Дублин Резерфорд Эдвард

Граттан

1771 год

О, это должен был быть великий вечер — вечер, который запомнится! Собиралась вся семья: братья, дети, внуки, кузены.

— Меня особенно радует то, что в течение моих восьмидесяти лет и даже больше наша семья прожила без разногласий, — сказал старый Фортунат жене и с довольным видом добавил: — У меня есть все основания надеяться, что так будет и в следующие восемьдесят лет.

Конечно, они собирались для того, чтобы повидать Фортуната и его жену. Но Фортунат также пригласил почетного гостя — некую личность, возбуждавшую особый интерес и настолько обаятельную, что все они сгорали от желания увидеть его. Ради большего драматизма Фортунат попросил прийти гостя через час после того, как все соберутся.

— Уж он появится весьма торжественно, можешь быть уверена, — с удовольствием заявил Фортунат жене.

Но для самого Фортуната еще более волнующей была весть о другом добавлении к компании — весть, которую он получил лишь в середине дня и которая заставила замечательного старика еще более радоваться и предвкушать вечер. Вернулся Геркулес.

— Джордж и Джорджиана его приведут. Он будет здесь со всеми остальными. Все будут вместе, — позволил себе сказать Фортунат. — Вот это мне приятнее всего.

И вот гости начали собираться.

Поднявшись по десяти ступеням широкой лестницы к парадной двери дома на Сент-Стивенс-Грин, гость входил в вымощенный камнем холл с камином. Здесь Фортунат, в отделанном золотом камзоле, красном, как его лицо, коротких штанах и шелковых чулках, а также в лучшем пудреном парике, любезно приветствовал гостей.

Первым вместе с детьми и внуками прибыл его брат Теренс, более худой, чем Фортунат, с менее красным лицом. Первая жена Теренса умерла, и он женился во второй раз, когда был уже немолод, на вдове из католической семьи, и, ко всеобщему удивлению, произвел на свет еще одного сына, ныне очаровательного юношу по имени Патрик. О нем Фортунат радостно говорил:

— Попомните мои слова, этот парень далеко пойдет!

Братья с нежностью обнялись.

Вскоре после Теренса появились Дойлы. Если Фортунат многие годы изо всех сил продвигал родных вверх по социальной лестнице, то теперь, в старости, он расслабился, стал мягким, даже сентиментальным. И тот факт, что его родственники Дойлы, достаточно богатые, чтобы войти в мир джентльменов, предпочли остаться обычными дублинскими торговцами, без малейших признаков bon ton, вовсе не было для него причиной забывать их, когда собиралась вся родня. Фортунат лишь жалел, что его устрашающая кузина Барбара, семь лет назад покинувшая этот мир, не могла здесь присутствовать, чтобы терроризировать всех подряд. Но пришел ее сын, и Фортунат отлично помнил, как Барбара привела мальчика к нему в дом почти пятьдесят лет назад. Теперь этот смуглый молчаливый мужчина уже сам имел внуков. Здороваясь с Уолшем, он вежливо сообщил, что ценит любезность хозяина, пригласившего к себе всю его семью.

Потом приехала внучка Фортуната Элиза, старшая дочь Джорджа и Джорджианы, вместе с мужем. Он происходил из семьи Фицджеральд, и это был блестящий союз, еще выше поднявший социальное положение семьи. За это Фортунату следовало благодарить Джорджиану. К тому же Фицджеральд был весьма достойным человеком. Они тепло приветствовали друг друга.

Потом прибыли дочери Фортуната, тоже с семьями. Ну, этих он достаточно часто видел, слава Богу!

Но где же Джордж и Джорджиана? И Геркулес? А-а… Фортунат увидел их карету, подъезжавшую к дому. Сам того не осознавая, Фортунат втянул живот и выпрямился. Прошлое, желавшее произвести хорошее впечатление на будущее. Лакей уже распахивал дверь, дворецкий кланялся намного ниже, чем до этого.

Сначала вошли Джордж и Джорджиана.

