Дублин Резерфорд Эдвард

— Так что же, все те протестанты невежественны?

— Так я не сказал бы. Тринити-колледж выпускает ученых с отличной репутацией, без сомнения. Но благотворительные школы вроде моей — это просто притоны какие-то. Потому-то я и ушел оттуда, как только смог, и стал столяром.

— А отцу ты об этом рассказывал?

— Нет. — Конал ненадолго умолк. — А какой смысл? У бедняги и без того хватало проблем, осмелюсь предположить.

Конал никогда не говорил о своей ссоре с отцом, а Дейрдре никогда не спрашивала. Но думала, что Конал считает отчасти своей виной то, что произошло с отцом, во что он превратился. И точно так же было очевидно, что Конал полон решимости доказать: сам он не страдает ни одной из отцовских слабостей.

— Помню, каким он был, когда я был еще совсем мальчишкой, — сказал как-то раз жене Конал. — И мне хотелось бы, — грустно добавил он, — чтобы он таким и оставался и дожил бы до того, чтобы увидеть своих внуков.

А недостатка во внуках не было. Дейрдре за эти годы родила их двенадцать, и хотя многие умерли от болезней или несчастных случаев, семеро все же превратились в сильных и здоровых взрослых людей.

Дейрдре и Конал никогда не сожалели о своем решении осесть в Ратконане. Здесь был дом их детства, здесь жил ее дед, которого они оба любили, а главное — они сами и их дети жили в окружении огромных открытых пространств в горах. И хотя Бреннаны, как заверял их дед, были ничуть не умнее всех поколений их предков, а О’Бирны по-прежнему глупо верили, что Ратконан и все в нем должно по праву принадлежать им, Дейрдре и Конал привыкли видеть этих людей с самого своего рождения, и они, вместе с другими местными семьями, стали как бы частью пейзажа.

А если у ее деда и оставались какие-то сомнения насчет Конала как мужа для его внучки, то очень быстро он эти сомнения похоронил. Понадобилось всего несколько месяцев для того, чтобы жизнь молодых вошла в ту колею, по которой и катила потом год за годом. Раз в неделю мужчины проводили вечер вместе. Конечно, на стол ставилось немного выпивки, но в основном они декламировали стихи или вместе читали книги.

— Лучшее в нашем браке — то, что я могу завершить свое образование! — со смехом говорил Дейрдре Конал.

А старый О’Тул хотя стал очень худым, но сохранил прежнюю остроту ума, продолжал учительствовать в деревне, рассказывал разные истории и декламировал стихи. Он дожил до восьмидесяти с лишним и еще за неделю до смерти продолжал учить детей.

Его похороны и поминки стали запоминающимся событием. Из пяти графств собрались люди, чтобы почтить память старого учителя. Хотя случилась и одна небольшая неприятность.

И виноват в том был Финн О’Бирн, человек довольно незначительный. Того же возраста, что и Конал, он считался вполне хорошим скотоводом и обзавелся целым выводком детей. Немало времени он проводил с Бреннанами, а вот с Коналом почти не общался. Тем не менее Конал как-то раз изготовил для него добротный дубовый стул, которым сам остался доволен. И поэтому Конал не ожидал ничего дурного, когда увидел Финна, шедшего к нему в вечер поминок. Невысокий, смуглый, с огромной растрепанной гривой черных волос, падавших на его плечи неопрятными завитками, он явно выпил лишнего.

— Полагаю, теперь ты станешь новым учителем, — заметил Финн, — с твоим-то образованием.

В том, как он держался, чувствовалось что-то оскорбительное, хотя Конал и не видел к тому причин.

— Вряд ли, Финн, — ответил он. — У меня и других дел слишком много.

На самом деле в последние годы они с О’Тулом уже обсуждали подобную возможность, но Конал не испытывал желания брать на себя такую ответственность, да у него и в самом деле было слишком много работы.

— А он бы этого хотел, Конал, — удержать место за семьей, Дейрдре ведь его внучка, а ты так много времени проводил в его компании. Столько часов читали вместе, каждую неделю…

Слова сами по себе были вполне безобидными, но по тому, как Финн их произносил и как он протянул слово «чита-а-ли», будто в этом было нечто дурное, стало окончательно ясно: Финн пытается оскорбить Конала.

— Да уж, Конал, только ты и годился ему в друзья.

Коналу никогда не приходило в голову, что его вечера со старым учителем могут чем-то обидеть Финна О’Бирна, но теперь было видно, что это именно так.

— Уверен, если бы ты к нам присоединился, тебе были бы рады, — сказал он.

Конечно, это было ложью, но выглядело вежливо.

— Ха! Финн О’Бирн рядом со стариком и его любимчиком! С особенным мальчиком. Мы же тебя в школе называли принцем. Пока тебя не отослали прочь, конечно. — Финн ядовито ухмыльнулся. — А все из-за твоего отца. Тоже, говорят, был великим читателем.

