если бы старые вожди этих мест увидели сейчас Ратконан, они, пожалуй, были бы сильно удивлены. И даже сочли бы это смешным. Хотя здесь все было как и в десятках других старых домов в Ирландии. Найдя дом-башню недостаточно просторным, отец Баджа пристроил перед ним скромное прямоугольное здание в пять окон по фасаду. Дом не обладал каким-то конкретным стилем, хотя простые окна можно было бы назвать георгианскими. И не было предпринято никаких попыток как-то изменить ни сам дом, ни старую крепость, возвышавшуюся позади него, так что они как бы слились воедино. Новый Ратконан так и выглядел: дом, торчащий перед древним укреплением.

Но Роберт Бадж именно здесь родился и вырос, и он гордился своим жилищем.

Ему было всего двадцать лет, когда пять лет назад умер его отец, оставив сына владельцем и управляющим. Роберт Бадж, с тщеславием молодого человека, подумывал изменить имя дома. Он предполагал назвать его замком Бадж, как делали некоторые крупные поселенцы, но это показалось избыточным. Более разумным могло быть другое английское определение, принятое в Ирландии: Баджтаун. Но звучало это как-то не слишком музыкально. Красивее выглядела ирландская версия: Баллибадж. В итоге же, учтя тот факт, что вряд ли именно Баджи построили это место, и боясь насмешек местных ирландцев и их соседей, Роберт Бадж решил оставить прежнее имя — Ратконан, к которому ему нравилось добавлять приложение «хаус», «дом», что уже звучало как название английского особняка.

Для Роберта Баджа Ратконан-Хаус и был домом. Конечно, как и все поселенцы Кромвеля, он продолжал смотреть на коренных ирландцев как на нежеланных колонистов. И конечно же, он гордился тем, что он англичанин и протестант. Потому что разве семьи эпохи Кромвеля не явились сюда для того, чтобы утвердить протестантскую веру и занять конфискованные земли прежних владельцев-католиков, разве не это было прежде всего оправданием их пребывания в Ирландии? И его отец, человек совсем не таких твердых религиозных убеждений, как старый Барнаби Бадж, решительно привел пресвитерианскую семью в королевскую Ирландскую церковь как раз поэтому, и он говорил:

— Мы, англичане, должны держаться вместе!

И еще он советовал Роберту незадолго до своей смерти:

— Всегда помни, что те добрые люди, которые знают тебя с рождения, и работают на твоей земле, и, может быть, даже называют тебя «ваша светлость», и приветствуют тебя при встрече, могут оказаться не теми, кем выглядят. Если вдруг наш порядок рухнет, сын мой, они тут же воткнут тебе нож под ребра. Не забывай этого.

Как бы то ни было, прошел уже почти век с того времени, когда прадед Роберта Барнаби впервые приехал сюда. И в течение этого времени англо-ирландские поселенцы некоторым образом смешались со своим окружением. И если члены ирландского парламента чувствовали, что с ними обращаются как с другой породой по сравнению с лондонцами, то здесь, в провинциях, некрупные англо-ирландские землевладельцы создали некую собственную общность.

Отец Роберта был образцом такой породы. Почти всю жизнь он прожил в Ратконане и отлично знал местные особенности. Он говорил по-английски с отчетливыми ирландскими интонациями и ко многому в своей жизни, включая образование детей, относился с некоторой милой небрежностью. И в этом он был един со своей женой, которая пришла из такой же семьи, с такими же взглядами.

Конечно, некоторые англо-ирландские семьи посылали своих сыновей в Оксфорд, Кембридж или в Тринити-колледж в Дублине. Но не Баджи. Начальное образование получили все дети, и мальчики, и девочки, но дальнейшее считалось излишеством.

— У моего отца был свисток, которым он сзывал собак, — весело рассказывал Роберт своим друзьям. — Но если он дул в него два раза, это значило, что он зовет меня.

Когда мать застала его сестру за чтением книги, в то время как ей полагалось гулять на воздухе, она тут же заперла девочку на два часа в темном чулане и сказала, что если еще раз увидит подобное, то просто высечет ее. Дети Баджей росли для того, чтобы быть сильными, управлять имениями и в случае необходимости сражаться. И в своей любви к свежему воздуху Баджи были отчасти сродни ирландским вождям, жившим задолго до них. И они бы очень удивились, узнав, что они меньше образованны, чем те вожди.

И вот как раз вопрос образования и заставил Роберта Баджа так сурово говорить с О’Тулом.