Лорд и леди Маунтуолш были очень красивой парой. И все вокруг них было прекрасно. И их особняк в палладианском стиле, который они построили в Маунт-Уолше, и их имение в Уэксфорде. Большой городской дом рядом с Меррион-сквер, недавно купленный ими, тоже был очень красивым. А их состояние было более чем прекрасным.

А все потому, что после вполне ожидаемой смерти больной Лидии внезапно умерла также и Анна, подхватив лихорадку как раз перед тем, как должна была выйти замуж, Джорджиана осталась единственной наследницей состояния ее отца Генри. И когда Генри тихо расстался с жизнью десять лет назад, Джордж сказал отцу:

— У нас теперь столько денег, что я просто не знаю, что с ними делать.

Но ему не стоило беспокоиться на этот счет. Очень быстро вокруг него появилось множество любезных людей: архитекторы и художники, оформители, продавцы ковров, ювелиры, торговцы древностями, лошадники — в общем, всякого рода специалисты по трате денег.

— Не беспокойтесь, — заверяли они его, — мы вам покажем, что делать с деньгами.

И Джордж, тратя лишь едва заметную часть своего состояния, покровительствовал всем. И его все любили.

Спокойный, добродушный, беспристрастный — и никого не удивило то, что уже вскоре после строительства загородного палладианского дома Джордж оказал правительству достаточно услуг, чтобы возвыситься до звания пэра. И вот, пока старый Фортунат вполне довольствовался тем, что сидел в палате общин ирландского парламента, его сын, ставший лордом Маунтуолшем, оказался в высшей палате, где, по общему мнению, стал настоящим украшением.

За спиной Джорджа шелестел шелк: Джорджиана, уже седовласая, по-прежнему цвела красотой зрелой женщины. В глазах старика вспыхнула нежность. Эта женщина принесла его семье не только огромное богатство, но и красоту и доброту, и он открыто восхищался ею. Джорджиана ласково поцеловала его в щеку. Но вот настал тот самый момент. Появился тот самый человек.

— Геркулес, мальчик мой! Добро пожаловать!

Достопочтенный Геркулес Уолш, наследник всех денег семьи и ее растущего влияния, только сегодня утром сошедший с корабля, прибывшего из Англии. Надежда и будущее семьи.

Бог мой, думал Фортунат, как же хорош этот мальчик! Кто бы сомневался.

Ему было всего двадцать два — они отпраздновали его совершеннолетие год назад в Маунт-Уолше, — но выглядел на год-другой старше. Геркулес уже получил степень в Тринити-колледже в Дублине и теперь учился в Юридической школе в Лондоне. Конечно, необходимости приобретать профессию не было, но аристократу, собирающемуся управлять имениями и деньгами и, скорее всего, заниматься общественной деятельностью, полезно получить хорошее образование. Геркулес был высоким и довольно крепким, широким в кости, с мужественным лицом, которое вполне могло бы принадлежать какому-нибудь молодому римскому генералу. Густые светло-каштановые волосы завивались на концах; карие глаза широко расставлены, взгляд спокойный. Геркулес вообще был спокойным, тихим, молчаливым, но вежливо отвечал на вопросы, улыбался лишь тогда, когда это необходимо, но вроде бы не часто видел такую надобность. Но сейчас, когда отвешивал вежливый поклон старому Фортунату и его жене, он явно думал, что улыбка уместна.

— Дедушка… Бабушка…

Но дед уже повернулся к залу.

— Патрик! Патрик! — позвал старый Фортунат. — Приведите сюда Патрика! А-а, вот он… — (Молодой человек появился в холле вместе со своим братом.) — Встань рядом с кузеном, Пат, чтобы я посмотрел на вас обоих вместе. Вот так. Вы когда-нибудь видели более красивых ребят?! — восторженно воскликнул он.

Сын Теренса и внук Фортуната, хотя и состояли в близком родстве, представляли собой любопытный контраст. Похоже, в великом танце генов при зарождении этих двоих звучала разная музыка и были избраны разные партнеры. Патрик, почти такого же роста, как Геркулес, обладал совершенно другим сложением, намного более изящным. И лицо у него более утонченное, что заставляло предположить в нем умного юриста или ученого, человека мысли. А глаза и вовсе ослепляли. В хорошей компании Патрик источал восхитительное мальчишеское обаяние. А во время серьезной беседы он обычно наклонял голову немного вбок и вперед, в сторону говорившего, с выражением полной сосредоточенности.