Трудно сказать, что больше поразило Конала: то ли открытие, что вот этот человек, о котором он был невысокого мнения, но к которому не испытывал ни малейшей неприязни, мог так его ненавидеть, то ли тот факт, что он ничего не замечал все эти годы. Конал отлично помнил Финна в годы их учебы в школе за изгородью. Финн не был отличным учеником, но, пожалуй, все-таки стоял повыше Бреннанов. А теперь вдруг смерть старого О’Тула и, без сомнения, излишек спиртного пробудили в нем детские обиды. Конал не мог знать, сколько Финн выпил, но ясно было, что спорить с ним сейчас не время. Но должно быть, Конал невольно посмотрел на него с отвращением, потому что О’Бирн взорвался:

— Ах, вы только посмотрите на него! Он думает, что намного лучше, чем все мы!

— Финн, почему ты не можешь с уважением отнестись к умершему? — спросил Конал как мог более спокойно и хотел отойти.

Но это оказалось еще одной его ошибкой.

— Давай-давай, иди! — Финн насмешливо поклонился. — Великий Конал Смит не разговаривает с теми, кто ему не ровня! — Он сплюнул. — Уважайте мертвых! Уважать твоего отца, ты об этом?

Это было уже слишком.

— Ты тогда был дураком, Финн О’Бирн, и теперь дураком остался! — разозлился Конал. — Но тебе незачем это доказывать, я и так знаю.

Спустя пару дней он рассказал обо всем Дейрдре, но сам Финн никогда больше не упоминал о том случае, и они решили: наверное, Финн был слишком пьян и обо всем забыл.

Потом, пока искали нового учителя, Конал несколько месяцев вел уроки в школе за изгородью, но послал за священником из долины, чтобы учить детей катехизису, потому что не хотел делать этого сам. Когда нашли пожилого мужчину из Уиклоу, ставшего учителем, Конал вернулся к мебельному делу. Он не сомневался: Бадж прекрасно осведомлен о его деятельности, но землевладелец ни разу ничего не сказал об этом.

Все это произошло двадцать лет назад. И с тех пор в Ратконане царил мир, и в этом мире мало что менялось, несмотря на события, происходившие внизу, у подножия гор.

Но одна перемена все же имела место. Происходило это постепенно, но уже в старости дед Дейрдре обратил внимание, а через два десятка лет после его смерти Дейрдре и сама отчетливо это видела.

В Ратконане прибавилось народа.

Конечно, в семьях рождались дети. Кроме ее семерых, имелись три дочери и два сына у Баджа. О’Бирны, Бреннаны и другие местные семьи тоже увеличивались. Но со временем дети вырастали и обычно куда-нибудь уезжали. Три дочери лендлорда вышли замуж за других землевладельцев; его младший сын Иона Бадж женился на дочери торговца и купил небольшое имение в нескольких милях от Ратконана, а старший сын Артур почти постоянно жил в Дублине. Из детей самой Дейрдре только двое оставались дома, а остальные перебрались в Уиклоу или Дублин.

Но в последнем поколении многие семьи, в особенности Бреннаны, начали следовать другому порядку. Вместо того чтобы вся земля досталась старшему сыну, несколько детей решили осесть в Ратконане и разделить землю между собой. А от этого население деревушки увеличилось. И были также все признаки того, что через какое-то время один из Бреннанов может снова разделить свою землю. И вскоре такие маленькие наделы уже не смогли бы прокормить семью, хотя пока еще вроде бы все было в порядке. А причины таких перемен были вполне очевидны.

— За то, что Бреннаны так плодятся, мы должны благодарить картофель, — сухо заметил Конал.

Да, теперь в Ратконане все выращивали картофель. Даже у Баджа имелось два больших картофельных поля. И хотя Бреннаны пока сеяли зерно и держали овец и немного коров на горных склонах, все же основную часть своих разделенных участков они отдали под картофель. И такое решение выглядело вполне логичным. Овощ из Нового Света оказался настолько питательным, что при желании вы могли оставаться в безупречном здравии, ничего другого не потребляя. И не только в том было дело. Картофель давал очень большие урожаи, и какая-нибудь семья могла прожить даже с одного маленького поля. Так что теперь в Ратконане Бреннанов было в два раза больше, чем во времена детства Дейрдре, и они могли еще несколько раз делить свою землю и не умереть с голода. Более того, по мере роста населения они еще и продавали картофель по хорошей цене. И хотя домики под торфяными крышами выглядели довольно бедно, многочисленные Бреннаны и их соседи на самом деле жили куда лучше прежнего. Даже О’Бирны начали платить за аренду.

И по всей Ирландии происходило то же самое. Города росли, население Дублина утроилось за три поколения, и крестьяне тоже теперь куда плотнее устраивались на земле.

Дейрдре и Коналу не приходилось жаловаться на свое материальное положение. Две их дочери переехали в Уиклоу. Обе были замужем, одна за мясником, вторая за пивоваром, и их мужья весьма процветали. Два старших сына перебрались в Дублин. Один стал печатником и не бедствовал; второй, табачник, вроде бы преуспел меньше, он скромно жил в Либертисе на западной стороне Старого города. Двое младших детей оставались в Ратконане: сын Питер стал столяром, как отец; его сестра работала в доме у Баджа.

И еще была Бригид. И этот проклятый Патрик Уолш.