Роберту Баджу было всего двадцать пять, но к нему часто обращались как к человеку более солидного возраста. Возможно, дело было в его крупной фигуре и важном виде, но все же он, как владелец Ратконана, ради большего авторитета слегка надавил на полезных местных людей с помощью властей и год назад стал мировым судьей. В общем, в своей провинции он стал фигурой значительной и недавно посетил несколько домов в графствах Уэксфорд и Килдэр в поисках подходящей жены. Он также несколько раз побывал в Дублине, чтобы люди в Дублинском замке и парламенте запомнили его.

Причиной поездки Роберта в Дублин на прошлой неделе стало желание узнать последние новости о возможной угрозе со стороны Франции. Гарнизоны в Уиклоу и Уэксфорде были приведены в состояние готовности, это он отлично знал. И на него произвело впечатление огромное количество красных мундиров и мушкетов, которые он увидел на красивых улицах столицы. Как и все мировые судьи, Бадж постоянно искал подозрительных личностей или знаки подстрекательства к бунту, но не мог бы честно сказать, что нашел хоть что-нибудь. И это было грустно, поскольку он был бы рад таким образом привлечь к себе внимание властей.

Насчет угрозы из-за моря он не услышал в Дублине ничего нового, но к концу его пребывания в столице он все же добыл некие любопытные сведения. В тот момент он стоял в группе таких же, как он, вокруг члена парламента Фортуната Уолша.

— В последнее время усиливается мнение, — говорил им Уолш, — что нужно что-то делать с образованием католиков. Школы за изгородями есть везде, как все мы знаем, но наша собственная Ирландская церковь делает лишь жалкие попытки бороться с ними. Мы открыли в некоторых приходах начальные протестантские школы для детей из бедных семей, но, как опять же все мы знаем, они привлекли слишком мало учеников.

— Католические семьи не хотят посылать туда детей, — заметил кто-то.

— Именно так. Но в правительстве кое-кто рекомендует испробовать новый метод. Нужно пообещать кое-что юным католикам из других провинций и поместить их в лучшие школы вдали от их дома.

— И они станут протестантами?

— В общем, на это и расчет. Я не уверен, что это сработает, но идея в том, чтобы постепенно распространять протестантскую веру, с чем совершенно не справляются ни система штрафов, ни Ирландская церковь.

— Интересная мысль, — произнес Бадж только для того, чтобы Фортунат его заметил.

— Что ж, мистер Бадж, — улыбнулся Уолш, — если у вас есть кандидаты для такого проекта, то в Дублинском замке наверняка найдется кто-нибудь, кто будет вам благодарен.

Бадж тогда промолчал, но потом постарался еще кое-что разузнать в Дублине, посетил одну из школ, а на обратном пути в Ратконан обдумывал полученные сведения.

Если он вообще мог такое сделать, то возможный кандидат у него был только один.

— Я подумываю о том, чтобы послать в школу молодого Конала Смита, — сказал он О’Тулу. — И, — он бросил на учителя осторожный взгляд, — я бы рассчитывал на вашу поддержку.

— Но… — О’Тул чуть было не сказал: «Но он мой лучший ученик», потом вспомнил, что тем самым он признал бы существование незаконной школы. — А почему я должен вас поддерживать в этом?

— Вы отлично знаете, что он практически сирота. Отец совершенно о нем не заботится.

— Но все равно он его отец. И есть другие родственники, кроме отца.

— Бреннаны? Разве они подходящие опекуны для мальчика такого ума?

Поскольку мнение О’Тула о Бреннанах было еще хуже, чем мнение лендлорда, если такое вообще было возможно, учитель просто не нашел возражений.

— Но если силой оторвать мальчика от семьи и отправить в протестантскую школу в такое время, — медленно произнес О’Тул, — то это может вызвать дурные чувства у людей.

— Это что, угроза? — Бадж уставился на учителя немигающим взглядом.

— Нет. Но я уверен, что это правда, — честно ответил О’Тул.

— Вот поэтому я и рассчитываю на вашу поддержку, — снова очень осторожно начал Бадж. — Я рассчитываю. Ваше слово здесь много значит. Не меньше, чем слово священника.