Когда Патрик встал рядом со своим кузеном Геркулесом, дружески кивнувшим ему, от внимания Фортуната не ускользнуло едва заметное облачко, скользнувшее по лицу племянника. Конечно, можно было бы понять, если бы молодой Патрик, сын доктора-католика, обладавшего достаточными, но все же скромными средствами, ощущал легкую неловкость рядом с кузеном-протестантом, чье состояние в тысячу раз превзойдет его собственное. Но семейная преданность в течение многих поколений не могла пошатнуться от такой мысли.

— Как бы мне хотелось, чтобы и наш дорогой отец мог это видеть, а, Теренс?! — радостно воскликнул Фортунат. Он повернулся к молодым людям. — Когда наш отец Донат решил, что я должен быть воспитан в вере Ирландской церкви, а Теренс останется католиком, как вся семья, он желал, чтобы одна ветвь семьи всегда могла защитить другую. Он сам, позвольте напомнить, до конца дней оставался добрым католиком, да упокой Господь его душу. И со временем придет и твоя очередь поддержать традицию, Геркулес, и я знаю, что ты этого хочешь. И позволь пожать тебе руку. Вот так. Это важно. Отлично! — Он снова окинул взглядом всех, а потом, сияя улыбкой, взял за руку брата. — Идем, Теренс, давай выпьем кларета.

И братья отправились в гостиную, а за ними пошли оба молодых человека. Но Геркулес уже не улыбался.

Джорджиана наблюдала за всем этим. Ей нравился Патрик. Что до ее отношений со старым Фортунатом, то Джордж еще много лет назад весело заметил:

— Да мой отец просто влюблен в тебя!

— Знаю, дорогой, — мило ответила она, а потом, похлопав мужа по руке веером, добавила: — Так что не забывай, у тебя есть соперник.

А старый джентльмен, ничуть не скрывая своей нежной привязанности, еще и трезво оценивал супругу сына.

— Сына я люблю, — говорил он жене, — но Джорджиане досталось больше мозгов.

Время было милосердно к Джорджиане. Да, она поседела, но мода на пудреные волосы и парики весьма устраивала людей средних лет. На ее лице было не слишком много морщин, да и те лишь прибавляли ей привлекательности. В ее глазах, мудрых и в то же время лукавых, иногда вспыхивал некий изумительный свет.

Если и было что-то, чем искренне наслаждалась Джорджиана, так это приносить людям счастье. И она, будучи богатой женщиной, имея мужа в палате лордов и дом, где она могла принимать гостей, обладала большими возможностями для этого. И ее дипломатические действия были совершенно бескорыстными. Устроить чей-то брак, уладить семейную ссору, найти хорошую службу для милого человека, оказавшегося в затруднительном положении… Да, талант и доброта Джорджианы стали притчей во языцех.

В последние годы ее помощь была в особенности востребована. Уже несколько десятилетий, почти с великих дней герцога Девонширского, королевские представители недолго задерживались в должности, а в Дублин приезжали только на парламентские сессии. Ирландское правление, а значит, и покровительство находилось в руках людей из Дублинского замка и важных парламентариев вроде Понсонби и Бойлов. Но в конце концов лондонское правительство решило: «Мы тратим слишком много на Понсонби и их друзей» — и прислало в Ирландию умного аристократа лорда Таунсенда разобраться в положении дел. На четвертый год пребывания в должности лорда-наместника в Ирландии Таунсенду наконец удалось сломить старые группировки. Все протекции теперь снова шли через самого лорда-наместника, и их стало меньше.

— Это английское вмешательство погубит Ирландию! — возмущались разъяренные Понсонби.

И многие с ними соглашались.

Но перемены в управлении Джорджиану беспокоили меньше всего. Она очень скоро стала другом лорда Таунсенда. Поскольку лорд и леди Маунтуолш весьма разумно держались в стороне от политических группировок, а Джорджиана просила о помощи только тем людям, которые действительно в ней нуждались, то ей удавалось добиться потрясающих результатов.