Дейрдре и не знала, что Бригид сбежала с ним, пока, через месяц после этого события, не получила письма от экономки в Маунт-Уолше, в котором упоминался этот факт. В письме больше ничего не говорилось, но Дейрдре предположила, что парочка уехала в Дублин.

— Что все это значит? — спросила она Конала. — Они поженились?

— Если бы поженились, мы бы услышали об этом от Бригид, — ответил он.

— Мы должны поехать и найти ее. Мы должны спасти Бригид, пока ее репутация не погибла окончательно! — воскликнула Дейрдре.

— Пожалуй, для этого поздновато, — пробормотал Конал, но стал в тот же день собираться в столицу.

Дейрдре, никогда прежде не бывавшая в Дублине, была изумлена размерами города. Они добрались туда сразу после полудня и прямиком отправились к своему сыну, чей дом находился в узком переулке у Дейм-стрит. Сын объяснил им, где можно найти Патрика Уолша. Супруги не стали терять время зря, а тут же отправились в сторону парка Тринити-колледжа и перешли по мосту реку Лиффи. Справа, вниз по течению, на северном берегу, они увидели возводимое огромное здание в классическом стиле. Как они узнали, это должна была быть новая таможня. Да, столица продолжала расти, и широкие улицы и площади на северном берегу реки были уже почти такими же величественными и элегантными, как район вокруг Сент-Стивнс-Грин. Дейрдре с благоговением смотрела на огромные аристократические дома по обе стороны широкой улицы, известной как Саквилль-Мэлл. Она тянулась на север почти на пятьсот ярдов, до прекрасного фасада родильного дома и модной Ратленд-сквер за ним. Дом Патрика Уолша стоял на более узкой, но очень приятной улице, к западу от Саквилль-Мэлл.

К парадной двери вели несколько ступеней. Конал сначала заколебался, но потом решительно подошел к двери.

Им открыла горничная. При виде их деревенской одежды она слегка смутилась и спросила, не торговцы ли они, но Конал назвал свое имя, и через несколько секунд она вернулась и проводила их через холл в маленькую гостиную. Ждать им пришлось недолго, перед ними вскоре появился сам Патрик Уолш. Он улыбался.

— Уверен, вы хотите повидать Бригид, — сказал он, не дав им раскрыть рта. — Я давно уже ей твержу, что нужно вам написать.

— Так она здесь? — спросил Конал.

— Разумеется, она здесь, мистер Смит, и сейчас выйдет.

Уолш держался легко и дружелюбно, как будто ничего неправильного во всем этом не видел.

Дейрдре уставилась на него. Умное лицо, добрые глаза, обаятельные манеры: джентльмен до мозга костей. Но он и на секунду ее не одурачил.

— Что вы с ней сделали? — резко спросила она.

— Вашу дочь никто не похищал, — спокойно ответил Уолш. — Она работала в доме моего кузена, лорда Маунтуолша, как вы знаете. — Если он рассчитывал, что упоминание столь важного имени сразу поставит женщину на место, то ошибся. — А теперь она согласилась переехать сюда, — он уверенно посмотрел на Дейрдре, — на должность экономки.

— Экономки? В ее возрасте?

— Это не слишком большой дом. А! — Он бросил ласковый взгляд куда-то в сторону. — Вот и она.

Когда Бригид появилась в дверях, Дейрдре задохнулась. Тонкая как прутик девочка, которую она оставила в Маунт-Уолше, исчезла. Теперь она походила на молодое деревце, пышно расцветшее весной. Бригид, в строгом платье, с аккуратно зачесанными назад черными волосами, держалась прямо и всем своим видом являла опытную молодую экономку. Но мать в первую очередь увидела в ней другое: это была не девочка, а горделивая молодая женщина. И еще Дейрдре отметила, что кожа Бригид светится, а зеленые глаза сияют совершенно новым светом.

— Я желаю поговорить с дочерью наедине, — решительно заявила Дейрдре.

У Бригид была прелестная комната на третьем этаже дома, под дверью на чердак, где спали остальные слуги. На полу лежал ковер, на кровати — стеганое покрывало, рядом стояло мягкое кресло. Девушка села на кровать и жестом предложила матери сесть в кресло.

— Извини, что не написала…

— Это не важно! — резко перебила ее мать. — Никакая ты не экономка.

— Экономка! Клянусь!

— И только?

Девушка промолчала.

— Что ты творишь, Бригид? — взорвалась Дейрдре. — Неужели не видишь, во что превращаешься? Ты должна немедленно уехать! — Бригид попыталась возразить, но Дейрдре ей не позволила. — Что сделали с тобой в том доме? С тобой плохо обращались? Ты была в таком отчаянии? Тебе стоило только сказать мне!

— Поначалу мне было очень одиноко, мама. Я так по тебе тосковала. Но они были ко мне добры. А потом… — Бригид засмеялась. — Думаю, мне было просто скучно. Пока не приехал Патрик.