Это был весьма любопытный факт: в деревнях по всей Ирландии землевладельцы-протестанты частенько полагались на католических священников, прося их помочь им поддерживать порядок. Нельзя сказать, чтобы священников это радовало. Но если они служили без разрешения, землевладельцы всегда могли изгнать их из своих владений; и даже если у них имелось законное право, любой намек на подстрекательство к бунту или другие беспорядки могли быть приписаны их влиянию, а священников подвергнуть судебному преследованию. И в общем, следовательно, священники призывали свою паству держаться подальше от неприятностей такого рода.

В Ратконане, где ближайшего священника можно было найти лишь за несколько миль, О’Тул, как самый образованный человек, обладал сходным влиянием. Его собственные религиозные убеждения были не слишком сильны, но он старательно учил детей катехизису и преподавал им основы католической веры. А если бы он этого не делал, священник быстро превратил бы его жизнь в сплошные трудности.

— А ведь штрафы за незаконное обучение детей, как мы оба знаем, весьма велики, — добавил Бадж.

Это уже была угроза, высказанная тихим голосом и отлично понятая.

Хотя школы за изгородями имелись везде, они все равно оставались незаконными. И если бы местные власти решили найти такую школу и отдать ее учителя под суд, О’Тул угодил бы в очень серьезные неприятности. Теоретически его могли даже выслать в американские колонии.

— А вы уже все решили? — спросил О’Тул.

— Нет. Но я об этом думаю.

Бадж и в самом деле пока не был уверен. Может, его тревожила совесть при мысли о том, что мальчика нужно отобрать у отца? Нет, дело не в этом. Бадж сомневался, стоит ли пробуждать общее беспокойство в округе в такие неустойчивые в политическом смысле времена. О’Тул был совершенно прав, предупреждая его об этом. К тому же, хотя Бадж не сомневался в том, что юный Смит, о чьих талантах он был наслышан, будет с радостью принят в школу как многообещающий ученик, у него оставалось еще одно сомнение. А что, если мальчик, при всем его уме, пойдет по отцовской дорожке? Это бросит тень и на самого Баджа. И Бадж решил подумать еще несколько дней, а уж потом принять окончательное решение.

— Меня замучает совесть, — тихо сказал учитель.

— Нет. Я ведь прав, и вы это знаете.

— Я беспокоюсь, но не по той причине, о которой вы думаете.

И вот теперь лендлорд пытался понять, что имел в виду учитель.

Шагая к жилищу Гаррета Смита, Бадж миновал несколько домов, в основном похожих один на другой: низкие каменные строения, крытые дерном. В некоторых было всего две комнаты, причем одну обычно делили с домашними животными. Однако в большинстве домов имелось одно большое помещение с низким потолком, в котором находились очаг и кое-что из деревянной мебели — стол, скамьи, табуреты, — и еще две комнаты. У некоторых даже имелись кровати, хотя никто ничуть не смутился бы при мысли лечь спать на соломе. Очаги, в которых жгли дрова или торф, иногда имели нечто вроде трубы, но обычно комната наполнялась дымом, и тот клубился вокруг, пока не уходил под свес крыши.

На взгляд английских посетителей, эти низкие, узкие сооружения казались грязными и полуразрушенными, хотя они и замечали, что женщины и босоногие дети, выходившие из этих домиков, были на удивление чистыми. Но если бы они присмотрелись более внимательно, то поняли бы: условия здесь те же самые, что преобладали в большей части Европы в Средние века. А для Баджа это и вовсе не выглядело чем-то особенным. Он видал места и похуже.

Бадж прошел мимо дома Дермота О’Бирна. Бог знает, сколько вообще О’Бирнов жило в горах Уиклоу, но Бадж был уверен: даже если бы он познакомился со всеми, все равно Дермот понравился бы ему меньше остальных.

Для начала, он никогда не платил аренду.

Ничего необычного не было в том, что в Ирландии аренда оставалась неоплаченной. Виноваты в том были прежде всего английские поселенцы-лендлорды, которые продолжали требовать слишком высокую плату. Чтобы удержать хотя бы часть своих родных земель, ирландцы были вынуждены соглашаться, а потом неизбежно оказывались не в состоянии рассчитаться. Некоторые лендлорды проклинали примитивные методы земледелия на острове. Вокруг Дублина некоторые благонамеренные джентльмены создали некое общество с целью повышения ирландских стандартов до уровня английских, где и в самом деле фермы стали давать более высокие результаты. Бадж слышал об интересных опытах с новым севооборотом в графстве Мит. Но главные проблемы произрастали из изначальных страхов и жадности поселенцев, и винить им приходилось в том лишь самих себя.

Но в Ратконане ситуация была другой.