— Какого черта, как ты это делаешь? — спрашивал ее муж.

— Очень просто, — отвечала она. — Таунсенд гордится тем, что честен, а потому я обращаюсь лишь к его доброте и ничего не прошу взамен.

Как-то раз, когда отношения с Францией были особенно плохи, она даже убедила лорда отпустить задержанного в Дублине молодого француза, ведь, как Джорджиана беспечно заявила великому человеку, его невеста во Франции будет очень тревожиться.

— А будет от этого хоть какая-то польза вам или мне? — с веселым недоумением поинтересовался лорд Таунсенд.

— Никакой, насколько я понимаю, — ответила Джорджиана.

И если раз или два лорд-наместник втайне просил Джорджиану помочь ему в кое-каких затруднениях, она делала это с радостью, и ни одна душа в Дублине ничего не знала.

И вот теперь, когда Джорджиана наблюдала за молодым Патриком, стоявшим рядом с Фортунатом, она самым естественным образом думала о том, что могла бы сделать для обаятельного католика.

Но всему свое время. А этим вечером ей нужно завершить другое дело.

Джорджиана иногда тревожилась за сына. Назвали его в честь одного друга ее мужа, который стал крестным отцом мальчика. Но имя, похоже, определило его характер. Он делал все, чего от него ожидали, но делал с безразличной, механической точностью, как какой-нибудь генерал, уничтожающий мелкого врага, и это почти пугало. Он стремился к победе и воспринимал себя серьезно. Слишком серьезно. Возможно, в нем проявились ее собственные предки-пресвитерианцы, Джорджиана не знала. Но что-то нужно было делать.

Решение, пришедшее ей в голову, было вполне простым. Сыну нужна женщина, чтобы отвлечь его от самого себя. Джорджиане было все равно, будет это жена или любовница, однако жену следует выбрать с большой осторожностью. И как раз недавно Джорджиане показалось, что она нашла подходящую кандидатуру.

Во всей Ирландии не было более великого рода, чем древний род Фицджеральд. Они практически правили Ирландией, пока их не сломили Тюдоры. И все равно Фицджеральды, властные графы Килдэр, — настоящие ирландские принцы. Два десятилетия назад в Дублине именно граф Килдэр расширил город, осушив болота вдоль реки Лиффи за Сент-Стивенс-Грин и проложив Килдэр-стрит, и построил там великолепный особняк, вроде палладианского загородного дома, который теперь назывался Ленстер-Хаус, поскольку граф Килдэр получил еще более высокий титул герцога Ленстерского.

Род Ленстер был весьма многочислен. Но для Уолшей заключение брака с представителем любой его ветви стало бы последним шагом в продвижении от сквайров к аристократии. Когда их дочь Элиза вышла замуж за одного из Фицджеральдов, состоявшего в довольно близком родстве с герцогом, Джордж и Джорджиана поздравили себя и стали посещать приемы в огромном Ленстер-Хаусе уже как члены семьи, радуясь от души.

У молодого Фицджеральда имелась сестра. А следовательно, она была из Ленстеров. Более того, Джорджиана случайно узнала, что девушка должна получить большое наследство после одной из ее тетушек, то есть невеста вдвойне желанна. И это удовлетворило бы ее сына и семью мужа. Молодой Геркулес уже имел состояние. Что до самой Джорджианы, так ее интересовал характер девушки. А девушка была умной, доброй и веселой. И если кто и мог превратить ее сына в спокойного и счастливого мужчину, так именно она. Конечно, тогда оказалось бы, что двое ее детей вступили в брак с братом и сестрой, но вряд ли это кого-нибудь заинтересовало бы в такое время, когда разрешалось жениться на двоюродной сестре.

С приходом Геркулеса вся компания имела прекрасную возможность обсудить это с Элизой. Такой была программа Джорджианы на этот вечер.

Но было и еще кое-что. Всем захочется поговорить с почетным гостем, когда он явится. Но у Джорджианы имелись особые причины желать такого разговора. Потому что она хотела кое-что попросить у него. И это касалось ее семьи.