Смех. То, как она назвала его Патриком…

— Милостивые небеса! Детка! Да ты его любовница! — Дейрдре уставилась на дочь. — И ты воображаешь, что тебе удастся найти уважаемого мужа, когда об этом станет известно? Этот красивый джентльмен на тебе не женится! Он попользуется тобой, Бригид, а когда насытится, что с тобой будет? Об этом ты подумала? — Дейрдре горестно покачала головой. — Это я во всем виновата. Я должна была предостеречь, но думала, в том доме тебе ничто не грозит. Мне и в голову не приходило…

— Ты ни в чем не виновата, мама.

— Ты немедленно вернешься в Ратконан!

— И что я там буду делать? Выйду замуж за одного из Бреннанов? — Бригид помолчала, а потом тихо добавила: — Он хороший человек, мама. Лучше мне не найти.

— И тебе кажется, что он тебя любит?

— Думаю, ему со мной интересно. Он заботится обо мне.

— Он пользуется тобой! Ты просто служанка.

— Служанкой я была в Уэксфорде.

— Ты должна сейчас же уехать с нами, Бригид!

— Прости, мама, но я не поеду.

— Отец тебе прикажет.

— Он не может заставить меня уехать.

Бригид сидела на кровати спокойно, но смотрела с вызовом.

Дейрдре была слишком потрясена и разгневана, у нее даже слез не было. Она встала.

— Больше мне нечего тебе сказать, Бригид, — заявила она, но когда они спускались по лестнице, она все же продолжила: — Мы несколько дней побудем у твоего брата. Надеюсь, ты передумаешь.

Дейрдре не хотелось говорить с Патриком, и она дала мужу знак, что желает немедленно уйти.

И только на улице она взорвалась:

— Ты вообще понимаешь, что здесь происходит? Она его любовница!

— Именно это я и предполагал, — спокойно произнес Конал.

— И ты не собираешься ничего делать? Ты не попытаешься спасти собственную дочь?

— Она здесь против своей воли?

— Она отказывается уезжать.

— А тогда чего ты от меня хочешь, Дейрдре? Я что, должен застрелить его?

— Он настоящий дьявол!

— Возможно. — Убежденным Конал не выглядел.

— Что он тебе сказал?

— Насчет Бригид? Да в общем ничего. Она помогала ему составить каталог библиотеки. — Коналл немного помолчал, а жена с недоверием уставилась на него. — Он читал стихи твоего деда. И похоже, его отец, старый доктор Уолш, когда-то был знаком с моим отцом. В общем, оказалось, мы состоим в дальнем родстве.

— Ты хочешь сказать, что он женится на Бригид?

— Не думаю, — задумчиво произнес Конал, — он, похоже, вообще не из тех, кто женится.

Так оно и вышло. Хотя до отъезда из Дублина Дейрдре еще раз послала Конала повидать дочь и Патрика, ничего не изменилось. Год спустя Бригид родила ребенка. И снова Конала отправили повидать ее. Вернувшись, он доложил Дейрдре, что мать и младенец чувствуют себя прекрасно и все они спокойно живут в доме Уолша, и, видимо, ни джентльмен, ни сама Бригид не хотят что-либо менять.

Годы шли. Появились и другие дети. Никто, похоже, ничего не имел против, и Дейрдре была бессильна что-либо изменить.

Но случилось и еще кое-что, чего она никак не могла предвидеть: Уолш и ее муж подружились.

Когда Патрик в первый раз проезжал через Ратконан, он направлялся в Глендалох. Приехал он вместе с Бригид и новорожденным, намереваясь оставить их у родителей Бригид, пока сам будет навещать древний монастырь. Дейрдре всячески избегала разговоров с ним. Однако, когда Уолш между делом спросил, не хочет ли Конал поехать с ним, а Конал ответил согласием, Дейрдре ядовито сказала Коналу:

— Похоже, тебе очень хочется провести денек с человеком, погубившим твою дочь.

Она так никогда и не узнала, что произошло между мужчинами в Глендалохе, но после их возвращения было видно, что поговорили они основательно. С тех пор Патрик приезжал каждое лето, и каждый раз мужчины вдвоем отправлялись к озерам-близнецам. Это стало ежегодным ритуалом. Иногда, если Бригид была не в состоянии путешествовать, Патрик мог приехать один, и, как бы ни злилась Дейрдре, он ужинал с ними, ночевал в их доме в ночь прибытия, а потом и на обратном пути, перед возвращением в Дублин. И после отъезда Патрика Дейрдре всегда спрашивала мужа, о чем они говорили целый день, а он отвечал уклончиво и рассеянно. Но если Дейрдре дурно отзывалась о Патрике — а это бывало всегда, — Конал мягко защищал его.

— Ох, просто он человек большого ума, — мог сказать он или: — Сердце у него на правильном месте.

Однажды он даже заметил:

— Патрик — хороший католик.

А Дейрдре воскликнула:

— Если бы он был добрым католиком, то женился бы на твоей дочери, а не пользовался бы ею как шлюхой!

Но Конал лишь задумчиво посмотрел на нее и сказал:

— Ну, он слишком любит Ирландию.

Дейрдре радовало только одно: Патрик приезжал всего раз в год, но с течением времени у нее возникло и стало нарастать некое смутное и необъяснимое ощущение, что у нее уводят мужа. И это она связывала только с Патриком. Потом случилась еще одна перемена в их жизни.