— Мой дед Барнаби, — говорил Баджу его отец, — конечно же, требовал слишком высокую арендную плату. Но я снизил ее, и ты увидишь, что наши арендаторы в основном платят.

Но только не Дермот О’Бирн. Он мог пообещать что угодно с таким неискренним выражением преданности на лице, что оно казалось почти оскорбительным. Потом следовали разного рода объяснения, затем продолжительная просрочка платежей, и наконец Дермот весьма неохотно платил часть аренды, и только для того, чтобы Бадж не выгнал его с земли.

— По правде говоря, — заметил как-то отец Баджа, — он вообще не считает, что обязан платить.

Роберт Бадж вздохнул. Ему никогда не будет нравиться Дермот О’Бирн.

И вот наконец Бадж добрался до дома Гаррета Смита.

Если предок Роберта Барнаби Бадж считал ирландцев неповоротливыми и недостойными доверия — так до сих пор думали многие джентльмены в Лондоне, — то те, кто прожил в Ирландии достаточно долго, уже не поддерживали этих глупых мнений. Если, например, ирландский мастеровой говорил, что придет починить дверь вашего дома, то не было смысла назначать ему какой-то конкретный день. Он приходил тогда, когда считал нужным, но приходил и работу делал отлично.

Поэтому, когда Роберт Бадж договорился с Гарретом Смитом, что тот изготовит для него новую парадную дверь, совершенно необходимую, и когда Смит тщательно сделал все замеры и заявил, что вернется с готовой дверью, Бадж после шести недель ожидания предполагал, что работа движется. Он мягко напомнил об этом Смиту, и тот заверил его, что скоро все будет готово. Прошло еще шесть недель, последовало еще одно напоминание. Теперь надо задать простой вопрос: «Где моя дверь?» Шесть месяцев прошло, с Баджа было довольно.

Он подошел к дому.

Жаль, конечно, что двое взрослых обитателей Ратконана, не имея особых занятий этим днем, решили зайти к Гаррету Смиту, и теперь, хотя было еще довольно рано, все трое уже некоторое время сидели за единственным столом в его доме и пили, причем Гаррет Смит больше, чем остальные.

И как это бывало часто, Смит в нетрезвом виде затрагивал тему якобитов и высказывал свое мнение о том, что, если бы, как того боялось правительство, пришли французы, а Красавчик принц Чарли поднял бы армию шотландцев, Ирландия могла бы увидеть возвращение Стюартов и католицизма еще до конца этого года.

— Ну, как посмотреть…

Фергал Бреннан уже слышал все это не раз. На него произвело сильное впечатление образование и пылкие политические речи молодого человека, двадцать лет назад женившегося на его младшей сестре, но годы шли, а Смит продолжал говорить и говорить, но ничего больше не делал.

Однако Дермот О’Бирн согласно кивал.

— А когда этот день настанет, — мрачно заявил Смит, — я вернусь в Ратконан, где мне положено быть по праву, и перережу горло Баджу.

Фергал Бреннан вздохнул. За полтора столетия возмущение той ветви О’Бирнов, к которой принадлежал Дермот, на главных вождей Ратконана так и не утихло. Они по-прежнему верили: так или иначе наследство должно принадлежать им. Для Дермота это было символом веры. Но Фергала раздражало то, что из-за всей этой ерунды О’Бирн, похоже, воображал себя стоящим выше Бреннанов.

— О’Бирны из Ратконана бежали вместе с «дикими гусями», — тихо произнес он. — И именно они должны быть здесь лордами, если когда-нибудь вернутся. И вот он, — Фергал показал на Гаррета Смита, — имеет здесь больше прав, чем ты.

Об этом не говорили много, но в деревне отлично знали, что предки Гаррета Смита какое-то время владели Ратконаном, как знали и то, что в его венах течет пусть незаконная, но все же кровь вождей О’Бирнов.

— И его семья заплатила за это хорошие деньги, — язвительно добавил он, — чего не скажешь о твоей семье, уверен.

— Имение украдено у нас! Такова правда, нравится она тебе или нет, — мрачно ответил Дермот О’Бирн и сделал еще глоток вина.

На этом глупый разговор мог и закончиться, поскольку трое мужчин погрузились в пьяное молчание. Прошло несколько минут, прежде чем Гаррет Смит, который в обычном для него состоянии опьянения начинал соображать слишком медленно, наклонился вперед, навалившись грудью на стол, и, уставившись в столешницу, внезапно коротко рассмеялся.