Проведя четверть часа в разговорах с разными родственниками, Фортунат заметил, что Геркулес стоит один, и обрадовался, поскольку хотел поговорить с молодым человеком наедине.

И хотя Фортунат был счастлив встретиться с приехавшим из Лондона внуком, на самом деле он почти не знал Геркулеса. И удивляться тут было нечему. В детстве Геркулес всегда был в компании других детей, а сам Фортунат, занимаясь делами имения в Уэксфорде, постоянно был в азъездах, а потому видел внука редко. Во время учебы в Дублине дед и бабушка тоже не часто с ним встречались. Тем более что у студентов своя особая жизнь. Фортунат прекрасно это знал. А потом молодому человеку захотелось как можно скорее завершить свое образование в Лондоне. Может быть, гадал Фортунат, этот юноша слегка нетерпелив?

— Нам так жаль, что мы редко тебя видели, дорогой мальчик, пока ты учился в Тринити, — приветливо начал Фортунат. — Уверен, там ты обзавелся хорошими друзьями. И наверное, раз-другой позволял себе кое-что, а? Выворачивал плащ наизнанку? Признайся, много ты окон разбил?

В Тринити-колледже училось много молодых джентльменов, отпрысков знатных семей, и потому, когда они устраивали шумные попойки (что случалось часто), руководство колледжа не слишком обращало на это внимание. А поскольку сыновья пэров должны были носить золотую тесьму на академических плащах, то они просто выворачивали эти плащи наизнанку, перед тем как начинали швырять камни в чье-то окно.

— Если окна и разбивали, не помню, чтобы кто-то их подсчитывал, — тихо ответил Геркулес.

На самом деле, хотя время от времени он и наблюдал за такими выходками, сам он ни одного окна не разбил.

— Ах, столица!.. — одобрительно произнес Фортунат. — Там особый дух. А Лондон… Тебе там нравится? Появились друзья? Ходите в театры или еще куда-нибудь?

— Бывает.

— А что нового о наших друзьях Шериданах?

Это было одним из обязательств, возложенных семьей на Геркулеса при его отъезде в Лондон: поддерживать дружбу с талантливой семьей Шеридан. После нескольких лет в Дублине, где Том Шеридан блестяще руководил театром «Смок-Элли», Том перебрался в Лондон, утвердился как педагог-теоретик и даже убедил короля Георга пожаловать ему приличный пенсион, чтобы продолжать составлять словарь разговорного английского языка с указанием произношения, над которым он продолжал и теперь работать. А его жена тем временем написала отличный роман, принесший им еще немного денег.

— Великий доктор Джонсон утверждает, что словарь Шеридана будет никуда не годным, — спокойно ответил Геркулес.

— Конечно утверждает! Он сам составляет словарь, вот и завидует, — ответил Фортунат. — А сын Тома? Молодой Ричард, он как? Вы ведь с ним примерно одних лет?

— Думаю, он моложе. Говорят, он уже написал какую-то пьесу.

Что-то в тоне Геркулеса заставляло предположить, что ему совсем не хочется иметь в качестве друзей семьи эту театральную и литературную публику.

— Его дед, доктор Шеридан, был весьма заметным человеком, ты же знаешь, — мягко заметил Фортунат. — Древний род. Раньше владели большей частью графства Каван. — Он решил все же сменить тему. — Много пьешь? — поинтересовался он.

— Очень умеренно, дедушка.

— Наверное, это и хорошо, — решил дед. — Ты должен был заметить, что половина джентльменов в Дублине страдает подагрой. Ужасная болезнь.

— В Лондоне тоже.

— Не сомневаюсь. Нас с братом она пощадила, но не могу пообещать, что вся семья имеет от нее защиту. Лучше быть поосторожнее. Но бутылочка-другая кларета по вечерам вряд ли может повредить мужчине, — рассудительно добавил он. — Полагаю, ты все же иногда напиваешься? — Он с легким беспокойством посмотрел на внука.

— Случается изредка.

— Это политика, — заявил Фортунат на основе опыта всей жизни. — Мужчине, который никогда не был пьяным, никто не станет доверять.

— Я это запомню.