Поначалу Дейрдре даже обрадовалась, когда как-то вечером Конал сказал:

— Знаешь, это просто стыд, что никто больше не исполняет песни твоего деда. Конечно, кое-что из его стихов напечатано, но у меня лежит еще очень много рукописей. И в них есть те истории, что он рассказывал. Прекрасные истории.

— Наверное, тебе стоит этим заняться, Конал, — ответила тогда Дейрдре. — Лучше тебя никто не справится.

И вот Конал снова начал по вечерам изучать записи старого поэта и через некоторое время пригласил соседей, чтобы они послушали, — точно так же, как делал сам старик. И все заявили, что стихи прекрасные. О них заговорили. Через месяц Конала пригласили в другое место, в нескольких милях от дома. Потом еще в одно и еще. А через год он уже отправлялся куда-нибудь практически каждый месяц и иногда отсутствовал по нескольку дней.

Дейрдре и не знала, радоваться этому или нет. Конечно, она гордилась мужем, ей было приятно думать, что ее деда снова почитают. Она знала: если у человека есть дар, то этот дар обязательно следует использовать, к тому же одинокие блуждания Коналу были просто необходимы. Но никогда прежде он не отсутствовал так долго, и Дейрдре невольно задумывалась: не в ней ли самой причина? Может, он хочет отдалиться от нее, после стольких-то лет? Может, это повод избегать жену? Раз или два она мягко заговаривала об этом, и Конал расстраивался и даже предлагал никуда больше не ездить. И именно это предложение в каком-то смысле успокоило Дейрдре. И действительно, когда Конал был дома, ничто в его поведении или в их супружеских отношениях не говорило о недостатке нежности и привязанности. И потому Дейрдре решила делать вид, что ничего особенного не происходит, и радоваться тому, что ее соседи с новым уважением говорили о ее странствующем муже.

Но несколько лет назад произошло то, что по-настоящему встревожило Дейрдре.

Хотя обретший независимость ирландский парламент был более чем занят делами, радовавшими остров, все же ничто не могло взволновать Ирландию больше, чем пришедшая в 1789 году весть о Французской революции, прогремевшая по всей Европе. И если американская революция, волнения из-за которой Дейрдре помнила с детства, была событием из ряда вон, то французская стала настоящей катастрофой. В прошлом, 1776 году ирландцы наблюдали за тем, как Новый Свет отрывается от Старого, но теперь в оргии насилия и кровопролития Французской революции старый мир как будто пытался полностью изменить себя. Этот гигантский эксперимент Дейрдре находила иногда волнующим, а иногда ужасающим, а мужчины говорили о новой эре разума, о конце социального неравенства, о религиозной терпимости и даже о победе атеизма.

И именно тогда, когда во Франции разворачивались все эти ошеломительные события, снова приехал Патрик, на этот раз один. Явился с ежегодным визитом. И как обычно, двое мужчин отправились в Глендалох, а когда вернулись, все сели ужинать. Под влиянием Уолша Конал выпил больше обычного, особенно когда разговор зашел о Франции. Они обсуждали дальнейшее развитие революционных событий, говорили о том, что это может означать для Европы в целом. Ясно было, что другие европейские монархии не потерпят подобного разрушения всего социального порядка в центре континента. Потом, немного понизив голос, Патрик заметил:

— Знаешь, я думаю о том, как это может повлиять на Ирландию, что это может значить для нее.

А Конал тихо, но со страстью, какой Дейрдре никогда прежде не слышала в его голосе, ответил, пристально глядя на Патрика:

— Могу обещать тебе, что буду готов, когда придет время.

На следующий день Дейрдре спросила его, что означали эти слова, но Конал лишь тряхнул головой и заявил: ничего не означали. Дейрдре обиделась, поскольку он явно лгал. Однако Конал все равно отказался обсуждать с ней это, только сказал:

— Есть вещи, которых тебе лучше не знать.

Этот покровительственный ответ разъярил ее еще сильнее, и между ней и мужем возникло небольшое, но явное отчуждение.

Спустя несколько недель Конал поехал в Дублин повидать сыновей, как он сказал, а у Дейрдре возникло неприятное чувство, что имелась какая-то другая причина и что все это как-то связано с Уолшем. И она прокляла тот день, в который чертов Уолш вошел в их жизнь.

А потом начался кошмар. Тот кошмар, в котором она до сих пор жила.

Дейрдре смотрела вниз, в долину.

Поначалу казалось, что фигура, поднимавшаяся по извилистой горной тропе, меняет очертания. То это был одинокий всадник, то он вдруг становился похожим на оленя с двумя огромными рогами. Лишь постепенно Дейрдре поняла: там не один человек, а два. Первым ехал Патрик. Тут все было правильно. Но за ним ехал другой, более высокий человек, и его Дейрдре вряд ли видела прежде.

И неожиданно она с предельной ясностью осознала: зачем бы они ни явились, это уведет от нее мужа. И Дейрдре, вооруженной одними только инстинктами, захотелось помчаться к Коналу, спрятать его от этих людей, увести. Идея столь же бесполезная, сколь и абсурдная, потому что в это мгновение она заметила подошедшего к ней Конала.

— Ты зачем здесь? — Голос выдал ее волнение. Он прозвучал высоко, нервно.

Конал обнял ее за плечи.

— Я не мог ничего рассказать раньше, Дейрдре, — тихо ответил он. — Но теперь ты должна все узнать. — Он прижал ее к себе. — Потому что мне понадобится твоя помощь.

Патрику всегда нравилось бывать в Ратконане. Он любил подниматься в горы. Но времени он зря не терял. Едва войдя в дом Конала, он представил Джона Макгоуэна. Потом, видя, что Дейрдре все еще здесь, он вопросительно посмотрел на Конала, и тот тихо ответил:

— Пора ей узнать.

Патрик бросил на него короткий задумчивый взгляд, потом кивнул. И хотя он прекрасно знал, что Дейрдре его не любит, он не проявлял к ней ни малейшей враждебности.

— Возможно, тебе известно, Дейрдре, что уже много лет я состою в… Ну, мы называем это Католическим комитетом.

Дейрдре пожала плечами:

— Я и не знала, что такой существует.

— Ну, это не слишком заметная организация. Всего лишь группа — большая группа — людей, которые чувствуют себя ответственными за католиков в Ирландии. Мы надеялись на свободу для католиков, но были готовы проявить терпение. Для меня самого, пожалуй, это продолжение того, за что мои предки-католики стояли последние триста лет. Когда Граттан добился независимости ирландского парламента, то предполагалось, что это приведет к постепенному улучшению положения католиков. Нам всем так казалось в то время. Однако мы не учли протестантов, стоящих у власти, и Дублинский замок.

Триумф Граттана в завоевании независимости ирландского парламента был не всем тем, чего он хотел. Несмотря на прекрасные слова, так и не стало понятным, кто именно должен определять внешнюю политику и, что было куда важнее, решать вопросы торговли. Начались бесконечные споры, и Лондон, как обычно, пытался оказать давление привычными старыми средствами: с помощью покровительства и подкупа, — а патриоты старались преобразовать всю систему и освободить Ирландию. Но не смогли преуспеть до конца. А уж когда дело дошло до католиков, то они и вовсе потерпели полное поражение.

Потому что протестантское ядро в ирландском парламенте было полно решимости не давать католикам никакой власти, и мало кто из умеренных протестантов желал вступать в сражение по этому вопросу. Патриоты оказались в изоляции. А в Дублинском замке внутренняя группа из трех обладающих большой властью чиновников, известных как триумвират, — отличные администраторы, но безжалостные противники католицизма — многие годы управляла всеми делами правительства. Наместники короля приходили и уходили, парламент собирался, появлялись новые парламентарии, а триумвират все так же гладко катил по надежной дороге господства.

— Тем не менее я продолжал надеяться, что наша тихая дипломатия однажды приведет к переменам, — пояснил Патрик. — А потом произошла Французская революция. Люди взволновались. И некоторые католики, особенно среди торговцев в Дублине, начали призывать к радикальным мерам, к публичным кампаниям…

— Мы помним, что сумел сделать шотландский Ковенант много лет назад, — вмешался Джон Макгоуэн. — Так почему не быть католическому Ковенанту? — Он усмехнулся. — Патрик был в ужасе от этого. И не хотел иметь с нами ничего общего.

— Но не менее важно то, — продолжил Патрик, — как Французская революция повлияла на протестантов. Я это знаю от одного из родственников Дойла. Он прежде состоял в добровольцах, но теперь его мысли радикально изменились. Когда возникла новая группа, которую мы называем «Объединенными ирландцами», он присоединился к ней. «Патрик, — объяснял он мне, — Ирландия должна стать независимой республикой, как Франция, со свободой вероисповедания, права голоса для всех и так далее». И ему нравилось обсуждать все это. На самом деле теперь «Объединенные ирландцы» превратились просто в дискуссионный клуб. Но благодаря добровольцам он подружился с семьей по фамилии Лоу, это пресвитерианцы из Белфаста. И они пригласили его посетить «Объединенных ирландцев» в Белфасте. Он говорил мне, что никогда не видел ничего подобного. Они устроили огромный митинг в День взятия Бастилии, и у них все организовано должным образом. Они действительно готовы к делу, потому что пресвитерианцы в Ульстере ненавидят англичан даже сильнее, чем мы.

— Говори за себя, — с улыбкой пробормотал Макгоуэн.

— Да, но именно протестанты постоянно нас поддразнивают. Ты, может быть, слышала, Дейрдре, об Уолфе Тоне. Это человек невероятного обаяния. Именно Тон убедил ульстерских пресвитерианцев в том, что они должны объединиться с католиками, хотя бы потому, что нас очень много. И он уже начал убеждать в том же многих в Католическом комитете.

— Но не тебя, — напомнил ему Макгоуэн.

— Определенно нет. Я подумал, что они могут быть опасными парнями. И только после ужасного парламента девяносто второго года — уверен, ты все помнишь, — я изменил мнение. — Он вздохнул. — И это благодаря моему кузену Геркулесу.