— И еще. Ты знаешь, что через несколько лет мое место в парламенте освободится. Я ведь не стану снова выдвигать свою кандидатуру, а потому можешь рассчитывать на мое место.

До недавних пор выборы в ирландскую палату общин проводились лишь тогда, когда умирал очередной монарх. Это более чем устраивало членов парламента: заняв место, они могли оставаться на нем без тревог и расходов на выборы, пока либо они сами не умрут, либо монарх не скончается. И это устраивало правительство: если они убеждали кого-нибудь из членов парламента поддерживать их или подкупали его, им тоже незачем было беспокоиться, что этот человек вдруг проголосует против них в течение ближайших двадцати или тридцати лет. Но даже при великом древнем политическом застое Дублина XVIII века кое-что менялось. И теперь выборы проходили каждые восемь лет. Через пять лет, если, конечно, он прожил бы еще так долго, место старого Фортуната открылось бы для новых выборов.

— Надеюсь, ты получишь это место, мой мальчик. Для семьи полезно иметь представителей в обеих палатах. — Фортунат посмотрел на Геркулеса, проверяя, согласен ли тот с ним. — Хорошо. Ты увидишь, — продолжил он, — что парламент очень похож на какой-нибудь клуб. У нас могут быть разные мнения, но это не влияет на любезность в общении и на дружбу. Мы там все близки друг другу по духу. А в противном случае, — он снова бросил быстрый взгляд на неулыбчивого внука, — иначе ничего нельзя было бы добиться, видишь ли. — И повторил весьма твердо: — Ничего.

Что думал об этом его внук? Молодой человек вроде бы вполне с ним соглашался. Так почему же Фортунат испытывал легкую тревогу? Понимал ли этот двадцатидвухлетний юноша с таким решительным лицом ту традицию, наследником которой являлся? Наверняка должен был понимать. Мысли Фортуната вернулись к молодому Патрику. Да, вопрос религии. Католики. Это было важно.

— Поговаривают, знаешь ли, — продолжил Фортунат, — о новых законодательных инициативах, которые будут выдвинуты на следующей сессии. Ну, насчет того, чтобы дать католикам некоторые права собственности. Во всяком случае, о праве более продолжительной аренды. Веяние времени, Геркулес. Я бы не удивился, если бы через несколько лет — не в мое время, возможно, но определенно в твое — католики в Ирландии получили бы практически те же права, что и протестанты. В палате общин, да и в Дублинском замке, растет уверенность, что нам было бы лучше с поддержкой католиков.

Нет, старый джентльмен не принимал желаемое за действительное. Долгие мирные годы главенства протестантов, безусловно, не прогнали полностью старых страхов перед католицизмом, но сгладили остроту проблемы. И многих смущало то, что с достойными джентльменами вроде доктора Теренса Уолша или с солидными католическими торговцами в портах не следует обращаться как с равными.

Старый Фортунат улыбнулся:

— Однажды твой кузен Патрик займет место рядом с тобой, как равный тебе не только в семье, но и в общественной жизни. Это весьма порадовало бы моего дорогого отца. — (Геркулес вежливо склонил голову.) — Ну, осмелюсь предположить, ты уже достаточно долго меня слушал, — завершил свои наставления старый джентльмен. — Но мне приятно видеть твою дружбу с двоюродным братом. Ничего нет важнее семьи, мой мальчик.

И он наконец отпустил внука, предоставив развлекаться ему по своему усмотрению.

Однако несколько минут спустя он с удовольствием увидел, что Геркулес и Патрик о чем-то разговаривают.

Правда, их разговор был не совсем таким, как хотелось бы Фортунату. Геркулес просто хотел кое-что узнать у кузена.

— Ты знаешь человека по имени Джон Макгоуэн?

— Пожалуй. А что?

— Он недавно вступил в клуб, членом которого являюсь и я. «Олдермены Скиннерс-элли». Возможно, ты слышал о нем.

— Ну да.

Нужно отдать должное Геркулесу — он никогда не терял времени зря. Уже через несколько часов после приезда из Лондона он знал все дублинские новости и выяснил, что прямо на следующий день в этом клубе должна состояться встреча в память Вильгельма Оранского. Естественно, Патрик знал об этом клубе. Он был необычным явлением, поскольку на его собраниях смешивались представители всех классов общества… ну, если они были протестантами, конечно.