Вся Ирландия помнила тот парламент. И Патрик, возможно по наивности, позволил себе надеяться, что они могут хоть что-нибудь сделать. В Англии партия вигов настаивала на ослаблении старых законов о штрафах. В Дублине герцог Ленстерский и его друзья настаивали на том же самом. Уже было ясно: католикам необходимо позволить вернуться на официальные должности. И потому, когда представители Католического комитета подали скромную петицию в ирландский парламент, Патрик ожидал, что ее, по крайней мере, рассмотрят и обсудят.

В день перед дебатами он случайно встретился со своим кузеном Геркулесом, который шел по Дейм-стрит от Дублинского замка вместе с крепким мужчиной, в котором Патрик узнал Артура, старшего сына Баджа. Всегда неприятно встречаться с человеком, который так сильно вас не любит, но Патрику показалось, что важность вопроса столь велика, что можно и обменяться словечком с двоюродным братом. Подойдя к ним и вежливо поздоровавшись, Патрик выразил надежду, что Геркулес обратит внимание на предложение католиков, и пояснил:

— Мне кажется, это хотя бы остановит более радикальные элементы, которые ищут повода для волнений.

Геркулес лишь молча уставился на него, и невозможно было понять, что он думает. А потом, вроде как кивнув, посмотрел на Артура Баджа, и они оба пошли дальше. На следующий день Патрик пораньше пришел в парламент, чтобы услышать дебаты.

Если бы он сам там не присутствовал, то просто этому не поверил бы. Потому что советы лондонских вигов и аристократа Ленстера, похоже, взбесили членов парламента. Они были подобны своре борзых, почуявших кровь. Они провалили предложения с изумительным результатом: двести пять голосов против двадцати семи, а заодно бесцеремонно оскорбляли католиков. Как будто после сражения у Бойна абсолютно ничего не изменилось. Но Патрику самым отвратительным показалось выступление Геркулеса.

— Не важно, какие фокусы и какие дешевые доводы будут нам подсовывать католики, — заявил Геркулес. — Им все равно нельзя доверять. Ирландия — протестантская страна, такой она и останется! Навсегда! Это непреложно и незыблемо не только на это столетие, но и на следующие, и на тысячу лет!

Эту речь встретили бурным восторгом. А потом, когда Патрик уже уходил, он заметил своего кузена, стоявшего в одной из колоннад. К нему только что подошел некто высокий и горячо пожал ему руку. И это был Фицгиббон, самый могущественный член триумвирата.

— Именно то голосование и оскорбительные слова моего кузена Геркулеса заставили меня осознать, что Джон Макгоуэн и его друзья правы, — сказал Патрик Дейрдре. — Господство протестантов никогда ничего не даст католикам.

Но если он надеялся произвести впечатление на Дейрдре, то все равно было ясно: Дейрдре, которая, пожалуй, не имела причин любить протестантов, видела в нем самом нечто еще более плохое.

— Это ты так говоришь. Но католикам дали возможность голосовать в следующем году, — мрачным тоном напомнила она. — Мужья обеих моих дочерей получили такое право.

Если Дейрдре подозревала в Патрике некоего дьявола, намеренно заводящего ее в ловушку, то не преминула поймать его на лжи.

И действительно, в 1793 году правительство в Лондоне, теперь пребывавшее в состоянии войны с Французской Республикой и боявшееся проблем еще и в Ирландии, уговорило упрямый ирландский парламент сделать хоть что-нибудь, чтобы осчастливить католиков. Однако законодательный результат оказался куда меньшим, чем выглядел на первый взгляд.

— Но это же просто пародия! — воскликнул Джон Макгоуэн. — Голосовать может каждый, кто способен заплатить за это право сорок шиллингов. Я сам могу проголосовать. Но какая мне в том польза? Да никакой, потому что в парламент не может попасть ни один католик! Другими словами, я могу голосовать, но лишь за протестантов. А поскольку в любом случае большинством по-прежнему управляет горстка протестантов, на самом деле ничего не изменится. Они дали мне право еще и состоять в гильдии в качестве полноправного члена, но только если меня пригласит кто-нибудь из протестантов в гильдии, то есть все устроено так, чтобы заставить нас думать, будто мы что-то получили, но при этом ничего нам не дать. Это просто насмешка, жульничество.

— И теперь, — добавил Патрик, — триумвират взялся за короля Георга. Из Лондона пришел слух, что он тайно поклялся никогда не допускать в парламент ни одного католика.

Честно говоря, король Англии Георг III, как обычно, желал только лучшего. Но точно так же как его убедили, что королевский долг — продолжать держаться за американские колонии, точно так же теперь хитрый Фицгиббон убедил его, что клятва, данная им при коронации и обязывавшая его поддерживать протестантскую веру, означала также и то, что он должен отказывать католикам в политическом представительстве. А как только честный король Георг поверил, будто дал такое слово, ничто уже не могло заставить его передумать. Это был один из умнейших ходов триумвирата.

— И если это то, в чем король поклялся втайне, то на публике его правительство проявляет такую же решимость. И когда однажды сюда был прислан наместник, пожелавший вмешаться в дела триумвирата, — лорд Фицуильям, достойный человек, кстати, — его сразу же отозвали.

— Но если ничего нельзя поделать, — заметила Дейрдре, — зачем вы здесь?

Патрик серьезно посмотрел на нее и заговорил намного тише:

— Чуть больше года назад Уолф Тон был арестован за агитацию. Его выслали из страны. Он отправился в Америку, в Филадельфию. На родину Бенджамина Франклина. — Патрик немного помолчал. — Там он приобрел множество друзей — важных людей, которые принимали участие в Войне за независимость. Он также познакомился с представителями французского правительства. Большинство думает, что он до сих пор в Америке. Но это не так. Как и Бенджамин Франклин, он поехал во Францию, революционную Францию, чтобы узнать, могут ли там теперь помочь Ирландии, как прежде помогли Америке.

— И они могут?

— Мы не знаем. Но если да, то мы должны быть готовы. И сделать это необходимо быстро и эффективно. Чем масштабнее и лучше будет организовано восстание, тем меньше придется пролить крови. «Объединенные ирландцы» уже показали, как действовать вместе, дружно. Я верю, поднимется вся Ирландия. Мы должны создать Ирландскую республику. В ней все религии должны стать равными, как в Америке и во Франции.

— Но скажи на милость, какое все это имеет отношение к Коналу? — резко спросила Дейрдре.

Конал наконец заговорил:

— Я должен организовать людей в наших местах, Дейрдре. Отсюда и до самой границы Уэксфорда. Вообще-то, — мягко продолжил он, — я это начал делать уже несколько месяцев назад.

— Да ты просто дьявол! — Дейрдре в ярости повернулась к Патрику. — Ты можешь оставить нас в покое? Или хочешь окончательно нас уничтожить?

Но Конал покачал головой:

— Ты не понимаешь, Дейрдре. Не Патрик попросил меня сделать что-то полезное. — Он улыбнулся, хотя и с легкой грустью. — Это я просил его.

Дейрдре уставилась на него во все глаза:

— Твои поездки?.. С песнями и стихами моего деда?.. Так все это было только для…

— Нет, Дейрдре, я все равно бы этим занялся. Но тут подвернулся и полезный повод ездить в разные места.

Дейрдре в отчаянии всплеснула руками.

— Один из наших капитанов в Дублине — Джон Макгоуэн, — пояснил Патрик. — А поскольку ваши сыновья будут подчиняться ему, то, думаю, хорошо было бы вам повстречаться.

— И наши сыновья?!. — ужаснулась Дейрдре.

— Они сами того хотели, — тихо произнес Конал.

— И сколько у вас сейчас людей? — спросил Макгоуэн.

— Вокруг Ратконана — с десяток. Во всех этих краях — примерно сотня таких, на кого я могу положиться.

— И кто в Ратконане? — сердито спросила Дейрдре.

Конал назвал кое-кого из Бреннанов и других местных.

— Финн О’Бирн особенно горяч, — заметил он.

— Финн О’Бирн? — На лице Дейрдре отразилось отвращение. — Да он же главный дурак среди них всех! И, кроме того, ненавидит тебя.

— Это не важно. — Конал улыбнулся. — Он будет сражаться вместе с нами, поскольку верит: если мы победим, Ратконан достанется ему.

— Но зачем, почему, Конал?! — внезапно воскликнула Дейрдре. — После того как ты всю жизнь старался избегать неприятностей, зачем тебе вдруг браться за такое?

Патрику подобный вопрос показался не требующим ответа. И, судя по выражению глаз Макгоуэна, тот думал так же. Конал словно прочел их мысли.

— Нет-нет, — спокойно произнес он, — Дейрдре права. — Он помолчал мгновение-другое. — Да, это верно. Видя глупое поведение отца, я всегда старался не совершать похожих ошибок. Я всегда был умерен в спиртном, держал при себе свои мысли. Я, как умел, мастерил мебель для людей, которых презирал, и вежливо принимал от них деньги. — Тут в его голосе прорезалось нечто новое. — В Дублине в школе мальчики-протестанты обращались со мной как с животным, хотя у них не было ни моего ума, ни моего образования. Став мужчиной, я видел, как моих соотечественников держали в подчинении такие же фанатики и дураки. И я ненавидел их всех. Но ненависть бесполезна, а бунт — это преступление. Если ты не уверен в победе, то бунт просто глуп. И потому я говорил себе: «Подожди. Жди хоть всю жизнь, если это необходимо. Но жди, пока не настанет время». И много лет подряд мне казалось, что до такого времени я просто не доживу. Но теперь я думаю, оно может прийти. И если каждую дощечку из той мебели, что я изготовил, придется уничтожить, когда мы подожжем их дома, я скажу: «Разожгите костер и спалите все это!» И скажу это с радостью.

— Ох, Конал! — Дейрдре покачала головой. — Я так надеюсь, что ты можешь оказаться прав. Потому что, если это не так, нас всех уничтожат.

— Так ты нам поможешь?

— Я твоя жена, Конал. — Она вздохнула. — Но при одном условии.

— При каком?