— Я думал, Макгоуэны — католики, — заявил Геркулес.

— В основном да, уверен.

— А именно этот — протестант, так говорят.

Неужели молодой Патрик заколебался?

— Макгоуэнов так много, — через мгновение ответил он. — И вполне возможно, кто-то из них стал протестантом.

— Этот — бакалейщик. Ты знаешь Джона Макгоуэна, бакалейщика?

Патрик нахмурился:

— Пожалуй, да. Вот только Макгоуэнов-бакалейщиков целое племя, видишь ли, и все они родня друг другу. Если об одном из них говорят, что он протестант… — Патрик пожал плечами. — Я бы не стал пытаться остановить его, если ты об этом.

— Хм… — пробурчал Геркулес и отошел.

И он все еще выглядел раздраженным, когда к нему подошла его мать.

— Тебе понравился разговор с дедом?

— Он думает, я должен помогать католикам. Добиваться для них таких же прав, как у нас.

— И ты будешь это делать?

Геркулес передернул плечами:

— Но зачем отказываться от преимуществ?

На это Джорджиана ничего не ответила, а лишь сказала:

— Идем поговорим с твоей сестрой Элизой.

Почетный гость приехал точно в назначенный час. Фортунат проводил его в большую гостиную, где собралась вся семья. Когда они вошли, все замолчали. Джорджиана, стоявшая рядом с Геркулесом, внимательно всмотрелась в гостя.

Это была прелюбопытная фигура. Пожилой человек в коричневом камзоле из домотканой материи. Он носил чулки и башмаки с пряжками, но парика на нем не было. Вокруг лысой макушки висели длинные пряди седых волос. На носу сидели очки с узкими стеклами, поверх которых он благодушно смотрел на собравшихся. Что за милый старик, подумала Джорджиана.

Мистер Бенджамин Франклин впервые приехал в Ирландию.

Фортунат провел его по гостиной, представляя членов семьи, а американец пожимал руки или склонял белую голову в самой простой и приятной манере, какую только можно было вообразить. Но Джорджиана повидала достаточно общественных деятелей, чтобы заметить: эти добрые старые глаза были также и чрезвычайно внимательны. А когда американец дошел до нее и его взгляд восторженно вспыхнул при виде ее декольте, Джорджиана улыбнулась себе под нос и пришла к выводу: этот умный старик совсем не так мил и прост, как прикидывается. Но он первоклассный актер.

— Мистер Франклин уже побывал в палате общин, и его пригласили участвовать в дебатах. Там я с ним и познакомился, — сообщил Фортунат. — Ну а о цели его приезда в Ирландию он сам расскажет немного позже.

Около четверти часа Франклин разговаривал с разными гостями и с удовольствием отвечал на вопросы. Да, он был членом законодательного собрания Филадельфии. Действительно, он родился в Бостоне. Сейчас он приезжал в Лондон по текущим делам, но раньше много лет жил в Лондоне и весьма любит этот город.

Но через некоторое время Фортунат отвел его в конец гостиной, откуда Франклин мог обратиться ко всем сразу.

Заговорил американец просто и дружелюбно. Он приехал в Ирландию, объяснил он, потому что уверен: здесь ситуация весьма похожа на ту, что сложилась в американских колониях.

— У нас есть свой законодательный орган, как и у вас, но он не имеет такой власти, какую мы, как простые свободные люди, считаем разумной. Мы можем решать местные вопросы, но важные решения принимаются в Лондоне людьми, которых мы никогда не видели. В наших городах Лондон расквартировывает войска. Нами управляют чиновники, назначенные Лондоном, и Лондон платит им, а значит, мы над ними не властны. Нашу торговлю ограничивает Лондон. И Лондон контролирует наш денежный оборот и облагает нелепыми налогами. И хотя лондонский парламент распоряжается нашей жизнью, у нас нет там представителя. Мы подданные короля, но с нами обращаются как с низшими. Мы свободные люди, но мы не свободны. И потому я должен сказать: хотя большинство жителей американских колоний верны трону, они тем не менее ищут возможности изменить эти условия в лучшую сторону. И цель моего визита в Лондон, — продолжил он, — добиться уступок в этих вопросах. Я надеюсь, если мы в Америке и те люди в ирландском парламенте, кто желает сходных перемен, будем действовать вместе, то сможем больше рассчитывать на достойное обращение. Ведь если американские колонисты не получат удовлетворения, — серьезно закончил он, — то я и предположить не могу, какие неприятности за этим последуют.

Эту речь слушатели встретили по-разному, но Фортунат согласно кивал.

— Та партия в ирландском парламенте, что добивается сходных перемен, а я частенько с ними соглашаюсь, по праву называет себя патриотами, — заявил он. — Они тверды в своей преданности короне, но они в равной мере любят и свою родную землю. Вы найдете в Ирландии много друзей, сэр.

В этот момент вежливо вмешался лорд Маунтуолш.

— То, что сказал мой отец, верно, однако разве не правда и то, что вы уже готовы предпринимать действия, направленные против Британии, чтобы добиться своего? — спросил он. — Как вы это расцениваете?

— Мы отказались покупать британские товары и в результате добились отмены некоторых несправедливых налогов, — ответил Франклин. — Теперь мы снова привозим товары из Британии. Разве это не справедливо? Мне кажется, да.

— И на самом деле, — заметил Фортунат, — это как раз то, что советовал Ирландии настоятель Свифт еще пятьдесят лет назад. — Он заметил, как нахмурился его внук. — Геркулес, — окликнул он его, — у тебя есть какой-то вопрос к мистеру Франклину?

Хотя было ясно, что Геркулес предпочел бы остаться в стороне, Фортунат с удовольствием увидел, как его внук отреагировал по-мужски.

— Правительство в Лондоне не согласилось бы с тем, что американские колонии никак не представлены, — сказал он. — И сам король, и члены британского парламента, которые всегда проявляют интерес к Америке, и есть ваши представители. Как вы ответите на это?

— Именно это они и говорят: у нас нет избранного представителя в Лондоне, но у нас есть, благодаря их доброте, некое виртуальное представительство, — ответил Франклин, энергично кивнув. — Очень милая идея. Но если мы это позволяем, то разрешите сделать некое предложение. — Его старые глаза сверкнули. — Если мы примем это виртуальное представительство, то, вместо того чтобы нам самим платить налоги, мы позволим англичанам платить за нас и назовем это виртуальным налогообложением.

Все рассмеялись — все, кроме Геркулеса.

— Мы услышали о вполне лояльных намерениях колоний, — настойчиво заговорил он. — И в то же время вы намекаете, что, если ваши требования не будут услышаны, вы можете предпринять определенные действия. Вы имеете в виду бунт?

— Боже упаси! — решительно возразил Франклин, но по выражению лица Геркулеса было понятно: он не совсем поверил, а потому, чтобы избежать ссоры, Франклин легко продолжил: — Я также надеюсь на то, что наше положение хорошо поймут в Ирландии, ведь между нашими народами существуют невероятно тесные связи. Вы ведь знаете, в Америке уже давно существует огромная коммуна ульстерских пресвитерианцев. Но при этом на каждых пять пресвитерианцев, как я подсчитал, приходится еще по меньшей мере два ирландских католика… В Америке люди вольны следовать любой религии без каких-либо ограничений. — Он коротко улыбнулся Теренсу Уолшу и его семье. — А если сложить вместе тех и других, то можно не сомневаться: каждый второй в американской колонии приехал с этого острова. Поэтому мы смотрим на вас как на свою семью. — Франклин снова улыбнулся, на этот раз всем.

Эта примечательная справка была принята с удивленным гулом.

— Значит, если там начнется восстание, то оно будет ирландским, — пробормотал Геркулес, но, к счастью, его никто не услышал, кроме матери.

После этого общество разбилось на группы, и люди стали подходить к Франклину, а тот любезно говорил со всеми. Джорджиана немного выждала, а потом подошла к великому человеку, который как раз беседовал с Дойлом.